Агафья. Последний Завет

Виктор Стягъ

Агафья. Последний Завет

Эта книга – от сердца.

Посвящается тем, кто не умеет пройти мимо боли. 

 Кто спасает, когда другие отворачиваются.

Кто жертвует покоем, силами, последними копейками – ради чужой жизни.

Вас унижают. Высмеивают. Порой преследуют.

Но вы всё равно идёте – потому что иначе нельзя.

Вы храните в мире тепло, что не даёт холоду и злобе погасить свет.

Пока вы есть – мир ещё можно спасти.

Да хранит вас тот Свет, что вы тихо несёте в сердце.

Пролог

Белоград. Лето от Сотворения Мира 6981-го, по-ихнему – 1473-й от Рождества Христова.

Ветер был первым, кто почуял беду. Он принес с реки не свежесть, а едкий, колючий запах гари. Птицы смолкли разом, будто по команде невидимого воеводы. Потом завыли собаки, и тогда Агафья, сидевшая на завалинке своей курной избы с пучком зверобоя в руках, подняла голову.

– Не к добру, – прошептала она, и морщинистое лицо ее стало похоже на высохшую грушу.

Небо на западе, над княжьими хоромами, почернело, а затем прорезалось багровым заревом. Не просто огонь – пожар. Хозяйский, злой, того и гляди перекинется на весь посад. Уже слышались первые колокольные набаты, сливаясь с криками людей и треском пожираемого дерева.

Агафья не бросилась, как другие, тушить свое добро. У нее его было не много – изба да грядки с целебными травами. Бежала она, припадая на больную ногу, к старому сараю на окраине, что стоял, покосившись, у самого леса. Там, в щелях между прогнивших бревен, ютилось ее главное богатство – бездомные кошки, те, кого она звала – малыми силами, – последним доверьем земли.

Воздух становился густым и обжигающим. Искры, словно огненные мухи, кружились в мареве. Сарай стоял на пути огня. Пламя уже лизало соседний забор, пожирая сухую солому.

Сердце Агафьи сжалось в холодный ком. Она распахнула скрипучую дверь. Внутри, в полумраке, светились десятки испуганных глаз. Слышалось тревожное мурлыканье, шипение. Они чуяли смерть.

– Не бывать тому! – крикнула она, и голос ее, обычно тихий и хриплый, зазвенел сталью. – Не отдам я вас, детушки!

Мыслей не было. Была лишь древняя, как сам мир, память тела и души. Она была бабкой-кормилицей, а значит, и ведуньей, и ворожеей, и знахаркой. Ее прабабка шептала заговоры, а прапрабабка водилась с домовыми. Сила эта была не для битв или богатств, а для защиты жизни, самой что ни на есть малой.

Агафья повернулась спиной к надвигающемуся огню и побежала, не чувствуя ни возраста, ни хромоты, к Святому Дубу на краю леса. Дерево было старое, могучие ветви его простирались над землей, как руки, благословляющие или защищающие.

Она упала на колени у самых корней, вжала ладони в прохладную, влажную землю.

– Внемлите! – закричала она, обращаясь не к Богу, а к чему-то более древнему. – Внемлите, духи леса да поля, ветра быстрого да воды тихой! Внемлите, пращуры мои, в земле сырой лежащие!

Голос ее срывался, но сила изливалась потоком. Она чувствовала, как земля под коленями начинает слабо пульсировать в ответ.

– Вот вам моя жизнь, вся, без остатка! Возьмите! Но уведите беду от чад моих бессловесных! Отверните лихо огненное! Закройте их своим крышком незримым!

Она рвала на себе платок, ровно, без счета, выкрикивая слова заговора, рожденные не в книгах, а в самой крови ее рода. Она отдавала свою нить, связывающую ее с этим местом, с этим временем. Отдавала за жизнь тех, кто не мог попросить о помощи.

И мир ответил.

Ветер, что гнал огонь на сарай, вдруг крутанулся на месте, завихрился и ударил в сторону, снося поленницу дров. Воздух над сараем застыл, стал плотным, словно стеклянным. Пламя, лизнувшее крышу, отхлынуло, будто обжегшись.

Агафья чувствовала, как уходит из нее тепло. Силы покидали старое тело. Последнее, что она увидела, – это чистое небо, внезапно открывшееся сквозь дым, и ослепительную молнию, что рассекла его прямо над ее головой. Не грохот, а оглушительный тихий хлопок. И провал. Пустота.

Она не умерла. Она разорвала свою нить. И упала – в никуда.

