Голос из палаты

Его отвели в палату. Изолятор. Мягкие стены, камера в углу, решётка на окне, за которой горел тусклый вечерний город. Он сидел на койке и ждал.

Он ждал не врача. Он ждал их.

Он закрыл глаза и перестал сопротивляться. Перестал отталкивать, фильтровать, бояться. Он распахнул все шлюзы.

И мир взорвался.

Палата наполнилась не светом, а давлением. Тысячи голосов, не звучащих, а мыслящих, обрушились на него одновременно. Тысячи воспоминаний-осколков: страх укола, тоска по дому, ярость на родных, безысходность. Он чувствовал на коже прикосновения давно сгнивших рук, вдыхал запахи болезней прошлого века, слышал шёпот молитв и проклятий, нашептанных в эти стены. Он был не в палате. Он был в узле. В месте, где боль, отчаяние и страх, изливавшиеся здесь десятилетиями, сплелись в плотный клубок, в дыру в реальности.

Он не сходил с ума. Он вспоминал. Вспоминал навык из своего четырёхлетнего чистилища — не поддаваться хаосу, а находить в нём узор. Он начал дышать медленно, глубоко, отсекая шум, выделяя отдельные «голоса».

И тогда он увидел их. Не как раньше — смутные тени. Чётко. Они сидели на полу, стояли у стен, лежали на потолке. Десятки. Они не были похожи на монстров. Они были похожи на людей, с которых стёрли краски, оставив только контур и одно-единственное, заевшее чувство: страх, обида, растерянность.

В углу, на несуществующем табурете, сидел Сергей Николаевич. Он был здесь самым реальным, почти живым. Он смотрел на Олега без удивления.

— Ну, вот и добрался до терминуса, — сказал он. Его голос звучал не в ушах, а прямо в костях. — Это не лечебница, Олег Викторович. Это шлюз. И ты теперь — его смотритель.

— Я ничего не выбирал, — мысленно ответил Олег.

— Выбор — иллюзия сильных, — парировал призрак. — Судьба — констатация факта для таких, как мы. Ты прошёл по ту сторону и вернулся. Твоя граница истончилась. Здесь, где граница и так рвётся каждый день, ты становишься стабилизатором. Или жертвой.

— Что я должен делать?

Сергей Николаевич кивнул куда-то вглубь палаты, где в луже лунного света металась маленькая, прозрачная девочка.

— Видишь её? Она боится звука ключей. Её отец был тюремщиком. Проведи её к окну. Солнечный свет для них — как память о тепле. Он не лечит, но успокаивает. Поможет ей найти свой путь.

Олег поднялся. Его тело было тяжёлым, чужим. Он подошёл к девочке. Она отпрянула, забилась в угол.

— Не бойся, — прошептал он, и его голос в этой новой тишине прозвучал громко и странно. — Я провожу тебя к свету.

Он протянул руку, не чтобы коснуться, а чтобы указать путь. Шаг за шагом, отшатываясь и снова доверяясь, девочка поплелась за ним к окну. Лунный свет упал на её лицо. На миг оно стало чётким — милое, веснушчатое, с разбитой губой. Потом образ задрожал и начал таять, как дым на ветру, уходя не в никуда, а вглубь самой лунной дорожки.

Олег обернулся. В палате было пусто. Ни девочки, ни Сергея Николаевича. Только привычный, давящий гул присутствий.

Утром, в дверной глазок мелькнул свет. Щёлкнул замок. Вошла медсестра, грузная, сонная, с бумажным стаканчиком таблеток.

— Ну, как наш новый гость? — буркнула она, протягивая ему стаканчик и чашку с водой.

Олег взял таблетки. Синий и бежевый. Символы его старой, проигранной войны за нормальность. Он посмотрел на них, потом на медсестру. За её широкой спиной, в коридоре, мелькнуло знакомое — высокая, сутулая фигура в балахоне. Та самая, из реки. Она шла, не касаясь пола, и её пустые глазницы были направлены прямо на него.

