Читать книгу Палата #0 (Виктор Морроу) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Палата #0
Палата #0
Оценить:

3

Полная версия:

Палата #0

К октябрю дети начали спать хуже, хотя седативные препараты им не назначали. В журналах отмечались одинаковые эпизоды: ребёнок просыпался в 3:17, садился на кровати и просил не гасить свет. Персонал объяснял это осенней сменой погоды. Мэри вела собственный блокнот. Там она записывала то, что запрещалось писать в официальных картах: имена, сказанные во сне; шаги за закрытой дверью; следы маленьких пальцев на внутренней стороне стекла, которое никто не мог достать.

Восьмого октября пропала Дэннина лошадь — рисунок на листе в клетку, прикреплённый к стене у его кровати. Вместо него висел другой рисунок: двенадцать детей стоят спиной к зрителю перед белой дверью, а над дверью написано кривыми цифрами «0». Мэри сняла лист, свернула и спрятала в карман. Дэнни расплакался. «Вы убрали её портрет, — сказал он. — Теперь Лили решит, что мы её не любим». Он не объяснил, почему на портрете нельзя было увидеть лица.

В тот же вечер Томас Рид, младший санитар, сопровождал двоих детей в медицинский кабинет. На площадке между этажами девочка Софи внезапно остановилась. Томас хотел взять её за руку, но она отступила: «Если я пойду дальше, мы встретим себя». Он расхохотался от неожиданности. Через несколько секунд на лестнице внизу прозвучал его собственный смех — точно такой же, с той же короткой хрипотцой в конце. Томас не рассказывал никому об этом до 2004 года. Он слишком хорошо помнил, что на лестнице внизу было темно, а шаги приближались снизу вверх.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 41. РУКОВОДИТЕЛЮ СМЕНЫ. «Прошу проверить систему видеонаблюдения. На кассете с камеры восточного коридора зафиксировано движение персонала в 02:11, несмотря на подтверждённое отсутствие людей в здании данной зоны. Изображение сотрудника имеет сходство с санитаром Ридом, однако Рид находился на первом этаже и это подтверждается журналом выдачи ключей. Кассета изъята д-ром Греем».

Эмми перестала говорить с другими детьми после того, как Ной предупредил её не обещать ничего Лили. Они сидели за столом в игровой и выкладывали из пластмассовых букв названия городов. Ной составил БАНГОР. Эмми — ДОМ. В промежутке между ними появилась буква О, которой никто не касался. Затем ещё одна, пока слово не стало похоже на удивлённый открытый рот. «Она хочет выйти», — шепнул Ной. «Я знаю», — ответила Эмми. «Откуда?» Девочка прижала зайца к груди. «Она спросила меня первой».

В тот вечер Мэри подошла к Грею и настояла на прекращении занятий. Он выслушал её не перебивая. Затем открыл шкаф, достал толстую папку и показал подпись матери Эмми на согласии участвовать в программе. «Мы лечим этих детей от травмы, — произнёс он. — Не превращайте обычную детскую фантазию в религию». Мэри хотела возразить, но увидела в зеркальной дверце шкафа маленькую девочку в белой рубашке за его плечом. Она закрыла глаза. Когда открыла, там было лишь отражение настольной лампы. Доктор наблюдал за ней с выражением усталого любопытства.

Последняя неделя

Неподписанное заявление

21 октября Джудит Клайн принесла Мэри папку без названия. Они встретились в прачечной, где стиральные машины заглушали разговоры, а из круглого окна было видно только мокрую кирпичную стену. Джудит положила папку на металлическую крышку машины и прижала ладонью, чтобы та не съехала от вибрации.

— У меня есть копии, — сказала она. — Но оригиналы Грей заберёт к вечеру.

Мэри раскрыла папку. На первой странице стояла подпись доктора Грея под разрешением на клиническое наблюдение. Ниже значилось, что родители каждого пациента ознакомлены с программой. В приложении лежали формы согласия, отпечатанные одинаковым шрифтом. Подпись Маргарет Картер под одной из них казалась неровной и слишком крупной.

— Почему ты показываешь это мне?

— Потому что ты видела, как они живут. А я позволила себе думать о них как о данных.

Джудит вынула фотографию. Дети сидели полукругом на полу игровой. Между Ноем и Эмми оставалось свободное место, хотя на остальных снимках дети теснились плечом к плечу. С обратной стороны был приклеен маленький жёлтый стикер: «Не переписывать состав группы после 14:00».

— Кто написал?

