
Полная версия:
Палата #0

Виктор Морроу
Палата #0
ПАЛАТА № 0
Виктор Морроу
Редакция для независимой литературной вычитки · ноябрь 2026
ЧАСТЬ НУЛЕВАЯ. ДО ТОГО, КАК ЗАКРЫЛИ ДВЕРИ
Сентябрьская проверка
ДОКУМЕНТ 1911 ГОДА. НЕ ПОДЛЕЖИТ ВЫДАЧЕ
ОКРУГ ПЕНОБСКОТ. ОТДЕЛ ПОПЕЧЕНИЯ О НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ. 19 ноября 1911 года. Жалоба без регистрационного номера. «В приюте Уиткомб имеется помещение, куда детей отправляют за непослушание. Помещение не обозначено на утверждённой схеме. Девочка, которую воспитанники называют Элли, провела там более одной ночи. Сотрудница, опросившая детей, утверждает, что прежде сама работала в данной комнате; при этом не может назвать дату. Просим проверить наличие ключа и дублирующей двери». В нижнем углу стоит оттиск: ЗАЯВЛЕНИЕ ОТОЗВАНО.
Никто не запомнил, кто именно отозвал заявление. Через сто пятнадцать лет его копия окажется среди бумаг, которые Эмили Картер разложит на столе номера мотеля, не решаясь включить свет. Но в ноябре 1911-го молодая воспитательница Элизабет Уорд ещё верила, что достаточно сообщить о беде взрослым — и взрослые исправят её.
Она приехала в приют после смерти матери. Ей было двадцать два, она носила длинные серые юбки, закалывала волосы сзади одной шпилькой и говорила с детьми чуть тише, чем с начальством. Девочка у окна заметила эту привычку первой. Её звали Элли. По крайней мере, так Элизабет записала имя в своём блокноте.
— Вы не похожи на остальных, — сказала Элли, когда воспитательница принесла в спальню чистые одеяла.
— Разве? — Элизабет присела на край кровати и увидела, что девочка прячет за спиной сложенный листок.
— Вы смотрите на людей, когда они отвечают.
На листке была нарисована комната. Четыре стены, кровать, табурет и девочка, нарисованная со спины. Двери на рисунке не было.
— А как же она выходит? — спросила Элизабет.
Элли задумалась. Её тонкий палец прошёл по бумаге от кровати к пустой стене.
— Она ждёт, пока кто-нибудь вспомнит, что здесь дверь.
В тот вечер Элизабет впервые обнаружила комнату наказаний. Она прошла мимо прачечной и увидела дверную раму там, где утром стоял бельевой шкаф. За рамой пахло сыростью и холодной золой. Девочка сидела на кровати, отвернувшись к стене. Элизабет открыла рот, чтобы позвать Элли, и услышала из-за спины шёпот настоящей Элли:
— Не входите. Я здесь.
Элизабет обернулась. На площадке никого не было. Когда она снова посмотрела в комнату, кровать стояла пустой. На простыне осталась вмятина размером с маленькое тело.
Она написала заявление той же ночью. Утром заведующая, миссис Уиткомб, сухо ответила, что никакой комнаты наказаний не существует. А свою подпись под заявлением Элизабет так и не смогла опознать: она была похожа на её почерк, только буквы стояли слишком близко, будто писавший боялся не успеть.
Блэквуд, штат Мэн. 17 сентября 1998 года.
В холодное сентябрьское утро, когда за ночь поверхность воды в старой садовой бочке покрылась тонкой коркой льда после неожиданного заморозка, заведующая хозяйством Рут Беккер обнаружила в восточном крыле тринадцатую кровать. Это была обычная больничная кровать на высоких металлических ножках, с узкой подушкой и одеялом цвета разбавленного молока. Рут сорок три года вела инвентарные книги и не верила в предметы без инвентарных номеров. Она провела пальцем по холодной перекладине, откинула простыню и увидела на матрасе отпечаток маленького тела. Кровать была застелена так аккуратно, что это оскорбляло её больше самого появления мебели: кто-то работал здесь ночью, не отметив часы в журнале.