Глава 1

Демоническая комната

Первым пришло сознание холода. Не знакомого, промозглого холода русской избы поутру, а сырого, каменного, лишенного жизни. Он просачивался сквозь тонкую холстину поневы, въедался в кости. Агафья пошевелилась, и ее спину пронзила тупая боль – не старостная ломота, а след от чего-то твердого и ребристого, на чем она лежала.

Она открыла глаза. Темнота была не ночной, деревенской, живой и поющей сверчками. Эта – глухая, гнетущая, пахнущая плесенью, пылью и чем-то кислым, незнакомым.

– Господи помилуй… Где сие место? – прошептала она, и голос ее, хриплый от дыма, разнесся гулким эхом.

Она провела ладонью по полу. Гладкий, холодный, как лед, но не лед. Камень? Но до того ровный, что и мыслить невозможно. Ни соломинки, ни щепки.

С трудом поднявшись, она прислонилась к стене. Такая же гладкая, холодная. И тут ее пальцы наткнулись на нечто – ребристый выступ, похожий на сучок, но железный. Она машинально дернула его.

Раздался щелчок, и ее ослепило.

Не свет лучины или свечи, не трепетное пламя очага. Ровный, холодный, бездушный свет хлынул с потолка, заливая все вокруг. Агафья ахнула, зажмурилась. Когда она осмелилась открыть глаза, то едва не лишилась чувств.

Она стояла в крошечной комнате без окон. Стены были из того же серого, гладкого камня. В углу лежали странные тряпки, пахнущие химией. Но самое жуткое было перед ней – в стене зияло прямоугольное отверстие, закрытое решеткой, а из него доносился глухой, настойчивый гул, будто где-то близко ревел невиданный зверь.

– Печь… демоническая печь, – с ужасом подумала она, отползая.

Ее взгляд упал на единственную дверь – тяжелую, металлическую, без щелей. Она подползла к ней, нащупала холодную железную скобу. Дернула. Не поддалась. Толкнула. Та же неподвижность.

Сердце заколотилось в груди, как перепуганная птица. Ее, Агафью, знавшую всякую тварь земную и небесную, заперли. В каменном мешке. В плену у неведомой силы.

– Выйти… Надо выйти… Воздуху… – зашептала она, чувствуя, как паника подступает к горлу.

Она стала обшаривать стены, трясясь от холода и страха. И снова ее пальцы нашли на стене у двери еще одну диковинку – гладкую, белую пластинку с единственной черной кнопкой. Ничего не соображая, отчаявшись, она нажала на нее пальцем.

Раздался негромкий звонок где-то снаружи. Агафья отпрянула. Прошло несколько томительных мгновений. И вдруг – скрежет железа, лязг. Дверь с шипением, сама собой, отъехала в сторону.

Агафья остолбенела, вжавшись в стену. Перед ней был не знакомый двор, не улица, а еще одна комната – маленькая, пустая, с глухими стенами. Она выглядела такой же каменной ловушкой.

И тут дверь позади нее с тем же шипением захлопнулась.

Она снова была в заточении. Но в новом.

– Колдовство…, – выдохнула она.

Внезапно ее новую темницу пронзил странный звук – нарастающий гул, будто десятки каменных жерновов начали вращаться разом. Стены поплыли. Нет, не стены. Комната. Вся комната плавно, с мягким гулом, поехала вверх.

Агафья вскрикнула и упала на колени, вцепившись в ребристый пол. Земля уходила из-под ног в самом прямом смысле. Ее тошнило от непривычного движения, в ушах звенело. Это было страшнее любого лесного духа. Это была бездушная, механическая мощь, не поддающаяся ни заговорам, ни мольбам.

Движение прекратилось так же внезапно, как и началось. Снова шипение, и дверь отъехала.

Агафья, не помня себя, выползла наружу, падая на какой-то мягкий, ворсистый ковер. Воздух здесь был другим – теплым, пахнущим чем-то искусственным.

Перед ней открылся длинный, ярко освещенный коридор с множеством одинаковых дверей. С потолка лился тот же бездушный свет. Где-то вдали играла странная, назойливая музыка.

Она подняла голову. И застыла.

Напротив, на стене, висело огромное, в рост человека, зеркало в золоченой раме. Агафья увидела в нем старуху – испуганную, с выпавшими из-под платка седыми прядями, в грязной, порванной поневе и закопченной рубахе. Лицо в саже, глаза дикие, полные ужаса.

Это была она.

