Боевые кузнечики

Виктор Стеклов

Боевые кузнечики

Глава 1. Враг дня

Заседания в созвездии Персеи были долгие и шумные, а начинались все одинаково — с поисков врага. Совет, что правил Персеей, был на редкость упрям, всех держал в страхе и полагал это главной своей доблестью.

Под огромной люстрой, в которой из тысячи огней горела одна треть — остальные погасили в знак твёрдости, о чём извещала табличка над входом, — они и сидели: рогатые и гладкие, перепончатые и чешуйчатые, одни до того крупные, что не умещались в кресле, другие до того мелкие, что набивались в одно по трое. В дальнем конце зала несколько кресел стояли под белыми чехлами, нетронутые, и сквозняк чуть шевелил полотно. К высокой трибуне двое служителей приставили лесенку, неся её торжественно, как знамя, и по ней, постукивая каблучками, взошла председательница Пика.

Была она такая малорослая, что за высокой трибуной скрылась целиком, с макушкой, и зал видел теперь не её, а только огромную начищенную трубу, что висела у Пики на ремне через плечо и широким раструбом торчала над кафедрой. Труба была больше самой хозяйки и сияла, надраенная до жара. Пика развернула раструб на зал, набрала воздуху — слышно было до последних рядов, со свистом, — и ударила:

— Враг!

От этого крика уцелевшие огни тренькнули, а где-то в задних рядах кто-то поперхнулся обедом. Четырёхрукий толстяк в первом ряду зааплодировал всеми четырьмя ещё до того, как узнал, кто враг, — и захлопал вдвое горячее, когда на него обернулись соседи.

— Комета! — гремела труба, и от раструба расходился ветерок, шевеливший чешую в первых рядах. — Вчера она прошла краем нашего сектора и махнула хвостом! Все видели?

— Все! — отозвался зал, хотя видеть никто не мог: окна заслонили щитами ещё при позапрошлой власти.

— Это было неуважение! Кто машет хвостом в сторону Персеи — тот машет в сторону всего порядочного неба!

Секретарь — долговязый и невозмутимый, цветом и выражением похожий на затянувшийся дождь, — потянул из-под стола край длинного списка и пошёл с ним вдоль боковой стены. Список разматывался, шуршал, цеплялся за подлокотники, а мелкота из вторых рядов подхватывала провисающее и передавала над головами, и хвост его ещё колыхался у дверей, когда на дальней стене под потолком явился свежий номер — длинный, в перенос — и короткая подпись: «Комета. Хвост».

— Что положим за хвост? — спросил секретарь, не оборачиваясь.

— Полный пакет!

На слове «пакет» в середине зала зашевелилось то, что весь час казалось забытой уборщиками стопкой. Стопка вздохнула, осела и стала подниматься — слой за слоем, с глубоким скрипом, и зал ждал почтительно: торопить Слойю не смел никто. Поднявшись, главная по сводам полезла за нужной бумагой в собственные складки — и тут же в них заблудилась: вытащила не ту, выронила, и та спланировала в первый ряд, где её заботливо вернули снизу по рукам. Бумаги у Слойи не кончались, и злые языки в передних рядах уверяли, будто она ими прирастает.

— Вот. Пакет ограничений номер двести сорок одна тысяча триста семь, — прочла она наконец голосом сытым и довольным. — Пункт первый — запретить комете приближаться ближе, чем установлено пунктом четвёртым пакета двести девять тысяч пятьдесят первого. Пункт второй — тот пункт отменить как устаревший. Пункт третий — новое расстояние смотри в пакете следующем, который готовится.

Где-то наверху маленький чешуйчатый потянул соседа за плавник:

— Так на сколько же ей теперь нельзя?

— А этого никто не знает, — ответил сосед, подумав. — В том и сила. Пусть сама гадает.

Сзади поднялся старичок в роговых очках на морщинистом лице и покашлял в кулачок.

— Я только спросить. Облако мы ограничили за непрозрачность. Спутники соседские — заодно, чтобы дважды не собираться. Теперь вот комета. Не выйдет ли, что скоро вокруг нас вовсе ничего неограниченного не останется?