В отделении содержались двенадцать детей. Счёт был простым: шесть девочек, шесть мальчиков, две спальни по шесть коек. Ни у одного ребёнка не было отдельной комнаты. Рут открыла шкаф, где лежали запасные подушки, и пересчитала стопку. Подушек не хватало одной. На нижней полке нашлась наволочка, завязанная на узел, а внутри неё — тридцать два аккуратно вырванных молочных зуба. Они были слишком маленькими для взрослого человека и слишком разными по форме для одного ребёнка. Рут постояла, глядя на узел, а потом снова завязала его. Про зубы она никому не рассказала.
В тот день в клинику приехал инспектор окружного департамента здравоохранения, мистер Кин. На нём было тёмное пальто, мокрое от мелкого дождя. Он спросил, почему в восточном крыле пахнет хлоркой, хотя помещения по документам не использовались. Доктор Уолтер Грей ответил, что старые трубы протекают и хозяйственная служба проводила дезинфекцию. Инспектор попросил ключи. В тот момент из-за закрытых дверей донёсся звон школьного колокольчика: три коротких удара, будто кто-то приглашал детей на урок. На лице Грея не дрогнул ни один мускул. Он только попросил Рут проводить мистера Кина в кабинет и приготовить кофе.
Инспектор прошёл по восточному крылу дважды. Во второй раз он задержался у голой стены, на которой штукатурка была светлее прямоугольником человеческого роста. Кин приложил к ней ладонь. С другой стороны кто-то приложил ладонь в ответ. Так, во всяком случае, он записал позднее в черновике отчёта, который не вошёл в официальный акт. Рут видела только, как мужчина быстро отнял руку, проверил часы и больше не задавал вопросов.
ДЕПАРТАМЕНТ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ОКРУГА ПЕНОБСКОТ. ЧЕРНОВОЙ ЛИСТ ПРОВЕРКИ № BH-98-0917. «Учёт мест: 12. Фактически обнаружено: 13 кроватей. Помещение дополнительного места не установлено. Сведения требуют повторной проверки. В примечании ниже иной почерк: НЕ ПЕРЕСЧИТЫВАЙТЕ ПРИ ДЕТЯХ».
Вечером Рут отправилась в отделение с чистым бельём. Тринадцатой кровати больше не было. На полу остались четыре круглые вмятины от ножек. Она присела, чтобы разглядеть их, и услышала позади себя детский голос: «А вы мне простыню принесли?» Рут обернулась. В дверном проёме никого не было. На тележке лежало двенадцать комплектов белья. Сверху — сложенный тринадцатый, которого утром там не было. Его угол был ещё тёплым.
Дети, которым нельзя задавать вопросов
Комната для тихих занятий
3 октября 1998 года Мэри пришла раньше смены и застала в игровой необычайную тишину. Дети сидели за столами, перед каждым лежала раскрытая тетрадь. Джудит Клайн ходила вдоль рядов и собирала листы, не позволяя пациентам складывать их самостоятельно. На доске было написано: «Назови то, что тебя пугает. Нарисуй место, где оно исчезнет». Мэри уже видела подобные упражнения, но сегодня у всех детей на рисунках было одно и то же место: узкая комната с лампочкой под потолком.
— Это новое задание? — спросила она.
Джудит не сразу ответила. Молодая психолог выглядела измождённой: на белом халате возле кармана темнело кофейное пятно, волосы были собраны слишком туго, будто она пыталась удержать ими головную боль. Она осторожно перевернула рисунок Дэнни чистой стороной вверх.
— Грей считает, что общие образы укрепляют чувство безопасности.
— А ты?
— Я считаю, что это одна и та же комната. И что кто-то показал им её раньше нас.
Мэри подошла к Роуз. Девочка терла ластиком бумагу, пока не протёрла дырку. На месте двери оставался серый прямоугольник. Она прижала ладонь к рисунку, словно закрывала его от чужого взгляда.
— Не надо так сильно, — мягко сказала Мэри. — Можно взять другой лист.
— Тогда она будет с другой стороны, — ответила Роуз.
— Кто?