Но вокруг, в отражении, был не Белоград. Чистые, гладкие стены. Яркий, ровный свет. Ничего знакомого. Ничего живого.

– Сон… Лихой сон…, – простонала она, закрывая лицо руками.

Но холод пола под коленями и резкая боль в спине были слишком реальны. Это не был сон. Это было что-то похуже.

Она была в аду. В аду из стекла, стали и бездушного камня. И ей предстояло найти из него выход.

Глава 2

Говорящая ведьма и малые силы

Воздух в коридоре был неподвижным и спертым. Агафья, опираясь на стену, поднялась на ноги. Колени дрожали, подкашиваясь не столько от слабости, сколько от охватившего ее животного ужаса перед этим бездушным местом. Она потрогала стену – гладкие, прохладные обои, ни единой шероховатости. Ничего живого.

– Надо итить… Итить, покуда не пришли хозяева сего пекла, – прошептала она сама себе, заставляя ноги двигаться.

Она побрела по коридору, прижимаясь к стене. Из-за одной из дверей доносились приглушенные голоса и странные, ритмичные звуки, похожие на стук гигантского деревянного ложкаря. Агафья замерла, прислушалась. Голоса были спокойными, бытовыми. Не демоническими. Это слегка ободрило ее.

В конце коридора виднелась еще одна дверь, но не металлическая, а стеклянная, за которой угадывалось пространство побольше. Она рванулась к ней, но дверь не поддавалась. Агафья с силой толкнула ее плечом – безуспешно.

– Заперто… Все заперто…

Вдруг позади нее раздался щелчок, и одна из дверей в коридоре открылась. Вышел человек. Мужчина в нелепых коротких портках и яркой рубахе, на глаза у него были надвинуты темные стеклышки. Он что-то бормотал себе под нос, уставившись в маленькую сверкающую плитку в своей руке.

Агафья вжалась в стену, затаив дыхание, ожидая, что он сейчас превратится в чудище или бросится на нее. Но мужчина, не глядя по сторонам, прошел мимо, сунул руку в карман, достал какой-то брелок, нажал на него. Стеклянная дверь впереди издала тихий щелчок и отъехала в сторону. Мужчина вышел.

Сердце Агафьи заколотилось с новой силой. Выход! Она рванулась вперед, подхватив подол своей поневы, и проскочила в проем, едва не зажатая снова сомкнувшимися створками.

Она очутилась в просторном, ярко освещенном помещении. Пол был скользким и блестящим, под ногами отдавался гулкий звук ее босых ступней. В воздухе витал странный, химический запах, смешанный с ароматом чего-то печеного. Но самое главное – вдалеке, сквозь огромные прозрачные стены, она увидела улицу. Настоящую улицу, с асфальтом, фонарями и темным вечерним небом.

Облегчение хлынуло на нее такой волной, что она на мгновение закрыла глаза. Она не в аду. Она где-то в другом городе. Странном, чужом, но все – же в мире людей.

Ее размышления прервал резкий, пронзительный звук. Агафья вздрогнула и увидела, как из-за угла выскочило маленькое, юркое существо на четырех колесах, испуская вой сирены и мигая синим огнем. Она отшатнулась, прижавшись к холодной стене. Это была не повозка, не телега. Это был металлический зверь, рычащий и сверкающий глазами.

– Господи, царство какое…, – простонала она, глядя, как – зверь пронесся мимо и скрылся в потоке других, таких же, но более тихих и разноцветных.

Она поняла, что просто так по этой улице не пройти. Все здесь было направлено на то, чтобы ее раздавить, оглушить, ослепить. Она заметила людей – они шли быстрыми, решительными шагами, уткнувшись в те же сверкающие плитки, что и мужчина в коридоре. Никто не смотрел по сторонам. Никто не видел друг друга. Они были как заколдованные, ходячие мертвецы в ярких одеждах.

Агафья почувствовала приступ одиночества, острее любого голода. Она была незваным призраком в этом стремительном, грохочущем мире.

И тут ее взгляд упал на маленький, темный переулок между двумя высокими зданиями напротив. Там, в тени, копошилась знакомая тень. Кошка.

Бездомная, худая, с облезлой шерстью. Она рылась в мусорном мешке, вывалившемся из железного ящика.

К Агафье вернулась частичка ее самой. Она перевела дух и, дождавшись затишья в потоке железных зверей, побежала через широкую дорогу, едва не споткнувшись о высокий бордюр.