Олег поднёс таблетки ко рту, сделал вид, что глотает, спрятал их под язык. Выпил воду, показал пустой рот.

— Молодец, — безразлично сказала медсестра и развернулась уходить.

— Сестра, — тихо остановил её Олег.

Та обернулась, нахмурившись.

— Что ещё?

— Скажите… здесь, в этой палате… раньше кто-нибудь… видит что-нибудь? — Он не смотрел на неё. Он смотрел поверх её плеча, на фигуру в балахоне, которая теперь замерла, слушая.

Медсестра фыркнула.

— Все вы тут что-нибудь да видите, милок. Успокойся. Днём, врач обойдёт.

Дверь закрылась. Олег выплюнул таблетки в ладонь, разжал пальцы, дал им скатиться на пол, в пыль под койкой. Химический туман ему был больше не нужен. У него была работа.

Фигура в балахоне медленно поплыла к нему, заполняя палату запахом тины и старой скорби. Олег не отпрянул. Он встретил её безмрачный взгляд.

— Я здесь, — сказал он тихо в наступающую тьму. — Расскажи.

И тьма начала говорить. Не словами. Волнами холодного отчаяния, картинами тёмной воды и скрюченных пальцев, цепляющихся за борт лодки. Он слушал. Он принимал. Он был шлюзом. И его долгая, бесконечная вахта только начиналась.

За дверью, в коридоре, зажегся тусклый свет. Кто-то тихо плакал за стеной. Кто-то метался в бреду. Мир живых и мир мёртвых сливались в один нескончаемый кошмар. А он сидел в его центре — смотритель, свидетель, живая могильная плита. И впервые за долгое время в его опустошённой груди не было страха. Была только страшная, нечеловеческая ясность.

Он был дома.

Глава 7. Дом

Палата на шестнадцать коек пахла варёной свёклой, хлоркой и спящими телами. Воздух стоял густой, неподвижный, будто его здесь не вдыхали, а жевали. Олег получил место у двери. Это означало сквозняк и постоянный свет из коридора, зато — путь к выходу в три шага.

Арина приходила по средам. Она садилась на табурет, клала сумочку на колени и смотрела ему в переносицу, чуть выше реального взгляда. Их разговоры были короткими, как сводка погоды.

— Как сон?

— Нормально.

— Еда?

— Съедобно.

Она кивала, поправляла прядь волос. На её руке, на том самом пальце, теперь было кольцо. Не броское, но с холодным блеском хорошего металла. Олег видел, как она его проверяет, лёгким движением, будто убеждаясь, что оно на месте.

Прогулки были с десяти до одиннадцати. Заасфальтированный пятачок, обнесённый высоким забором с колючкой наверху. Олег нашёл свою точку — лавочка у дальнего угла, под чахлой рябиной. Отсюда было видно стену котельной, поросшую рыжим лишайником, и клочок неба, который в этом месте казался грязным и плоским, как потолок.

В тот день небо было неожиданно синим. Олег щурился, когда тень перекрыла свет.

— Место свободное?

Парень в больничной куртке. Светлые виски, тёмные волосы. Лицо спокойное, без той пустой смазанности, которая была у большинства.

— Сиди, — сказал Олег.

Парень сел, достал пачку «Примы», потряс её. Олег покачал головой. Тот прикурил, затянулся, выпустил дым в сторону котельной.

— Артём, — сказал он.

— Олег.

— Знаю. Новенький. — Артём посмотрел на него искоса. — А чего, собственно? Если не секрет.

Вопрос был поставлен так, будто спрашивали не о диагнозе, а о ремесле.

— Призраков вижу, — ответил Олег без выражения.

Артём не засмеялся. Не поморщился. Он просто кивнул, как услышал «столярничаю».

— Понятно. А я слышу. — Он ткнул сигаретой в сторону стен. — Вот эти все. Кричат в подушку, бормочут в стену. Впитывается всё, знаешь ли. Потом фонит, как плохая проводка.