Роуз подняла на неё глаза. Слева над бровью у девочки была крошечная родинка; Мэри однажды заметила её, когда обрабатывала ссадину. Сейчас родинка казалась единственной неподвижной точкой на лице, где всё остальное дрожало.
— Та, которая ждёт, когда мы нарисуем ручку.
Мэри хотела спросить, что произойдёт после этого, но вспомнила, как Дэнни заткнул уши при похожем вопросе. Вместо этого она придвинула стул, взяла карандаш и дорисовала на листе Роуз окно. Через окно виднелось дерево с зелёными листьями, совершенно не похожее на октябрьские сосны Блэквуда.
Роуз посмотрела на окно недоверчиво. Потом провела по нему пальцем.
— Там не бывает деревьев, — сказала она. — Но я хотела бы, чтобы было.
Вечером Мэри нашла этот рисунок в своей сумке. Она не помнила, чтобы брала его. На обороте её собственным почерком было выведено: «Окна не помогают. Через них она видит, кто ещё остался». Мэри несколько раз перечитала фразу. Мэри не помнила, чтобы писала эти слова. Строчки были выведены неровно, словно её рукой двигал кто-то другой. Затем заметила тонкую царапину на бумаге — след от чужой руки, которая писала поверх листа, лежавшего на другом рисунке.
Она положила лист под стекло стола и принялась переписывать ночной список. Двенадцать имён. Двенадцать пациентов. Никакой Лили. Три раза пересчитала строки, пока буквы не начали расплываться. На четвёртый раз между именами Оливера и Эмили появилась пустая строка, аккуратно подчёркнутая красным карандашом.
Утром строка исчезла. Но красный след остался на промокательной бумаге, которую Мэри подкладывала под журнал.
ИЗ РАБОЧЕГО БЛОКНОТА ДЖУДИТ КЛАЙН, 3 ОКТЯБРЯ 1998 ГОДА. «Групповое внушение не объясняет одинаковых деталей при раздельных опросах. Пятеро детей указали на запах мокрой шерсти, трое — на звук металлической ложки о стакан, двое — на рукав платья, обожжённый у локтя. Общих рассказов об этих признаках в присутствии взрослых не выявлено. Предлагаю приостановить эксперимент. Доктор Грей отказался визировать рекомендацию».
Через два дня Мэри увидела, как доктор забирает из игровой все красные карандаши. Он не повышал голос, не объяснял причин, просто проходил между столами с картонной коробкой. Ной отдал свой последний. Эмми, стоявшая рядом, схватила его за запястье.
— А самолёт? — прошептала она.
Ной поколебался и вынул из кармана сложенную красную бумагу. Грей не заметил её: в этот момент в коридоре зазвенела ложка о стеклянный стакан. Звук повторился трижды. Доктор остановился, закрыл глаза и впервые показался Мэри не властным начальником, а старым человеком, которому некуда убежать.
— Отведите детей в спальни, — сказал он. — Немедленно.
По дороге Эмми дважды обернулась на пустую игровую. Когда Мэри спросила, что она увидела, девочка не ответила. Она потянулась на цыпочках и шепнула медсестре в ухо:
— Она не любит, когда у нас остаётся что-то своё.
ДВЕНАДЦАТЬ ИМЁН
Мэри Дойл каждое утро переписывала список детей от руки. Не потому, что этого требовали правила, — для учёта существовал компьютер в кабинете старшей медсестры, — а потому, что рукописный список позволял ей замечать перемены. В середине октября имена однажды поменялись местами, хотя порядок алфавита никто не трогал. Мэри скомкала лист, потом разгладила его и спрятала в карман халата.
Ной Миллер, девятилетний мальчик с тёмной непослушной чёлкой, по вечерам собирал из упаковочной бумаги самолёты. Один он выкрасил красным карандашом. Для Эмми, самой маленькой в отделении. Когда четыре года живёшь на свете, думала Мэри, обещание «поймаю, если упадёшь» должно звучать абсолютной истиной. Ной произнёс именно эти слова, подхватывая Эмми с невысокой тумбы в игровой, и девочка сразу ему поверила.