В переулке пахло гнилью, мочой и тем самым кислым запахом, что она почуяла в подвале. Но для нее этот запах был теперь роднее бездушной чистоты того коридора. Кошка, заслышав шаги, насторожилась, выгнула спину и шипя отскочила вглубь переулка.

– Тише, тише, нутка… Не бойся, детка…, – ласково проговорила Агафья, замедляя шаг. Она присела на корточки, чтобы казаться меньше. – Своя я… Видишь? Своя.

Она протянула руку ладонью вверх, пустой. Не физически – душой. Она послала кошке тот самый тихий, теплый зов, которым всегда приманивала зверьков и птиц в лесу. Зов понимания и безусловной безопасности.

Кошка перестала шипеть. Ее желтые глаза, полные голода и недоверия, уставились на Агафью. Уши навострились. Она сделала шаг вперед, потом еще один, недоверчиво обнюхивая воздух.

И Агафья почувствовала это. Слабый, испуганный, но отклик. Не слова, а ощущение. Голод. Холод. Страх.

– Знаю, детка, знаю…, – прошептала она, и на глаза навернулись слезы. Она была не одна.

Вдруг кошка метнулась прочь и скрылась в темноте. Агафья вздохнула с разочарованием, но через мгновение услышала тихое мяуканье. Из-за угла вышла уже не одна, а три кошки. Они смотрели на нее с любопытством, без страха.

И тогда с Агафьей случилось нечто новое. Она не просто почувствовала их голод. Она увидела.

Перед ее глазами, будто наложенное на реальность, мелькнуло видение: большой железный ящик с дверцей, из которого пахнет рыбой. Оно было ярким, четким, как память, но не ее память.

Она поняла. Она видит то, что видела одна из этих кошек недавно. Их общая память.

– Веди…, – сказала она, обращаясь к самой смелой, черно-белой кошке. – Веди, покажи, где сие место.

Кошка, словно поняв ее, развернулась и побежала вглубь переулка. Агафья, забыв и про усталость, и про страх, пошла за ней, сопровождаемая остальными двумя, которые терлись о ее ноги, мурлыча грубым, хриплым мурлыканьем.

Они привели ее к запертому заднему входу в какое-то заведение. Рядом стоял тот самый железный ящик-холодильник. Запах рыбы был сильным.

Агафья попробовала приоткрыть крышку, но та не поддавалась. Она огляделась. В углу валялась прочная палка. Подобрав ее, она с трудом, используя как рычаг, отжала тяжелую дверцу. Внутри лежали полиэтиленовые пакеты с рыбьими головами и потрохами.

– Вот… Кушайте, детушки.

Пока кошки с жадностью набрасывались на еду, Агафья прислонилась к стене и закрыла глаза. Она была не просто старухой, заброшенной в чужой мир. Она была Агафьей, бабкой-кормилицей. И пока в этом мире были голодные твари, у нее была работа. Была цель.

Она снова почувствовала свою силу. Не ту, что ломает стены, а ту, что находит самых слабых и дает им надежду. В этом грохочущем царстве одиночества это было единственным оружием, которое у нее оставалось.

И она была готова его применить.

Глава 3

Медуница и запах картофеля

Тепло разливалось по всему телу, ленивое и тяжелое. Агафья лежала на чем-то невероятно мягком и сквозь сон пыталась понять, где она. Не в сыром подвале, не на холодном камне. Пахло чем-то химическим, но приятным, и еще – слабым, уютным ароматом сушеной ромашки.

Она открыла глаза. Над ней был ровный белый потолок. Она лежала на диване, укрытая легким одеялом. Комната была маленькой, заставленной стеллажами с книгами, но в ней царил уютный беспорядок.

Воспоминания нахлынули лавиной: пожар, падение, демоническая комната, кошки в переулке… И девушка. Девушка с умными, уставшими глазами, в белом халате.

– Ты меня чуть не сбила с ног, бабушка, у магазина, – сказала она тогда, поддерживая ее под локоть. – Еле доволокла. На тебе лица нет.

Агафья не помнила, как они шли. Помнила только крепкую руку и бормотание девушки: – Боже, до чего же люди довели… Бездомная, босая… Да мы же не звери, в конце концов…

И вот теперь она здесь.

Дверь в комнату скрипнула, и в проеме показалась та самая девушка. Без халата, в простых штанах и кофте. Увидев, что Агафья не спит, она улыбнулась – улыбка у нее была немного грустная, но искренняя.

– Ну как вы? Отошли? – спросила она, подходя. – Меня Катей зовут. Я ветеринар. То есть, животных лечу.