— Я. Но я не помню зачем.

Мэри пролистала последние листы. Там были результаты тестов, даты ночных пробуждений, список симптомов. В графе «общая реакция» повторялись слова «отсутствует чувство завершения». Мэри не понимала, что это значит, пока Джудит не показала ей рисунок двери: на нём была прорисована ручка, но нигде не было петель.

— Я спросила Дэнни, как она открывается, — объяснила психолог. — Он сказал: «Она не открывается. Кто-то должен перестать её держать». А потом попросил больше никогда не повторять эти слова.

Стиральная машина остановилась. Неожиданная тишина заставила обеих вздрогнуть. Из соседнего помещения донёсся голос ребёнка, который не мог там находиться: прачечную запирали снаружи, а дети сейчас были на обеде.

— Мэри? — позвал голос Эмми. — Ты уже меня забыла?

Джудит побледнела. Мэри поднялась, но психолог схватила её за рукав.

— Не отвечай, — произнесла она так резко, что ногти вдавились сквозь ткань халата. — Если ты уверена, что это её голос, сначала найди её глазами.

Они вышли вместе, осмотрели сушильную комнату, коридор, кладовку с моющими средствами. Никого. На полу у закрытой двери лежала мокрая детская туфелька. Мэри узнала её: Эмми потеряла пару неделю назад, и обувь отправили на склад как негодную. Туфелька была тёплой, словно её только что сняли с ноги.

В тот вечер Джудит попыталась дозвониться до окружного отдела здравоохранения. На другом конце линии трижды попросили назвать учреждение. Когда она назвала Блэквуд, собеседник замолчал, затем сообщил, что по указанному адресу никакой лицензированной клиники нет. Джудит попросила соединить её с начальником смены, но женщина ответила:

— Вы не первая, кто сегодня утверждает, что звонит оттуда. Предыдущая сказала, что работает у вас медсестрой. Она плакала и спрашивала, где сейчас её дочь.

Мэри стояла рядом и слышала каждое слово. Её дочь в этот час должна была возвращаться домой из школьного оркестра. Мэри позвонила ей с поста: трубку сняли не сразу. Девочка раздражённо сказала, что всё в порядке, и спросила, почему мать уже третий раз сегодня проверяет, дома ли она.

— Первый, — возразила Мэри.

— Мам, — сказала дочь устало, — ты звонила из больницы час назад. Ты сказала, что забыла моё имя.

Мэри медленно поставила трубку на аппарат. Джудит смотрела на неё, не задавая вопросов.

Они договорились о простом: каждый вечер записывать на отдельном листе три факта, которые не смогут проверить в истории болезни. Любимая песня ребёнка. Цвет подарка, присланного из дома. То, как он называет человека, которому доверяет. Не диагноз, не наблюдение, не индекс — что-нибудь живое.

В 23:40 Мэри спрятала первые листы под деревянную доску в ящике поста. Она ещё не знала, что именно эти листы почти через тридцать лет позволят Эмили вспомнить нескольких детей по-настоящему, а не только по фамилиям в деле.

Через час в ящике появились дополнительные листы. На каждом было написано одно имя: «Лили». Бумага была старая, пожелтевшая по краям, как будто ждала там десятилетиями.

Она всё-таки позвонила мужу. Попросила забрать детей из школы и не приезжать за ней. Он спросил, что случилось. Мэри сказала, что любит их. Сама удивилась, как неестественно прозвучали эти слова.

Мэри вышла на улицу и простояла под дождём, пока не промокла до нитки. Если кто-то менял документы, у этого человека была причина скрывать происходящее. Если их меняла не человеческая рука — у Мэри не было ни слов, ни полномочий, ни достаточной храбрости, чтобы сообщить об этом кому-либо.

Вечером Мэри забрала из поста список пациентов. Она пересчитала имена и сверила с личными карточками. Двенадцать детей числились на 28 октября. Двенадцать, включая Эмили Картер. Её дежурный лист на завтра исчез. Когда она попыталась распечатать новый, терминал выдал сообщение: «Пациент E.C. выписана». Дата выписки стояла на неделю позже текущего дня.

— Если кто-то предложит вам открыть дверь для ребёнка, сначала убедитесь, что он стоит с этой стороны.

Он не ответил. Взгляд его метнулся к дальнему концу коридора. Потом он приблизился и, почти не разжимая губ, произнёс:

— Доктор, в здании есть помещение, не внесённое в планы?

Мэри впервые за три года увидела, что Грей боится. Не детей, не своих начальников. Чего-то, что слишком внимательно слушает их разговор.