Софи Уильямс никогда не просила вторую порцию на ужин, хотя явно оставалась голодной. Она откладывала один кусочек хлеба на подоконник и говорила, что мама придёт позднее. В её истории мать погибла двумя годами раньше. Мэри не поправляла девочку. Иногда она замечала за стеклом мокрый отпечаток ладони — на третьем этаже, снаружи.
Дэнни Прайс, десяти лет, разыгрывал перед сном целые спектакли. Он изображал ведущего телевизионных новостей и сообщал о победе местной команды, о снегопаде, о внезапной смерти врача. Дети хохотали. 16 октября он назвал точный результат матча, который должен был состояться только через три дня. Мэри решила, что совпадение неприятно, но возможно. После смерти одного из санитаров от сердечного приступа ей пришлось признать, что совпадений стало слишком много.
Роуз Беннетт молча рисовала стены. Ей было восемь; она держала карандаш слишком сильно, до белых костяшек. На её рисунках дверь располагалась сначала за игровой, затем за лестницей, затем рядом с постом медсестры. Когда Мэри спросила, почему дверь движется, Роуз подняла на неё серые глаза и ответила:
— Это не дверь идёт к нам. Это мы подходим к ней.
Оливер Грант, одиннадцать лет, говорил мало. После гибели младшей сестры он почти перестал издавать звуки. Его одиночество было не тихим, а настороженным: он вслушивался в каждого проходящего взрослого и держал при себе пластмассовый жёлтый браслет, который прежде принадлежал сестре. Однажды Мэри услышала, как Оливер уговаривает кого-то в пустой ванной:
— Не притворяйся ею. Она так не смеялась.
Мэри медленно закрыла дверь ванной. Она не была трусихой. Но уже тогда ей пришло в голову, что правильный вопрос — не «кого видят дети?», а «что именно знает то, что приходит к ним?».
ЖУРНАЛ НОЧНЫХ НАБЛЮДЕНИЙ. BLACKWOOD CHILDREN'S PSYCHIATRIC CENTER, 18 октября 1998 года. «Пациент D.P. сообщил исход будущего спортивного события. Пациентка R.B. отказывается рисовать лица. Пациентка E.C. в 21:14 просила не считать присутствующих вслух. Общая тревожность группы повышена. Подпись: M. Doyle». Вторая строка, впечатанная позднее другим шрифтом: «Причина тревожности — недостаточная дисциплина персонала».
Ночная смена: маленькие привычки
Мэри Дойл узнавала детей по шагам. Дэнни бегал, даже если шёл за лекарством: его пятки стучали быстро, словно он всё время опаздывал. Софи двигалась бесшумно, придерживая рукав у запястья. Ной ходил медленно, нарочно подстраиваясь под тех, кто боялся коридора. А Эмми перед каждой дверью задерживалась на один вдох. Четырёхлетняя девочка не могла объяснить, зачем ей это нужно. Она только говорила: «Надо проверить, кто первый».
Вечером Мэри читала детям «Паутинку Шарлотты». На двадцать третьей странице Софи подняла руку.
— Ты пропустила строчку.
— Какую? — спросила Мэри, придерживая книгу пальцем.
— Где паучиха говорит, что нельзя оставлять маленьких одних.
Мэри перелистнула назад. Такой строчки не было. Софи не настаивала. Она осторожно взяла со стола печенье и разделила на две равные части. Одну съела. Вторую положила на подоконник.
В комнате пахло детским шампунем, разогретым молоком и остывшей батареей. Ничто не говорило об опасности. Именно это позже Мэри вспоминала с особенным отвращением: они сидели в хорошо освещённой комнате, смеялись над голосом, которым она изображала крысу, и кто-то невидимый уже изучал их привычки.
Когда пришло время ложиться, Эмми подбежала к Мэри, прижалась лбом к её бедру и прошептала:
— Не считай нас вслух.
— Почему, милая?
— Она не любит, когда получается неправильно.
Мэри присела на корточки. Эмми смотрела не на неё, а поверх её плеча. У девочки дрожала нижняя губа; правой рукой она сминала уголок ночной рубашки. Медсестра обняла её, почувствовала, как быстро бьётся маленькое сердце, и не обернулась. Позже она не могла вспомнить, почему.