Олег медленно повернул к нему голову.

— Слышишь?

— Угу. — Артём сделал последнюю затяжку, примял окурок о перевернутую банку из-под шпрот, служившую пепельницей. — Белый шум, а в нём — голоса. Как архив испорченных плёнок. Ты — глаза. Я — уши. Забавно.

Они помолчали. Где-то за забором каркала ворона.

— И давно? — спросил Олег.

— Лет десять тут. Родные отписались. Адрес сменили. — Артём махнул рукой, отгоняя невидимую муху или мысль. — А ты-то чего? С таким-то… талантом.

— Машина разбилась. Очнулся — а они уже тут.

— Ага. Пробудился дар. Классика. — Артём поднялся, отряхнул колени. — Ладно, мой круг по двору. Заходи, если что. Я в семнадцатой, у окна.

Он ушёл лёгкой, пружинистой походкой. Олег смотрел ему вслед, пока тот не свернул за угол, где сушились на верёвке серые простыни.

Вечером, во время обхода, к Олегу подошёл Голубев. Заведующий стоял, заложив руки за спину.

— Адаптируетесь, Олег Викторович? Социальные контакты налаживаете?

— Да. Со Склянкиным, Артёмом, познакомился.

— Склянкин? — Голубев слегка наклонил голову. — Седой на висках? Скулы широкие, монголоидный тип лица?

— Да.

— Понятно. Хорошо. Продолжайте. — Голубев кивнул и пошёл дальше, постукивая карандашом по папке.

У выхода, ловя медсестру Марфу Степановну, Голубев сказал тихо, не поворачиваясь:

— Шестая палата, Немов. Усилить контроль за приёмом препаратов. Начал говорить, что общается со Склянкиным.

Медсестра, женщина с лицом, как у задумчивой лошади, нахмурилась.

— Склянкин-то… тот самый. Который умер. В прошлом году, от оторвавшегося тромба, в семнадцатой.

Голубев медленно кивнул, глядя куда-то в пустой холл.

— Я про то и говорю. Чтобы таблетки принимал. Чётко. И фиксировать всё.

На следующую среду Арина пришла в новом пальто. Цвета морской волны. Дорогом.

— Как дела? — спросила она, садясь.

— Нормально. — Его взгляд упал на её руку. — Кольцо красивое.

Она машинально коснулась его, провернула на пальце.

— Спасибо.

— Тебе идёт, — сказал он ровно. — Знаешь, можешь больше не приходить. Твоя совесть чиста. Я тебя прощаю.

Она замерла. Пальцы вцепились в ручку сумочки.

— Что?..

Олег позволил себе слабую, кривую усмешку.

— Я знаю цену вещам, Арина. Это кольцо стоит полмиллиона. Миллион семьсот, если точнее, коллекционная модель Breguet. А твой новый парфюм — «Тьерри Муглер, Pure Havane». Максим им всегда пользовался на сделках с арабами. — Он сделал паузу. — Ты — мой опекун. Деньги бери. Мне здесь они не нужны. Совет да любовь тебе и Максиму.

Она побледнела. Губы стали тонкими, бескровными.

— Ты не… это не так…

— Всё так, — мягко перебил он. — Под ножкой моего стола, с правой стороны, засунута бумажка. Данные, пин, номер счёта. Забирай. И передай Максу привет. Не приходи больше. Не надо.

Она встала, пошатнулась. Смотрела на него, широко раскрыв глаза, в которых метались испуг, стыд и что-то ещё — может, осколок той девушки с картами Таро. Не сказав ни слова, она развернулась и почти выбежала из палаты.

В столовой, за ужином, он увидел женщину. Молодую, в больничном халате, но с яркой, чистой косынкой в волосах. Она следовала за санитаром Геннадием — здоровым, добродушным мужиком с окладистой бородой — как тень, в двух шагах, не сводя с него глаз, полных обиды и надежды. Геннадий накладывал перловку, смеялся с буфетчицей, совершенно её не замечая.