— Дом для них — здесь. До тех пор, пока лечение не закончено.

— Я спросила их о доме.

— Вы должны прекратить поощрять фантазии о дополнительных детях, — сказал врач.

Мэри сохранила рисунки в папке. Она надеялась показать их независимому психологу. В тот день даже мысль о том, чтобы доверить документы незнакомцу, казалась облегчением. Но в коридоре её остановил доктор Грей. Он держал лист Ноя: сложенную пополам чистую бумагу.

Эмили посмотрела на Ноя. Он крошечным движением качнул головой, и девочка больше ничего не сказала.

— Лишнего кого?

— Чтобы не было лишнего.

— Что ты считаешь, милая? — спросила Мэри.

После обеда Мэри провела занятие с детьми. Она предложила нарисовать место, где им хорошо. Софи нарисовала кухню с жёлтыми занавесками. Роуз — крыльцо дома тёти. Дэнни — огромный стадион, где зрители аплодировали ему одному. Ной не рисовал. Он сложил лист пополам и провёл по сгибу ногтем. Эмили, сидевшая рядом, шептала себе под нос числа. У неё дрожали губы.

Он не смотрел ей в глаза. Его руки были красными от холода, на левой щеке тянулся свежий порез. Мэри заметила, что на связке висит ключ с гладким стержнем без зубцов. Такой ключ не мог отпереть ни одну настоящую дверь. Охранник заметил её взгляд и быстро убрал связку.

— Значит, ничего не изменилось.

— Детям и так нельзя ходить без сопровождения, — сказала Мэри.

За несколько дней до исчезновения Мэри и Джудит впервые решили проверить то, о чём дети говорили шёпотом. Они встали по разные стороны восточного коридора и попросили Томаса записывать вслух всё, что он видит. По плану в конце коридора была глухая стена; на самом деле между шкафом и пожарным краном темнел дверной проём. Мэри описывала облупленную краску на косяке, Джудит — латунную ручку. Томас повторял их слова и чертил схему на обратной стороне бланка. Пока они говорили, проём оставался на месте.

Затем Томас замолчал: из отделения донёсся плач, и он оглянулся. Джудит шагнула к нему, забыв о двери. Мэри продолжала смотреть вперёд и увидела, как ручка сначала сделалась плоской, будто нарисованной, а затем исчезла вместе с косяком. На стене остался прямоугольник более светлой штукатурки. Мэри не стала объявлять это доказательством потустороннего: она заставила всех троих подписать схему, указать время и отдельно записать, кто первым отвёл взгляд.

Утром схема оказалась пустой, зато на копирке под листом сохранились три подписи и слова: «Мы видели одну дверь». Джудит спрятала копирку в конверт для лабораторных направлений. Спустя много лет Эмили обнаружит этот конверт и впервые поймёт, зачем Ной просит людей не только помнить имена, но и подтверждать воспоминания друг друга.

В больничном расписании четверг выглядел обыкновенно: арт-терапия, прогулка, два часа свободных игр. Но Мэри пришла и увидела на дверях детского отделения новые замки. Охранник объяснил, что после проверки безопасности руководство решило временно ограничить самостоятельное передвижение.

ДЕНЬ, КОГДА ЗАПЕРЛИ ВЫХОД

МЭРИ ПЫТАЕТСЯ УВЕЗТИ ДЕТЕЙ

В понедельник перед исчезновением Мэри позвонила в отдел лицензирования. Она сделала это из телефонной будки возле супермаркета, потому что в лечебнице внутренние звонки иногда начинались с детского смеха, даже если набирали городской номер. На другом конце ей назвали длинную процедуру подачи жалобы, попросили письменно изложить факты, назвать даты, сотрудников и свидетелей.

— А если дети в опасности сейчас? — Мэри вцепилась в трубку холодными пальцами.

— Вы можете обратиться в полицию, мэм.

Она обратилась. Дежурный офицер записал адрес и пообещал прислать патруль. Вечером у лечебницы действительно остановилась машина шерифа. Доктор Грей встретил офицера в холле, улыбаясь безупречно вежливой улыбкой, и через четверть часа тот уехал, не поднявшись в детское отделение.

Мэри смотрела на отъезжавшие фары из окна кухни. Ей было стыдно за собственное облегчение: если полиция не увидела причины вмешиваться, может быть, всё действительно объяснялось нервным истощением? У неё двое детей дома. Муж давно просил уволиться с ночных смен. Она представляла, как вернётся к ним, повесит халат в шкаф и сможет не знать, что происходит за этой дверью.

