Агафья. Последний Завет

Она не просто говорила. Она посылала кошке тот же успокаивающий импульс, что и котенку Боне. Ощущение безопасной печки, теплых рук, полной миски.

Трехцветная кошка медленно поднялась, подошла к решетке и ткнулась головой в протянутые пальцы Агафьи. Громкое, довольное мурлыканье заполнило пространство вокруг.

Катя, наблюдая за этим, молчала.

– Пойдемте, – наконец сказала она. – Там есть один… сложный случай.

Она привела Агафью в отдельный, изолированный вольер в конце коридора. Оттуда не доносилось лая. Только низкое, непрерывное рычание, похожее на отдаленный гром.

В полумраке вольера, в самом углу, сидел пес. Огромный, черный, с мощными лапами и короткой шерстью, покрытый множеством шрамов. На его морде застыла маска ненависти и страха. Он смотрел на них горящими желтыми глазами, и его рычание усиливалось.

– Это Буч, – тихо сказала Катя. – Его нашли у ринга бойцовых собак. Он… он не доверяет людям. Никому. Мы его кормим, но подойти не можем. Уже два месяца. Придется… – она не договорила, но Агафья поняла. Придется усыпить.

Агафья смотрела на пса. И видела не монстра. Она видела боль. Дикую, всепоглощающую, как тот пожар, что принес ее сюда. Она чувствовала ее – острую, колючую, как тысячи иголок. Предательство. Боль. Страх. И снова боль.

Она сделала шаг к вольеру.

– Бабушка, нет! – резко схватила ее за руку Катя. – Он опасен! Он порвет заграждение!

– Он не опасен, – спокойно ответила Агафья. – Он напуган.

Она подошла к самой решетке. Рычание Буча переросло в яростный лай. Он бросился вперед, ударился грудью о прутья, отскакивая с оскаленной пастью.

Агафья не отпрянула. Она присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Она не смотрела ему в глаза – прямой взгляд для зверя вызов. Она смотрела куда-то в сторону, оставаясь в его поле зрения.

– Знаю, знаю, милок, – заговорила она тихим, напевным голосом. – Жгут тебя, рвут… Люди-то, люди… Не люди это были, а исчадия. А ты зачем их слушал? А? Зачем доверял?

Она закрыла глаза и перестала сопротивляться потоку. Она позволила его боли войти в себя. Старая, как мир, боль преданного зверя. И стала отвечать ему. Не словами. Образами.

Тихий вечер. Миска с едой. Рука, которая не бьет, а гладит. Безопасное место для сна. Она посылала ему картины не прошлого, а возможного будущего. Она «рассказывала» ему историю о другом человеке. О Кате. О той, что лечит, а не калечит.

Лай стих. Рычание стало тише, перешло в настороженное ворчание. Буч не понимал, что происходит. Эта двуногая не пахнет страхом. Она пахнет… тишиной. И чем-то старым, дремучим, как лес у реки.

Агафья медленно, очень медленно протянула руку к решетке. Ладонью вверх. Пустую.

– Видишь? Ничего нет. Никакой обиды.

Катя замерла в ужасе, готовая в любой момент броситься на помощь.

Буч смотрел на руку. Его могучие челюсти сжимались и разжимались. Он снова зарычал, но уже без прежней ярости. С недоверием. С вопросом.

Агафья сидела не двигаясь. Минута. Другая.

И тогда огромный пес, весь израненный жизнью, сделал шаг вперед. Потом еще один. Он медленно, будто боясь спугнуть сам себя, приблизил свою морду к решетке и коснулся носом ее ладони.

Холодный, влажный нос дотронулся до кожи.

В тот же миг рычание прекратилось. Буч тяжело вздохнул, и все его тело, бывшее до этого сжатой пружиной, обмякло. Он сел, уставившись на Агафью с немым вопросом в глазах.

Агафья убрала руку и медленно встала. Колени хрустели от непривычной позы.

– Теперь можно, – тихо сказала она Кате. – Теперь он тебя подпустит. Не сразу… Но подпустит. Душу свою он мне показал. Вся она в шрамах. Но живая. Очень даже живая.

Катя стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на Буча, который уже не бросался на решетку, а просто сидел, тяжело дыша, и на старуху, которая вытерла ладонь о свою новую кофту.

– Как… – начала Катя, но голос ее сорвался.

– Никак, – перебила ее Агафья. – Просто слушала. А он – говорить стал. Вот и весь разговор.

Она повернулась и пошла обратно по коридору, к кошачьим клеткам, к своим «малым силам». У нее была работа.