Олег, допив компот, подошёл к её столику.

— Чего к нему липнешь? — спросил он тихо.

Она вздрогнула, обернулась. Лицо миловидное, но заострённое страданием.

— Он обещал… — прошептала она с детской горячностью. — Смирительную снять. Обещал. А теперь не видит меня. Не слышит. Говорят, у него шутки плохие… Но я заставлю.

Олег посмотрел на Геннадия, потом на неё. У неё за спиной, в воздухе, сходились и затягивались тугим узлом невидимые, но для него чёткие бинты смирительной рубашки.

— Дай развяжу, — сказал он.

Её глаза вспыхнули.

— Давай!

Олег встал за неё, его пальцы нашли в пустоте узел. Он начал его распутывать. Он чувствовал структуру — грубую, льняную, пропотевшую.

— Вот… вот тут туго! — шептала она, и в голосе её звенела лихорадочная радость.

Геннадий, проходя мимо с подносом грязной посуды, увидел это: новый, тихий пациент из шестой палаты стоит сзади у пустого стула и совершает в воздухе странные, кропотливые движения, будто возится с невидимой верёвкой. Лицо санитара из добродушного стало мгновенно протокольным.

— Эй, ты! Немов! Прекрати! — Его голос гулко прокатился по столовой.

Олег не отрывался от работы.

— Сейчас… почти…

Геннадий был уже рядом. Сильная, привычная к удержанию рука легла на плечо Олега, другая перехватила его запястье.

— Я сказал, прекрати! Всё!

Его оттянули от стула. Женщина вскрикнула — коротко, яростно.

— Нет! Почти же!

Олег не сопротивлялся. Его повели под белыми, мигающими лампами коридора обратно в палату. Геннадий что-то бубнил про «непринятые таблетки», «буйство на пустом месте» и «сейчас уколят».

Дверь палаты захлопнулась. Олег сел на кровать. Он больше не видел ту женщину. Но из дальнего конца коридора, из-за всех других звуков, доносился тонкий, настойчивый плач, повторяющий одну и ту же фразу, как заевшую пластинку:

«…почти… почти развязал… а ты… а ты помешал…»

Олег закрыл глаза. Внутри не было ни паники, ни гнева. Была холодная, абсолютная ясность. Он сидел в самом центре бури, которую видел только он.

Голубев сидел за столом, его пальцы медленно перебирали края папки с грифом «Немов О.В.». В кабинете пахло старыми книгами и лекарственной горечью, которая въелась в стены за десятилетия.

— Олег Викторович, — голос врача был ровным, как линия горизонта, — вы описали место, которого нет на картах. Деревню, застрявшую в прошлом. Лес, где тени ходят. Но самый интересный элемент — венок. С вашим именем и датами. Откуда он взялся?

Олег сидел на стуле, его взгляд был направлен куда-то за левое плечо Голубева, где на стене висела репродукция Шишкина — тёмный, непроходимый лес.

— Его оставили, — сказал Олег просто.

— Кто?

— Те, кто пришёл после. Когда всё кончилось.

— Вы говорите, как будто это случилось с кем-то другим. Не с вами.

Олег медленно перевёл взгляд на врача. Не на глаза, а на точку между бровей.

— Скажите, Игорь Семёнович, — его голос стал тише, но чётче, — у вас давно голова болит? Прямо здесь. — Он ткнул пальцем в свой собственный висок.

Голубев не моргнул. Только уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

— А что, так сильно заметно?

— Очень, — сказал Олег. — Она ведь не просто болит. Она ноет. Как будто кто-то… — он замолчал, снова глядя за плечо врача, и вдруг сделал резкий, отмахивающийся жест рукой, будто отгонял назойливую муху, — …постоянно тычет в одно и то же место. Не даёт думать. Просит, чтобы её наконец услышали.

Голубев перестал перебирать края папки. Его пальцы замёрли.

— Кто просит, Олег Викторович?