В половине одиннадцатого к ней пришёл Ной. Мальчик держал красный самолётик, сплюснутый от долгого сжимания.

— Вы говорили, что взрослые всегда открывают, — напомнил он.

— Какие двери, дорогой?

Ной посмотрел на неё с такой усталостью, которой не бывает у девятилетних.

— Те, за которыми плачут.

Они сидели на лестнице, пока сквозь бетон глухо постукивали трубы. Мэри спросила, почему он не спит. Ной рассказал, что прошлой ночью видел сон, будто Эмми исчезает в комнате без окон, а все забывают, как её зовут. Он трижды пытался нарисовать её лицо после пробуждения — и трижды получалась белая пустота.

Мэри обняла его за плечи. Мальчик не прижался к ней, как обычно делали дети. Он осторожно поднял её ладонь и приложил к своим волосам, как если бы показывал движение человеку, который не знал, как утешать.

На следующее утро Мэри собиралась вывести детей во двор под видом прогулки и передать патрулю записи. Она сложила копии в коричневую папку, спрятала под сиденьем машины и, засыпая дома, повторяла их имена. Двенадцать имён. Она ни разу не дошла до конца: каждый раз между одиннадцатым и двенадцатым кто-то произносил ещё одно.

Магнитофонная лента № 14

Накануне Хэллоуина Джудит Клайн работала допоздна. Она собиралась скопировать записи занятий и увезти их из клиники, потому что Грей уже дважды менял датировки сеансов. В подвале стоял старый копировальный магнитофон. Лампа над ним мерцала, а воздух пах нагретой изоляцией. Джудит перематывала плёнку, когда услышала детский голос, хотя наушники лежали рядом. «Не перематывайте меня назад», — сказал голос из динамика.

Она выключила питание. Лента продолжала двигаться. Сначала медленно, потом всё быстрее, пока катушка не стала почти прозрачной. Из динамика послышалось шипение, затем зазвучала запись сегодняшнего занятия, которого не проводили. Джудит услышала собственный голос: «Представь, что дверь открыта». Затем голос Эмми: «Я не хочу туда». Затем — слабый металлический скрежет, как будто ножку стула протащили по кафелю. Джудит вынула вилку из розетки, но магнитофон продолжал воспроизводить тишину, среди которой кто-то один раз, очень аккуратно, постучал в микрофон.

РАСШИФРОВКА АУДИОЗАПИСИ BH-T14, ВОССТАНОВЛЕННАЯ В 2011 Г. [00:00:08] КЛАЙН: Назови своё имя. [00:00:11] НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ ДЕТСКИЙ ГОЛОС: Вы его записали неправильно. [00:00:17] КЛАЙН: Кто здесь? [00:00:20] ГОЛОС: Тот, кого не посчитали. [00:00:26] ШУМ, ПОДОБНЫЙ ПЕРЕДВИЖЕНИЮ МЕБЕЛИ. [00:00:41] КЛАЙН: Доктор Грей, откройте дверь. [00:00:43] ГОЛОС: Он никогда не открывает первым. [ОБОРОТ ЛЕНТЫ ПОВРЕЖДЁН].

Джудит выбежала из подвала без лент. В кабинете Грея горел свет. Он сидел в кресле у окна и смотрел во двор, где ветер гнал по асфальту сухие листья. «Она научилась говорить моим голосом», — сказала Джудит. Грей ответил: «Нет. Она научилась говорить тем, чего вы боитесь». Доктор не выглядел удивлённым. Джудит поняла, что он знает больше, чем сообщает. «Если вы не остановите опыт, я позвоню в департамент». Грей указал на телефон. Трубка лежала на месте, но из динамика доносились далёкие гудки. «Попробуйте», — сказал он.

Джудит набрала номер диспетчера. Ей ответили сразу. Женский голос спросил имя, адрес учреждения и количество пациентов. Когда Джудит произнесла «двенадцать», голос попросил пересчитать. Она произнесла число вновь. «Вы уверены?» — мягко уточнил диспетчер. Джудит бросила трубку. На стекле кабинета снаружи запотел маленький круг, будто к окну прижалось лицо ребёнка. Кабинет находился на втором этаже.

Ночь перед закрытием

Тридцатого октября Мэри попробовала забрать домой журнал наблюдений. Она спрятала тетрадь между термосом и рабочими перчатками, но у служебного выхода её остановил Грей. Доктор стоял под жёлтым фонарём, в пальто поверх рубашки, без шарфа, хотя температура упала почти до нуля.