– Агафья, – тихо отозвалась старуха. – Благодарствую, чадо. Подобрала, значит…

– Куда же было деваться? – Катя села на край дивана и потянулась к столику, где стоял странный аппарат с мерцающим огоньком. Она нажала кнопку, и аппарат загудел. – Чай сейчас будет. С сахаром. Вам нужно подкрепиться.

Агафья смотрела на эти манипуляции с суеверным страхом. Вещи здесь оживали от прикосновения.

– Медуница ты, – уверенно сказала Агафья, глядя на Катины руки – длинные пальцы, коротко подстриженные ногти. – Руки целительские. Видно.

Катя смущенно хмыкнула. – Ну, не знаю насчет целительских… Скорее, ремонтные. Швы накладываю, уколы ставлю. – Но что-то в ее глазах дрогнуло, тронутое этим старомодным словом.

Она принесла две кружки с парящим чаем. Агафья взяла свою осторожно, обеими руками. Тепло приятно обожгло ладони. Она сделала маленький глоток. Сладко. Очень сладко. После долгого голода и страха этот вкус показался ей самым прекрасным на свете.

– Спасибо, дитятко, – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Спасла старуху.

– Да ладно вам, – отмахнулась Катя, но видно было, что ей приятно. – Вы… вы где живете? Родные есть?

Агафья опустила глаза. Как объяснить? Скажет правду – примет за сумасшедшую, выгонит обратно в тот грохочущий ад.

– Далеко мой дом… – уклончиво сказала она. – Одна я. Совсем.

Катя что-то поняла по-своему. Ее лицо стало серьезным. – Понятно. Ну, тут у меня не дворец, но пожить можно. Диван раскладывается. Только… – она оглядела Агафью с ног до головы, – с одеждой надо что-то решать. И обувью.

Пока Агафья пила чай, Катя покопалась в шкафу и достала мягкие штаны и большую кофту. – Вот, это вам должно подойти. А это… – она протянула Агафье странный предмет из белой ткани, – трусы. Новые.

Агафья взяла его с недоумением. – На что сие?

Катя на мгновение остолбенела, потом рассмеялась. – Боже, вы из таких мест, где и этого нет? Ну, это… нижнее белье. Носится под одеждой.

Агафья покраснела бы, если бы не смуглая, покрытая морщинами кожа. – У нас, милка, портки носили. Или ничего.

Теперь Катя смотрела на нее с растущим изумлением, смешанным с жалостью. – Понятно… Ну, ладно. Идемте, я вам душ покажу.

Слово «душ» ничего Агафье не сказало, но когда Катя подвела ее к маленькой кабинке и повернула ручку, оттуда хлынула вода – ровная, теплая, как в летнем дожде.

Агафья ахнула. В ее мире горячая вода была роскошью, которую нужно было долго готовить в печи.

– Колдовство… доброе колдовство, – прошептала она.

– Наука, бабушка. Обычная сантехника, – усмехнулась Катя.

Пока Агафья смывала с себя копоть и пот нескольких жизней, Катя готовила еду. Сквозь шум воды доносился запах, от которого у Агафьи свело живот от голода. Знакомый, родной, земляной запах. Жареного лука и картофеля.

Когда она вышла, закутанная в огромное полотенце, на столе уже дымилась тарелка. Просто картошка с луком. Но для Агафьи это была пища богов.

Она ела медленно, смакуя каждый кусок, а Катя сидела напротив и молча пила чай.

– Вы с кошками… у вас какой-то контакт необычный, – вдруг сказала Катя. – Я видела, как вы с теми, у помойки, общались. Они вас слушались.

Агафья замерла с ложкой на полпути ко рту. – Зверье… оно душу чует. Чистую. Или нечистую. Ко мне они всегда шли. Я их кормилица.

– Кормилица… – Катя кивнула, как будто что-то поняв. – У меня тоже их много. Точнее, в приюте, где я подрабатываю. «Лапа надежды». Всех не накормишь, всех не спасешь… – В ее голосе прозвучала знакомая Агафье усталость.

– Малых сил много не бывает, – строго сказала Агафья. – Каждая тварь – свеча пред Господом. Погаснет одна – миру темней станет.

Катя снова посмотрела на нее с тем странным выражением – будто видит что-то забытое и очень важное.

Вдруг где-то в квартире раздался тихий, жалобный писк.

– Это Боня, – пояснила Катя. – Котенок, которого я на днях подобрала. Лапку сломал. Скоро должна спать, но видно, болит.