— Неважно, — отрезал Олег, отводя взгляд за него. — Дай договорить. И перестань бить по голове.

В кабинете повисла тишина, густая и звонкая. Голубев медленно взял ручку. Вывел в блокноте: «Реакция на внутренний дискомфорт? Проекция?»

— Вернёмся к венку, — сказал он, но его голос звучал уже не так ровно. В нём появилась лёгкая, едва уловимая хрипотца. — Вы утверждаете, что видели его в лесу. Данные с места ДТП — там нет упоминания о венке.

— Отчёты фиксируют то, что можно потрогать, — сказал Олег, глядя в окно. — Они не фиксируют то, что приходит после. Чтобы попрощаться.

Голубев записал что-то ещё. Потом поднял голову.

— Вы говорите о смерти, Олег Викторович?

— Я говорю о границе, — поправил его Олег. — Почему я здесь? Думаете, я опасен?

Голубев откинулся на спинку кресла. Его лицо было профессиональной маской, но глубоко в глазах что-то шевельнулось — не страх, а холодное, щекочущее позвоночник любопытство.

— Вы напали на женщину в магазине. Видели угрозу, которой не было.

— Я видел то, что не видели вы, — тихо сказал Олег. — И спас того, кого вы не спасли бы. Ребёнок перестал плакать. Он увидел, что его защищают.

Голубев не ответил. Он снова взял ручку, но не писал. Он просто держал её в пальцах, чувствуя странную, непривычную лёгкость в голове. Тупая, сверлящая боль за правым виском, его верная спутница последних трёх бессонных ночей, куда-то испарилась. Бесследно. Осталась только пустота и лёгкий звон в ушах, как после долгой тишины.

Он посмотрел на Олега. Тот сидел спокойно, сложив руки на коленях, и смотрел на него теперь прямо. Его глаза были чистыми, почти прозрачными, и в них не было ни вызова, ни торжества. Только усталость.

— Вы опасны, Олег Викторович, — наконец сказал Голубев, и его голос приобрёл странную, не врачебную мягкость. — В первую очередь для окружающих.

Олег молча кивнул, как будто услышал давно ожидаемое.

Голубев ещё какое-то время сидел в кабинете после ухода Олега. Пустота в голове, где раньше сверлила боль, была непривычной и тревожащей. Он открыл нижний ящик стола, достал личную тетрадь в кожаном переплёте — не для истории болезни, а для мыслей, которые не вошли бы ни в один протокол. Записал: «Немов. Снял цефалгию одним взглядом/словом. Механизм? Самовнушение пациента → проекция на врача? Слишком точное попадание. Наблюдать.»

Дверь тихо открылась. Вошла Марфа Степановна, неся поднос с лекарствами.

— Укололи, Игорь Семёнович. Уснул почти сразу.

— Хорошо. — Голубев закрыл тетрадь. — И… Склянкина. Артёма. Тот случай у вас в журнале за прошлый год есть?

Медсестра кивнула, её лицо стало профессионально-скорбным.

— Да. Тромбоэмболия. Ночью. Мы его нашли уже… — Она махнула рукой.

— И Немов никак не мог об этом узнать? От других пациентов, от вас?

— От меня? Нет! — она покачала головой с искренним недоумением. — И от кого? Его же вчера только перевели в общую палату. До этого — изолятор. Он ни с кем не контактировал.

Голубев кивнул, отпустил её. Когда дверь закрылась, он снова открыл тетрадь и дописал: «Информация о Склянкине — неизвестным путём. Либо конфабуляция невероятной точности. Это совпадение, либо…» Он не дописал. Поставил многоточие. Он закрыл тетрадь, словно испугавшись собственной недописанной мысли. Подошёл к окну. Ночной двор больницы был залит жёлтым светом фонарей, мокрый асфальт отражал их, дробя на осколки. Всё было на месте. Всё — как всегда.

Он машинально коснулся виска. Боли не было. Совсем. За последние два часа — ни разу.