— Вы нарушаете правила хранения медицинской документации, миссис Дойл.

— А вы нарушаете всё остальное.

Мэри сама удивилась своей смелости. Грей не повысил голос. Он медленно протянул руку, и от того, как естественно он ожидал повиновения, у неё свело челюсть.

— У вас есть дочь, — сказал он. — Ей шестнадцать, верно? Она ждёт вас дома.

Мэри сунула ему тетрадь. На последней странице была фотография, которую она тайком приклеила скотчем: дети за столом, один стул пуст. Передавая журнал, Мэри успела увидеть, как на снимке обернулась к камере девочка, сидевшая спиной. Она моргнула. На фотографии вновь был пустой стул.

Дома дочь спросила, почему у матери дрожат руки. Мэри ответила, что замёрзла. Она дважды проверила входную дверь, поставила чайник и записала на обороте квитанции: «Если я завтра скажу, что всё нормально, не верьте мне».

В половине четвёртого утра кто-то позвонил в домашний телефон. Сначала Мэри услышала дыхание, потом свой собственный голос, приглушённый, как через подушку:

— Не приходи на смену. Ты уже там.

Она посмотрела в кухонное окно. В стекле отражалась женщина в форме медсестры. Мэри была в домашнем халате. Она отступила, и отражение тоже отступило — но на секунду позже.

Неделей раньше Грей распорядился вывезти часть архивов. В грузовик погрузили шкафы с медицинскими картами, ящики с видеокассетами и старые книги приюта. Водитель расписался за двадцать один ящик, но на склад прибыло двадцать два. Последний не был опечатан. Внутри находились детские рисунки, на которых изображалась одна и та же комната с маленьким столом и дверью без ручки. Внизу каждого рисунка было написано одно слово — «ЖДИ».

Вечером 31 октября Мэри проверила окна и заметила, что дети не боятся темноты. Они боялись света. Софи спрятала голову под одеяло, когда включили ночник. Дэнни попросил закрыть щель под дверью полотенцем. Ной стоял у кровати Эмми, крепко сжимая её зайца. «Если увидишь дверь, не смотри на ручку, — говорил он. — Смотри на петли. Если петли с твоей стороны, это ещё выход». Эмми кивнула как взрослая, которой объясняют знакомые правила.

К полуночи начался ливень. Система вентиляции перестала работать; с крыши стекала вода, и стены дышали сыростью. Томас обнаружил в коридоре мокрые детские следы. Они начинались посреди пола и вели к стене восточного крыла. Он поставил у стены ведро, чтобы показать следы Мэри. Спустя несколько минут вода в ведре стала совершенно чёрной. Когда Томас наклонился, из гладкой поверхности на него посмотрело лицо мальчика, очень похожего на Ноя, только старше лет на двадцать.

ЛИСТ НОЧНОГО ОБХОДА. СМЕНА С 31 ОКТЯБРЯ НА 1 НОЯБРЯ 1998 Г. 22:00 — 12 ПАЦИЕНТОВ, ВСЕ В ПАЛАТАХ. 00:00 — 12 ПАЦИЕНТОВ. 01:00 — 12 ПАЦИЕНТОВ. 02:00 — 12 ПАЦИЕНТОВ. 03:00 — 12 ПАЦИЕНТОВ. СЛЕДУЮЩАЯ СТРОКА ВПИСАНА ПОВЕРХ ИСХОДНОЙ: «03:17 — НЕ ОТКРЫВАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОНИ ПОПРОСЯТ». ПОДПИСЬ ОТСУТСТВУЕТ.

Первого ноября в 3:17, когда погас свет, Мэри уже знала, что увидит за дверью игровой. Она шла медленно, не потому, что ей было страшно, а потому, что впервые ясно понимала: в этом здании есть что-то, чего невозможно передать словами за пределами его стен. После пропажи первого ребёнка последовали остальные. Томас бросился к выходу, но на месте лестничной клетки обнаружил длинный белый коридор. Грей пришёл в игровую последним. Он не пытался остановить детей. На плёнке сохранился только звук его дыхания и короткая фраза: «Ты обещала взять меня первым».