В журнале дежурства Мэри написала: «Пациентка тревожна, возможна реакция на смену персонала». Она перечитала запись и добавила карандашом на полях: «Проверить, сколько у нас детей». Потом долго смотрела на эту фразу, стыдясь собственной глупости.
Мэри Дойл получила работу в Блэквуде только потому, что соглашалась на ночные смены. У неё была дочь-подросток и неоплаченные счета, а доктор Грей обещал повышенную ставку. Во время собеседования он спросил не о медицинском опыте, а о том, насколько хорошо она переносит детский плач. «Лучше других», — ответила Мэри. Позже она вспоминала, что Грей записал ответ карандашом, хотя остальные пометки делал ручкой.
Дети быстро привыкли к ней. Дэнни Прайс рисовал лошадей, но у каждой получалось шесть ног: он объяснял, что животное с четырьмя ногами не успеет убежать. Софи Уильямс боялась зеркал и закрывала их полотенцами; Оливер Грант считал удары вентилятора, потому что, по его словам, после тридцать седьмого удара тот говорил человеческим голосом. Ной Миллер, худой и серьёзный девятилетний мальчик, знал наизусть расписание автобусов до Бангора и каждый понедельник спрашивал, когда ему позволят уехать. Маленькая Эмми Картер обычно не спрашивала ничего. Она держала на коленях плюшевого зайца с оторванным ухом и следила, чтобы к нему никто не прикасался.
Разговоры о Лили начались не одновременно. Сначала Софи оставила для неё место в очереди за соком. На следующий день Дэнни попросил два карандаша, потому что «Лили не любит пользоваться чужими». Через неделю пятеро детей утверждали, что ночью девочка играла с ними в прятки. Каждый называл разные детали её внешности. Для Оливера она была рыжей, для Софи — с тёмными прямыми волосами. Ной молчал, пока Грей не попросил его описать девочку отдельно от остальных. Тогда он сказал: «У неё лицо, которое ты ожидаешь увидеть». Доктор записал эту фразу почти дословно.
По пятницам детей собирали в комнате терапии. Стулья ставили кругом, а доктор предлагал каждому придумать место, где можно спрятать самое страшное воспоминание. В первый раз это казалось игрой. Дети говорили о кладовках, лесных норах, пустых чемоданах. Грей хвалил их и настойчиво возвращал разговор к комнате: без окон, без часов, с одной дверью. «А кто присмотрит за тем, что вы оставите?» — спрашивал он. Дэнни предположил, что сторож. Софи назвала мать. Эмми впервые за занятие подняла глаза: «Лили. Она никуда не уходит».
После этого Грей стал использовать имя в своих протоколах. Ассистентка доктора, психолог Джудит Клайн, возражала. Она отмечала, что дети не могли независимо выдумать одинаковую считалку и одинаковый запрет на число ноль. Грей называл это коллективным внушением. Джудит предложила временно прекратить занятия, но ей ответили, что прекращение эксперимента на этой стадии испортит наблюдения.
ВЫДЕРЖКА ИЗ РАБОЧЕЙ ТЕТРАДИ ДЖУДИТ КЛАЙН, 24 СЕНТЯБРЯ 1998 Г. «На вопрос “где она спит?” 7 из 12 пациентов указали восточную стену. На вопрос “где находится дверь?” ответы разошлись. Это указывает скорее на заученную историю, чем на общую галлюцинацию. Однако три пациента независимо упомянули запах мокрой бумаги. Этого стимула в комнате не было. Грей требует не упоминать девочку в отчёте для семьи».
Мэри заметила запах на следующей неделе. Бумага пахла так, будто её достали из затопленного подвала. Запах приходил из-за шкафа с развивающими играми, который давно стоял у восточной стены. Она отодвинула шкаф и увидела на штукатурке тонкую вертикальную трещину. У основания трещины лежала синяя заколка. На обороте заколки была выцарапана буква L. Мэри взяла её, чтобы передать в бюро находок, но почувствовала, как из трещины потянуло тёплым дыханием.