Голубев нахмурился. Цефалгия такого типа обычно отступала медленно, оставляя тупое эхо. Сейчас — пусто. Чисто. Словно кто-то аккуратно выключил источник, не тронув остальное.

На секунду ему пришла в голову нелепая мысль:

А если... Его фраза сработала и боль прошла не сама собой?

Голубев резко откинулся на спинку кресла, раздражённо усмехнулся и закрыл карточку. Усталость. Переутомление. Он слишком долго дежурит.

Свет мигнул.

Не погас — именно мигнул, коротко, как нервный тик. Монитор моргнул и продолжил работать. Лампа под потолком зажглась ровно, без перебоев.

Голубев замер.

Через несколько секунд в коридоре послышались шаги и приглушённые голоса.

— …опять в третьем крыле? — сказал кто-то.

— Да. На ровном месте.

Он вышел в коридор.

— Что случилось?

Дежурный электрик пожал плечами.

— Да ничего толком. Короткое проседание.

— Только здесь? — переспросил Голубев.

— Только здесь.

Он кивнул, вернулся в кабинет и сел, не включая верхний свет. Полумрак был плотным, почти осязаемым. Где-то далеко за стенами больницы шумел город — живой, уверенный, существующий без оглядки на такие места.

Глава 8. Пять минут

Воздух в палате был густым и спёртым, пропитанным запахом больничной еды, хлорки и немой покорности. Голубев вошёл, за ним — медсестра Марфа Степановна с толстой тетрадью. Четверо мужчин в комнате отреагировали каждый по-своему: кто кивком, кто полным отсутствием реакции.

У окна сидел Егорыч, бывший электрик. Когда-то он буйствовал, кричал на розетки, требуя от них отчёта. Теперь сидел смирно, лишь губы его беззвучно шевелились, будто он вёл внутренний диалог с невидимыми проводами. Прогресс, конечно. Приступов ярости не было уже полгода. Но Голубев видел это сотни раз: бред не ушёл, он просто притупился, превратился в тихую, унылую норму. Человек выгорел изнутри, оставив лишь шепоток на руинах сознания.

— Егор Петрович, как самочувствие? — спросил Голубев ровным, профессиональным тоном.

— Всё в норме, Игорь Семёныч, — тотчас ответил Егорыч, и в его глазах мелькнула привычная, усталая готовность сказать то, что от него ждут. — Напряжение стабильное. Никаких сбоев.

Голубев кивнул. Идёт на поправку. Если называть «поправкой» медленное угасание в тихом помешательстве.

На соседней койке, свернувшись калачиком, лежал Яша. Он не разговаривал никогда — только иногда издавал короткий, нервный смешок, обнажая шрам от заячьей губы. Сейчас он смотрел в стену, теребя край одеяла. Свой мир. Герметичный и безопасный. Для больницы — идеальный пациент. Тихий. Место по квоте.

— Позавтракал, Яков? — Голубев бросил взгляд на чистую тарелку у тумбочки. Ответом был лишь ещё один тихий, отстранённый хихик.

Третий, Леонид, сидел на краю кровати, тщательно, с почти ритуальной аккуратностью, складывал свои носовые платки. Его болезнь была тихой и чистой — патологическая боязнь не микробов, а самой грязи как явления, ощущения липкой плёнки на коже от прикосновения к миру. Он кивнул Голубеву быстрым, птичьим кивком и тут же потянулся к салфетке, чтобы стереть невидимую пыль с ладони. Живёт в своей скорлупке. Неопасен. Неинтересен.

И, наконец, койка у двери. Олег. Голубев почувствовал лёгкий спазм в виске — предвестник той самой, вызубренной наизусть головной боли. Он сделал шаг вперёд.

— Олег Викторович. Как сон?

— Без особенностей, — голос Олега был плоским, как поверхность стола. Он смотрел не на Голубева, а сквозь него, в своё пространство.

— Таблетки принимали?

— Принимал.