На рассвете окружная полиция прибыла по вызову о нарушении электроснабжения. В отделении нашли пустые кровати, разбросанные игрушки и Мэри Дойл, сидящую перед голой стеной. На вопрос, где дети, она ответила: «Я не могу их пересчитать. Каждый раз выходит другое число». Когда полицейский попросил назвать её имя, медсестра зажмурилась и разрыдалась. Она действительно не смогла его вспомнить.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛАВА 1. КОНВЕРТ

РАЗГОВОР С РЕДАКТОРОМ

За неделю до отъезда Эмили встретилась с бывшим редактором. Никакой необходимости в этой встрече не было: её статьи уже сняли с публикации, доступ к рабочим архивам закрыли, а коллеги, прежде обедавшие с ней каждую пятницу, постепенно перестали отвечать на сообщения. Но ей хотелось услышать от живого человека объяснение. Чужое молчание было слишком похоже на то, что происходило вокруг Блэквуда.

Редактор Майкл Фишер выбрал место у окна в маленькой кофейне напротив станции. Он был высоким мужчиной с рано поседевшими волосами и привычкой теребить манжет рубашки, когда разговор становился неприятным. Едва сев, он попросил Эмили не записывать беседу.

— Это не интервью, — сказал он.

— Тогда почему ты назначил встречу?

— Потому что ты снова проверяешь людей, которых нельзя проверить.

Эмили почувствовала привычный прилив злости. Он возникал раньше страха, раньше жалости к себе, раньше желания уйти. За последние месяцы она научилась распознавать эту последовательность и больше не доверяла первому импульсу.

— Ты сказал, что я ошиблась в материале о приюте, — напомнила она. — Но источник существовал. Я разговаривала с ним дважды.

— Я не утверждаю, что ты выдумала человека.

— Ты утверждаешь именно это.

Майкл достал из портфеля два экземпляра одной статьи. На первом стояли комментарии редактора, на втором отсутствовал целый абзац с показаниями пожилой женщины. Эмили помнила этот абзац почти дословно. Она читала его на планёрке, спорила из-за формулировок, исправляла кавычки. Теперь в файле, сохранённом на редакционном сервере, этой женщины никогда не упоминали.

— Ты видишь? — спросила она.

— Я вижу, что в двух версиях текста разный объём.

— И тебя это не смущает?

Майкл отвёл глаза. На краю его чашки остался след помады; он не заметил, что взял чужой кофе.

— Смущает то, что в журнале изменений нет твоего имени, — сказал он. — И моего тоже. Мы оба помним совещание, но у него нет записи. Даже бронь переговорной исчезла.

Эмили впервые за несколько месяцев увидела на его лице не раздражение, а ту же растерянность, с которой сама просыпалась после сна о длинном коридоре.

— Почему не сказал мне раньше?

— Потому что не хотел давать тебе ещё один повод сомневаться во всём. Иногда людям нужна точка, на которой можно стоять.

Она покачала головой.

— Точка, которой нет, не становится надёжнее, если её не замечать.

Майкл медленно выдохнул и передал ей листок с адресом бывшей сотрудницы редакции. По его словам, женщина несколько лет занималась расследованием старых медицинских учреждений. Однажды она попросила его никогда не использовать в заголовках слово «ноль» рядом с названием детского отделения. Он счёл это странной профессиональной приметой, пока Эмили не получила фотографию из Блэквуда.

— Если ты поедешь, — сказал Майкл, — не пытайся доказать всё одна. Хотя бы позвони кому-нибудь, прежде чем войдёшь туда.

Эмили положила листок в карман. Она хотела сказать что-то примирительное, но не нашла слов. Слишком долго они оба защищались от вопросов, которые не желали задавать.

На выходе Майкл окликнул её:

— Эмили. Если однажды ты пришлёшь мне статью, а я скажу, что никогда тебя не знал, не верь мне сразу.

Она обернулась. Его лицо было серьёзным. Он не пытался её успокоить.

Эти слова она вспоминала позже, в Блэквуде, когда исчезали файлы, а люди забывали собственные рассказы. Майкл не спас её и не объяснил тайну. Но он сделал то, чего она когда-то требовала от всех свидетелей: признал, что видит несоответствие, хотя оно не укладывается в привычную картину мира.

БОСТОН. ПРИВЫЧКА СЧИТАТЬ

За десять дней до письма Эмили Картер стояла в редакционной кухне с картонным стаканчиком кофе и считала присутствующих. Шесть человек у стола, двое возле холодильника, ещё один у двери. Девять. Она не знала, почему тревожится, когда получает нечётное число. В детстве это называлось привычкой, после двадцати — особенностью характера, а после тридцати двух стало поводом молча прятать глаза, если кто-нибудь замечал, как шевелятся её губы.

bannerbanner