А Катя еще долго стояла перед вольером Буча, пытаясь понять, что же только что произошло, и чувствуя, как в ее усталом, циничном сердце прорастает странный, давно забытый росток – росток надежды.

Глава 5

Сосед и ворчун

Тишину Катиной квартиры нарушал только мерный гул холодильника да тихое постукивание по клавишам – Катя заполняла электронные карты питомцев из приюта. Агафья сидела на кухне, заворожено глядя на маленький экран телефона, который девушка оставила на столе «на всякий случай». Вдруг устройство ожило, задрожало и заиграло назойливую, веселую мелодию. На экране возникла картинка – фотография улыбающегося молодого человека.

Агафья отшатнулась, как от гадюки.

– Ведьма… Говорящая карточка! – прошептала она, крестя воздух.

Катя, услышав шум, вышла из комнаты и, увидев испуганное лицо старухи, рассмеялась.

– Это не ведьма, бабушка, это Звонок. Видите, пальцем по зеленой кнопке проведите.

Агафья с опалой ткнула в подсвеченный экран. Мелодия смолкла.

– И где сей молодец? Заперт в карточке?

– Нет, он просто… далеко. Хочет поговорить.

– Колдовство, – мрачно заключила Агафья. – Бездушное. Раньше письмо писали, в нем душа была. А это… пустая болтовня.

Катя снова засмеялась и вернулась к работе. Агафья же, оставшись на кухне, почувствовала знакомое щемящее чувство – одиночество. Да, здесь тепло, сытно и безопасно. Но она была как та самая трехцветная кошка в клетке – отрезанная от своего мира, от своего неба, от своих запахов.

Ее размышления прервал новый звук. Сначала приглушенный, потом нарастающий. Словно кто-то бил полено о полено. Туки-туки-тук. И потом – тихий, жалобный визг.

Агафья насторожилась. Она закрыла глаза, отбросив суеверный страх перед техникой, и настроилась на звук, как настраивалась на шум леса или на голос реки. Она искала ту самую тонкую ниточку, что связывала ее со всем живым.

И нашла. Это была боль. Острая, колючая, пронизанная страхом. Не человеческая. Собачья.

Визг повторился, на этот раз громче, и тут же раздался грубый мужской окрик:

– Молчать, тварь! Я тебе покажу!

Агафья встала. Лицо ее стало суровым, как у старосты перед сбором подати. Она вышла в коридор и прислушалась. Звуки доносились из-за стены, из соседней квартиры.

В этот момент из своей комнаты вышла Катя, с наушниками на шее.

– Опять этот Аркадий своего Шарика мучает, – с отвращением сказала она, снимая наушники. – Вечно он на него орет. Говорит, тот лает. А какой от него лай? Писк один.

– А часто он его… наказывает? – тихо спросила Агафья.

– Догадываюсь, что часто. Говорили ему, так он дверь чуть не в лицо захлопывает. «Мое имущество, что хочу, то и делаю». – Катя махнула рукой. – Ничего не поделаешь.

– Ничего? – переспросила Агафья, и в ее глазах вспыхнули те самые угольки, что видел Шарик. – Нет, детка. Такой правды не бывает.

Она повернулась и пошла в свою комнату, к дивану. Но не для того, чтобы лечь. Она села на пол, скрестив по-старушечьи ноги, и уперла ладони в скрипящие половицы.

– Медуница, – позвала она Катю. – Не мешай мне сейчас. Иди, работай свою работу.

Катя хотела что-то спросить, но увидела выражение лица Агафьи и, пожав плечами, ушла. Агафья закрыла глаза. Она искала не собаку. Она искала домового.

Она посылала тихий, настойчивый зов вглубь дома, в его старую, бетонную душу. Она искала того, кто должен хранить покой здесь, между этими стенами.

И он откликнулся. Слабый, сонный, неохотный. Образ в ее сознании был туманным – маленький, серый, пыльный комочек, свернувшийся где-то в щели между перекрытиями.

– Слышь, хозяин, – мысленно обратилась к нему Агафья. – Слышь, как за твоей стеной обиду творят? Живу твою терзают. А ты спишь?

Клубок – она тут же дала ему это имя – проявился четче. Он был недоволен, что его потревожили.

«Не мое дело. Люди. Они всегда шумят».

– А твое дело какое? – мысленно прикрикнула на него Агафья. – Дом хранить! А разве тот пес – не часть дома? Разве его боль – не трещина в твоих стенах? Смотри, как от его страха весь дом сжимается!

Она послала ему то, что чувствовала сама – сгусток страха и боли от соседней квартиры. Клубок екнул и зашевелился.

«Мешает… спать…»

– Вот и иди, скажи тому человеку, что мешает! – приказала Агафья. – Или ты совсем обленился, хранитель?