— Выйдет! — с гордостью объявила Пика в трубу. — К тому и идём!

Старичка усадил сосед — бережно, как сажают обратно выпавшего из гнезда, — и пакет приняли единогласно. Голосовали конечностями, у кого сколько было, а где и головы не находилось — там на глаз, и на глаз неизменно выходило единогласно.

После врага по распорядку шло вручение ростка, и зал заранее заулыбался кто чем умел. Секретарь удалился и вернулся с горшком на вытянутых руках — в горшке сидел росток местной травы, жилистый, бывалый, с листьями, потёртыми на сгибах. Обычай был старинный: новой главе по будущему вручается росток, чтобы будущее зеленело у неё на глазах. Росток был один и тот же. Глав по будущему он повидал сорок две.

Сорок третью звали Лисса, и она уже шла — точнее, успела пройти трижды, пока её представляли: пересекла трибуну в оба конца, поправила на стене карту сектора, висевшую вверх ногами, добившись, чтобы та висела вверх ногами ровно, и приняла горшок на полном ходу, не глядя. Его качнуло. Росток молча, привычно, всеми листьями вцепился в край.

— Скажу коротко! — объявила Лисса, и зал устроился поудобнее, потому что коротко тут не выходило ни у кого. — Сыр! Вы спросите — почему сыр? А я отвечу: почему нет! Это позор — есть чужой сыр! Это слабость — есть чужой сыр! У нас будет свой — большой, твёрдый, неприступный, как наша воля! Вот такой!

Она раскинула все конечности разом, и сыр вышел такой величины, что в первом ряду пригнулись. Из чего его предполагалось делать, не спросил никто, включая саму Лиссу: доиться в секторе было давно некому. Старичок в роговых очках приподнялся снова — в буфете, хотел он сказать, четвёртый месяц одна вода, и та по записи, — но труба накрыла зал новой медью:

— А к слову о победах! За весь минувший месяц к нашим причалам не пристал ни один чужой корабль! Ни один!

Тишина после этих слов вышла торжественная, и слышно было, как в задних рядах дожёвывают обед.

— Они нас боятся!

Что причалы пустуют оттого, что Персея сама никого не впускает, а кого пустит — по три раза разворачивает на подходе, в зале не помнил никто: помнить такое было непатриотично. Зал поднялся в полный рост и захлопал, заскрипел, затопал так, что с люстры сошла пыль прежних времён и встала в скупом её свете золотым столбом. Росток в горшке у Лиссы сложил листья и переждал.

На радостях приняли ещё пакет — против наступающей зимы, обещавшей быть холоднее обычного и тем играющей врагу на руку. Секретарь писал, высунув от усердия кончик длинного серого языка, и номера пакетов уже не помещались в строку и шли с переносом.

Свет сел вполнакала сам, по расписанию, и в полутьме зал понравился себе окончательно: чехлов не разглядеть, список врагов вдоль стены светится ярко и убедительно, труба сияет. В эту красоту Пика и прокричала итог, который секретарь занёс в протокол слово в слово:

— Нам завидует вся галактика!

Заседание объявили историческим и закрыли, назначив на завтра следующее — тоже историческое, о чём записали заранее, чтобы дважды не собираться.

Расходились в потёмках, на ощупь, держась за чужие хвосты, плавники и подолы — чей за чей, в темноте было не разобрать, и у дверей четырёхрукий толстяк долго и сердечно прощался с вешалкой, приняв её за старого знакомого. Секретарь, оставшись один, смотал список со стены в рулон от трибуны до дверей, потом унёс горшок к себе в каморку, полил остатком воды из кружки и поставил на подоконник. За стеклом, сколько хватало глаз, лежал причал — широкий, гулкий, тёмный, с единственным фонарём на дальнем конце, и под ним не стояло ни одного корабля.

Росток постоял, подумал — и расправил листья обратно. Сорок третья пока не казалась ему хуже прочих, а вода, хоть и по записи, была сегодня вкусная.