Агафья отставила тарелку. – Веди меня к нему.

Катя, не споря, поднялась и провела Агафью в ванную. В коробке, на мягких пеленках, лежал маленький рыжий комочек.

– Тише, малый, тише… – зашептала Агафья, глядя ему в глаза. – Боль – она как туча. Пришла и уйдет.

Она протянула руку, гладя воздух над его сломанной лапкой. Она посылала ему тепло, безопасность, уверенность.

Писк прекратился. Котенок уставился на нее, его тельце постепенно расслабилось. Через мгновение он закрыл глаза и засопел.

Катя наблюдала за этим, затаив дыхание.

– Как вы это сделали? – выдохнула она.

Агафья медленно поднялась.

– Не я, нутка. Он сам. Просто поверил, что боль уйдет. А я… я ему напомнила.

Она посмотрела на Катю, и в ее старых, мудрых глазах заплясали огоньки.

– Вот и хорошо. Значит, не зря я тут, медуница. Не зря.

Глава 4

Приют «Лапа Надежды» и пес по имени Буч

Утро началось с грома. Не грозового, а ровного, утробного, который, как оказалось, издавал холодильник, пытаясь остыть. Агафья, спавшая на раскладном диване, вскочила от звука, сердце бешено заколотилось. Она уже была готова увидеть новое чудовище, но вместо этого увидела Катю, которая наливала в две кружки кипяток из странного шипящего чайника.

– Не бойтесь, это он всегда так, – Катя показала пальцем на белый шкаф. – Мотор заводится. Привыкнете.

Агафья медленно выдохнула. Привыкнуть. Слово-то, какое простое. А как привыкнуть к миру, где вещи живут своей, непонятной жизнью, где люди носят портки чудные на голое тело и моются теплым дождем из стены?

– Мы сегодня поедем в приют, – объявила Катя, ставя перед Агафьей кружку. – Мне надо сменить повязки нескольким животным. И… – она замолчала, выбирая слова, – я подумала, вам там может понравиться. Там много… малых сил.

Агафья кивнула, с благодарностью принимая горячую кружку. Место, где много зверья, звучало куда привлекательнее, чем прогулка по грохочущим улицам.

Дорога оказалась новым испытанием. Катя назвала железного зверя «машиной», и Агафья с закрытыми глазами и молитвой на устах пережила эту поездку, вжимаясь в сиденье. Когда они, наконец, остановились, она вылезала, дрожа как осиновый лист.

Приют «Лапа Надежды» оказался длинным одноэтажным зданием из рыжего кирпича, окруженным высоким забором. Еще не зайдя внутрь, Агафья услышала. Лай. Десятки, сотни голосов, сливавшихся в тревожный, тоскливый хор. Собачий плач. А под ним, как тихая, неуловимая мелодия – мяуканье и царапанье кошачьих коготков.

И запах. Резкий запах дезинфекции, пытающийся, но не способный перебить густой, живой дух множества животных, их страха, их надежды.

Катя провела ее внутрь. Первое, что увидела Агафья, – это глаза. Десятки пар глаз, смотрящих на нее из-за решеток. Собачьи глаза – умные, преданные, настороженные, отчаявшиеся. Кошачьи – скрытые, независимые, полные скорби.

Сердце Агафьи сжалось. Она знала этот взгляд. Взгляд твари, которая ждет. Ждет еды, ласки, свободы. Или просто конца.

– Это наш основной вольер, – сказала Катя, и в ее голосе прозвучала профессиональная отстраненность, которую Агафья сразу раскусила – это была защита от боли. – Сейчас у нас около семидесяти собак и сорок кошек. Мест нет, финансирования нет, волонтеров не хватает.

Они прошли дальше, в кошачью комнату. Здесь было тише, но не спокойнее. На полках расположились кошки, некоторые из них прятались в уютных домиках. Другие, напротив, бросались к решетке и терлись о прутья, настойчиво выпрашивая ласку у своих хозяев.

Агафья медленно шла вдоль клеток, и ее пальцы сами тянулись к решеткам, словно желая коснуться каждой несчастной души.

Одна худая трехцветная кошка, сидевшая в углу своей клетки, прикрыв глаза, внезапно подняла голову и уставилась на Агафью. И Агафья почувствовала это – не мысль, а чистую, простую эмоцию. «Больно. Скучно. Почему я здесь?»

Старуха остановилась.

– Тише, тише, красавица, – прошептала она. – Все наладится.