Она чувствовала, как дух нехотя поддается ее воле. Он был слаб, его давно никто не подкармливал, не уважал. Но авторитет Агафьи, ее древняя, как сам камень, сила, заставила его повиноваться.

В тот вечер Аркадий, вернувшись с работы, не смог включить свет. Ключ не поворачивался в замке. Когда он, ругаясь, все же вошел в квартиру, его ждал сюрприз. Из крана на кухне то шел кипяток, то ледяная вода. Телевизор самопроизвольно включался на полную громкость посреди ночи. А самое страшное – ему начало казаться, что из углов на него смотрят. Невидимые, но очень злые глаза.

На следующее утро Катя, выходя за почтой, увидела его у лифта. Он был бледен и нервно курил.

– У вас все нормально? – вежливо поинтересовалась она.

– Да нет, фигня… – он мотнул головой. – Кошмары какие-то. Техника глючит. Чувствую, меня кто-то ненавидит. Наверное, и давление еще.

В это время из квартиры Кати вышла Агафья, одетая в свои новые, мягкие штаны. Она остановилась и уставилась на Аркадия своим пронзительным, ясным взглядом.

– Это не давление, милок, – тихо и четко сказала она. – Это дом не любит, когда в нем души тварей живых терзают. Он же все чувствует. И стены, и пол. И дух домашний. Обидели его чем-то сильно.

Аркадий остолбенел с сигаретой в руке. Он смотрел на старуху, и по его лицу ползла медленная, тяжелая краска. Он что-то пробормотал и, не докурив, бросился к своей двери.

Катя смотрела на Агафью с широко раскрытыми глазами.

– Бабушка… это вы?

– Я? – Агафья невинно подняла бровь. – Я всего лишь старуха, слова говорю. А дом… он сам за себя постоять может. Если ему, нутка, помочь вспомнить.

В тот же день Аркадий, к изумлению Кати, привел своего Шарика в ветклинику, где она работала. Пес, худой и запуганный, жался к стене.

– Посмотрите его, – буркнул Аркадий, избегая смотреть Кате в глаза. – Вдруг что… не так.

Когда Катя вечером рассказала об этом Агафье, та лишь кивнула, помешивая деревянной ложкой кашу на плите.

– Ничего, медуница. Исправится человек. Не сразу, но исправится. Главное – боль его дух домашний услышал. А уж раз услышал – не забудет.

Она подошла к розетке, от которой тянулся шнур к чайнику, и погладила шершавой ладонью стену рядом с ней.

– Молодец, Клубок. Выстоял. На, – она положила на блюдце рядом с плинтусом крошечную горсточку каши. – Подкрепись, хранитель.

И ей показалось, что где-то в глубине стены кто-то тихо и довольно мурлыкнул.

Отлично.

Глава 6

Сеть и пропавший мальчик

Воздух в приюте «Лапа надежды» за последние несколько дней изменился. Тревожный лай сменился более спокойным, будничным гомоном. Собаки меньше метались по вольерам, а кошки чаще сидели у решеток, ожидая, когда к ним подойдет странная старуха с тихим голосом и теплыми руками.

Агафья стала своим человеком. Она часами могла сидеть у клеток, не говоря ни слова, просто находясь рядом. Катя с изумлением заметила, что самые пугливые и агрессивные животные начинали успокаиваться в ее присутствии.

– Они вас чувствуют, – как-то раз сказала Катя, наблюдая, как Агафья гладит трехцветную кошку, ту самую, что первой к ней потянулась. – Будто вы излучаете какое-то поле спокойствия.

– Не я, нутка, – отозвалась Агафья, не отрывая взгляда от кошки. – Это они мне свою тишину дают. А я ей делюсь.

В тот день Катя была особенно взволнована. По маленькому экрану ее телефона ползли срочные новости. В городе пропал ребенок. Мальчик пяти лет, Артем, ушел из детского сада во время прогулки и не вернулся. Прошло уже шесть часов.

– Боже, уже вечер, скоро стемнеет, а температура падает… – Катя бегала по приюту, не в силах сосредоточиться на работе. – Полиция ищет, волонтеры… Но его до сих пор нет!

Агафья наблюдала за ней, ее лицо было невозмутимым, но глаза стали острыми, внимательными. Она подошла к окну, выходившему на пустырь за забором приюта. Там, в высокой траве, копошились бездомные кошки – часть той самой невидимой сети, что опутала город.

– Медуница, – позвала Агафья. – У тебя есть вещь мальчонки? Та, что от него пахнет.

Катя остановилась, смотря на нее с недоумением.

– Вещь? Нет… А зачем?