Глава 2. Мешок

До Луны долетели без приключений. Этот кусок дороги Маришка знала наизусть и довела подруг до места, ни разу не сверившись с табло. Шаттл от Земли летел недолго, и не успела Поля разглядеть в иллюминаторе, как голубой бок родной планеты сменился серым лунным шаром, а уже мягко толкнуло, причальный рукав присосался к борту, и они ступили в лунный порт — первую свою пересадку на долгом пути к Персее.

Лунный порт встретил их так, как встречает всех: гулом, тёплым светом под высоким сводом и нескончаемым движением. Здесь, на перекрёстке доброй половины обитаемых миров, сходились дороги отовсюду, и кого тут только не было. По широким прозрачным дорожкам, что сами несли идущих, текла густая чужая толпа: кто на ногах, кто на чём-то вместо ног, кто катился гладким шаром, кто плыл над полом, не касаясь его вовсе. Под сводом плыли и перестраивались указатели, складываясь для каждого в его буквы, и для бабушек послушно сложились в русские. Пахло не по-земному: ни травой, ни хлебом, ни пылью, а чистым, бесцветным, чуть металлическим воздухом долгих перелётов, который прошёл через тысячу очистителей и забыл, откуда он родом.

— Народу-то, народу, — Поля оглядывалась с откровенным любопытством: за долгую ветеринарскую жизнь она повидала всякое тело, а такого, как тут, не видывала. — И всякий по-своему устроен. Вон тот без костей совсем, что ли? Течёт, как кисель, а торопится.

— Пускай течёт, лишь бы не на нас, — отозвалась Маришка спокойно, по-хозяйски: тут, среди расписаний и причалов, она была дома и вела подруг уверенно. Говоря, она по давней привычке загибала пальцы, будто пересчитывала про себя пересадки и перегоны. — Долго нам стоять не придётся, девочки. Я ещё с Земли всё рассчитала: пересядем на другой корабль — и к Персее. Сейчас гляну, с какого причала он уходит.

Она подвела их к высокому столбу, по которому бежали строки расписания, и привычно отыскала свою — ту, где значилась их пересадка, их корабль, уходивший в обход, кружным путём, в закрытый сектор. Отыскала. И остановилась.

Бабушки увидели, как у неё переменилось лицо. Маришка перечитала строку ещё раз, нагнулась ближе, отступила, будто строка от этого могла стать другой, — и не стала.

— Не пойму, — проговорила она тихо. — Закрыто тут.

— Как закрыто? — Поля придвинулась. — Ты ж говорила, всё посчитано.

— Посчитано. Вчера ещё дорога была, голову бы дала. — Маришка показала на строку, и рядом с названием их пересадки мутно серело короткое чужое слово, которого вчера там быть не могло. — А сегодня вот. Закрыли. Новый запрет ввели, ночью, видать.

Она пошла к справочной стойке — не потому, что не верила глазам, а потому, что привыкла доходить до сути, — и бабушки двинулись следом. У стойки сидело мягкое бесшумное существо, всё лицо которого было одним большим внимательным глазом, и на груди у него тихо бормотал переводчик. Маришка спросила коротко, а существо ответило длинно, скучно и безнадёжно, как отвечают всюду, где правила пишут не для людей.

— В сторону закрытого сектора проезд приостановлен, — проговорил переводчик без всякого выражения. — Со вчерашней ночи введён новый запрет. Дорога, что вела туда краем, в обход, для прохода закрыта. Прежнее разрешение отменено новым, а новое ещё не выпущено.

— Это как же — старое отменили, а нового нет? — не выдержала Поля. — По чему ж тогда лететь?

— Ни по чему, — спокойно подтвердило существо. — В том и смысл. Пока запрет в силе, в ту сторону хода нет. А надолго ли — никто не знает. Может, завтра снимут. Может, через год.

Бабушки переглянулись, и стало им не по себе от этой короткой серой пометки. Вот тебе и «пересядем да полетим». Стояли они посреди гудящего порта, по которому во все концы уходили корабли — во все, кроме одного, того самого нужного, — и весь обдуманный, выверенный путь Маришки разом упёрся в одно чужое слово, через которое не пройти. Аня молчала, глядя, как над одним из выходов складывается и уплывает название чужой звезды, не той, совсем не той, и тот камень, что лежал у неё на сердце с самой Земли, стал ещё тяжелее.