Рутина. Осмотр. Голубев привычным жестом поднёс руку к лицу Олега, большим пальцем аккуратно приоткрыл нижнее веко, чтобы посмотреть на белок при дневном свете. Олег не моргнул.

Голубев наклонился. В тёмном зрачке, как в чёрном зеркале, отразилось его собственное лицо — усталое, с тенями под глазами. И за этим отражением, чуть сбоку, словно кто-то стоял прямо за его спиной в палате, он увидел её.

Прядь пепельных волос. Тень длинных ресниц на щеке. И тот самый, чуть усталый, снисходительный уголок губ Людмилы, с которым она всегда слушала его бесконечные больничные истории.

Это была лишь игра света, искривление в слезе на роговице, мираж длиной в мгновение. Но Голубев узнал её. Как узнают запах родного дома, в который никогда не вернёшься.

Он дёрнулся назад, будто его ударили током. Локоть с глухим стуком ударился о железную спинку кровати. Боль пронзила руку, но до сознания не дошла. Внутри всё оборвалось и рухнуло в ледяную, бездонную пустоту.

Олег медленно моргнул. Его глаз снова стал просто глазом больного человека. Он смотрел прямо на Голубева и сказал тихо, без эмоций, просто констатируя факт, как когда-то констатировал цифры в отчёте:

— У вас сейчас взгляд… будто Людмилу увидели.

Слова упали в гробовую тишину палаты. Марфа Степановна замерла с раскрытой тетрадью. Егорыч замолк на полуслове. Даже Яша перестал теребить одеяло.

Голубев стоял, прижавшись спиной к холодной стене. Воздух не шёл в лёгкие. Перед ним плыли не стены палаты, а стены другой палаты, пять лет назад, и сиреневая гвоздика в тонкой вазочке, и ровная, неумолимая зелёная линия на мониторе.

Он оттолкнулся от стены, сделал шаг. Споткнулся о ножку табурета, едва не упал, схватился за косяк двери. Вывалился в яркий, гулкий коридор.

Он шёл, не видя ничего, пока не врезался во Владимира, своего заместителя.

— Игорь Семёныч? Ты чего? — Владимир нахмурился, увидев его лицо. — Как саван. Давление?

Голубев попытался вдохнуть. Получился хрип.

— Да нет… Голова. Отъехало. Устал, чёрт.

Он отмахнулся, прошёл мимо, не глядя.

— Влад, закончи за меня. Шестую. Мне… домой надо. Сейчас не могу.

— Да без проблем, — бросил ему вдогонку озадаченный, но покровительственный голос. — Иди, иди. Навалилось, понимаю.

Голубев не обернулся. Он шёл по коридору, и знакомые стены казались картонными декорациями чужого сна. А в ушах, поверх гула вен, звенел тот тихий, безжалостный голос, произнёсший имя, которое он сам закопал так глубоко, что почти поверил — его там нет.

Он не видел призрака. Он видел отражение в глазу безумца. Но оказалось, этого достаточно, чтобы в его собственном, выверенном до миллиметра мире появилась трещина. И из неё потянуло холодом прошлого, которое не умерло. Которое просто ждало своего часа.

Голубев прошёл мимо ординаторской, не заходя. Его ноги сами понесли его в процедурный кабинет — сейчас там должно быть пусто. Дверь поддалась. Внутри пахло спиртом и остывшим металлом. Он щёлкнул выключателем, яркий свет больничной лампы ударил в глаза. На столе, рядом со шприцами в стерильных упаковках, лежала незапертая металлическая коробка с лекарствами для неотложных случаев. Его пальцы, холодные и неуклюжие, нащупали знакомую плоскую баночку — феназепам. Он отсыпал две таблетки в ладонь, сунул их в рот, не глядя нашёл на краю раковины одноразовый стаканчик, сполоснутый, но не высохший, хлебнул водопроводной воды. Горьковатая меловая горечь растворилась, поползла вниз. Баночку он засунул в карман халата. На всякий случай.