– Жаль, – покачала головой Агафья. – По запаху искать легче.

Она снова повернулась к окну и закрыла глаза. Катя хотела что-то сказать, но замерла, увидев выражение ее лица – будто старуха к чему-то прислушивалась. Но в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь привычным гулом вентиляции.

Агафья не слушала ушами. Она слушала душой. Она обращалась к сети – к тысячам бездомных котов, бродячих собак, птиц на чердаках, даже к мышам в подвалах. Она не искала мальчика. Она искала новость о нем. Шепот улиц, переходящий из уст в уста в мире, невидимом для людей.

Она посылала им образ – образ маленького, испуганного человеческого детеныша. И ждала отклика.

Сначала ничего. Только обрывки мыслей о еде, о тепле, о страхе перед людьми. Потом… что-то прояснилось. От нескольких кошек, обитавших в районе старых гаражей на окраине, пришел одинаковый сигнал. Странный щенок. Плачет. Сидит в железной норе. Не подходит.

– Железная нора… – вслух проговорила Агафья. – На окраине. Где старые колесницы стоят.

Катя смотрела на нее, не понимая.

– Какие колесницы? О чем вы?

– Гаражы, – перевела Агафья, открывая глаза. – В норе железной укрылся, аки зверь лесной. Страхом объятый пребывает.

– Как вы… – Катя не закончила фразу. Она уже перестала удивляться. – Я сейчас позвоню в полицию, скажу!

– Скажи, – кивнула Агафья. – А я… пойду.

– Куда? Бабушка, там же далеко! И темнеет!

– Меня проводят, – коротко сказала Агафья и, накинув свой старенький платок, вышла из приюта.

Она шла, не глядя на улицы, не читая знаков. Она шла, повинуясь внутреннему компасу, тому самому слабому, но настойчивому импульсу, что тянул ее вперед. И город отвечал ей. Из-за угла показывалась кошка, пробегала вперед и скрывалась, указывая путь. С крыши доносился вороний крик, подтверждающий направление. Это было похоже на гигантскую игру в горячо-холодно, где всем миром управляли звери и птицы.

Она вышла к массиву старых советских гаражей. Место было заброшенным, темным и пугающим. Ветер гулял между ржавыми воротами, гремя какими-то железяками.

Импульс стал сильнее. Страх. Холод. Одиночество.

Агафья остановилась, закрыла глаза, пытаясь точнее определить источник. И тут она услышала. Не ушами, а всем своим существом. Тихий, прерывистый детский плач. Он доносился из-под земли.

Она подошла к одному из гаражей. Ворота были заперты, но в углу зияла дыра в полу, ведущая в технический колодец или подвал. Рядом сидел тощий рыжий кот и вылизывал лапу.

– Здесь? – тихо спросила его Агафья.

Кот поднял на нее глаза, лениво потянулся и, словно делая одолжение, спрыгнул в дыру. Агафья, кряхтя, опустилась на колени и заглянула внутрь. Внизу, в темноте, сидел маленький мальчик, обняв колени. Он поднял заплаканное лицо, испуганно глядя на нее.

– Не бойся, сокол, – ласково сказала Агафья. – Бабушка пришла. Выходи ко мне.

– Я… я заблудился, – всхлипнул мальчик.

– Знаю, знаю. Выходи, выведу.

Пока мальчик, подгоняемый рыжим котом, выползал из норы, Агафья услышала вдали сирены. Скоро сюда приедут люди Кати и полиция.

Мальчик вылез, весь в пыли, и вцепился в ее руку. Рыжик, сделав свое дело, с достоинством удалился.

– А тебя как звать? – спросил мальчик, глядя на Агафью большими глазами.

– Агафья. А тебя?

– Артем.

Она гладила его по голове, чувствуя, как его страх постепенно утихает, сменяясь облегчением. И в этот момент она получила последний, самый сильный сигнал от сети. Не образ, а чистое чувство. Одобрение. Уважение.

Полицейские машины остановились на площадке перед гаражами. Катя, выпрыгнув из одной из них, увидела Агафью, сидевшую на старом ржавом колесе. На ее коленях спал маленький Артем, укутанный в платок.

Катя подбежала к ним, и слезы текли по ее лицу.

– Вы его нашли… Вы его нашли…

– Не я, – как всегда, ответила Агафья, глядя куда-то в темноту, где мелькнул рыжий хвост. – Малые силы помогли. Они город сторожат. Людям только надо научиться их слушать.

Новость о старухе, нашедшей пропавшего ребенка с помощью кошек, облетела город, как лесной пожар. Одни восприняли это как странную историю, другие – как чудо. Но для города, его невидимой души, это стало важным событием. Напоминанием.