Восьмое октября
«Зафиксированы три устных сообщения сотрудников о незарегистрированном несовершеннолетнем лице в восточном крыле. Все трое дали несовпадающие описания внешности. При последующем опросе двое сотрудников заявили, что не помнят самого обращения. Третий уволился без уведомления. Сообщение направлено директору медицинской программы. Ответ не получен». Подпись М. Дойл. На копии красная отметка: ОШИБОЧНЫЙ ДОКУМЕНТ. УНИЧТОЖИТЬ.
ДОКУМЕНТ: СЛУЖЕБНОЕ СООБЩЕНИЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1998 ГОДА
Мэри впервые подумала, что имя девочки не обязательно принадлежит самой девочке. Она закрыла шкаф с лекарствами, проверила замок дважды и всё равно не смогла уйти с работы вовремя.
— Тот, кто учится быть Лили.
Вечером Ной подошёл к ней и осторожно спросил, можно ли оставить свет включённым. Он показал детскую ладонь с тонкой царапиной на запястье. Мэри обработала царапину и спросила, кто его поцарапал. Ной долго изучал пальцы медсестры, прежде чем ответил:
К полудню Мэри составила записку старшей сестре. Она описала разговор с Софи, следы под столом, утреннее происшествие. Когда вернулась к документу после обеда, последняя строка была зачёркнута синими чернилами. Под ней появился комментарий: «Не фиксировать то, чему невозможно дать медицинское объяснение». Мэри знала собственный почерк. Этот почерк был её — только она не помнила, чтобы касалась страницы ручкой.
Во время завтрака Дэнни внезапно поднялся и сообщил, что сегодня во дворе будет падать дерево. Мэри попросила его сесть, но через десять минут санитар прибежал с улицы и сказал, что старый вяз рухнул на служебную парковку. На стоянке никто не пострадал. Мэри должна была успокоиться. Вместо этого она вспомнила маленького почтальона на ступенях, письмо, которого не было, и пустое место возле окна, куда дети один за другим ставили запасные стаканы.
Мэри заставила себя не оглядываться. Она протянула ладонь, помогая Софи выбраться, и заметила, что под столом кто-то выцарапал на линолеуме двенадцать маленьких черточек. Рядом, немного отдельно, находилась тринадцатая. Её краска ещё была влажной.
— Лили. Она так делала. Сначала всех звала по их настоящим именам, а потом давала им новые.
— Кто сказал?
— Нет. Она мне сказала, что если мама опять не придёт, можно взять другую.
— Ты заболела?
В игровой Мэри нашла Софи под столом. Девочка сидела на корточках, прижимая колени к груди. Вчера вечером она долго смеялась над шутками Дэнни; сегодня её лицо было неподвижным.
Внутри на посту лежала новая инструкция о недопустимости обсуждения воображаемых друзей пациентов. Мэри прочитала её дважды. Правила, написанные врачом, порой казались способом оградить детей от слухов. Но последние строчки поражали: при упоминании «дополнительного присутствующего» персоналу запрещалось называть точное количество пациентов вслух. Инициалы утверждающего — W.G.
— Я выбросил его, — сообщил он с внезапной злостью. — И не спрашивайте, где он теперь.
Мэри остановилась. Почтальон попытался улыбнуться, но выдавил из себя только короткий выдох. Он объяснил, что конверт был без марки, с обратным адресом больницы. На лицевой стороне — «Для Элли. Лично в руки». Он решил вернуть письмо отправителю. А когда повернул конверт, обратного адреса уже не было.
— Тогда скажите, почему во вторник мне велели оставить письмо для девочки, которая умерла в 1912-м?
— Третий год.
— Вы там работаете? — наконец спросил он.
Мэри пришла в отделение раньше, чем требовалось, чтобы успеть выпить кофе до начала суеты. За окнами стоял плотный сентябрьский туман, хотя календарь показывал октябрь. Здание будто всплывало из него постепенно: сперва красные кирпичи у входа, затем мокрая пожарная лестница, потом высокие окна третьего этажа. На нижних ступенях сидел почтальон и курил. Когда Мэри поздоровалась, он ответил не сразу, словно его внимание было занято чем-то в пустом окне.
ПЕРВЫЙ ОБХОД
Сорок семь минут
В восемь тридцать вечера исчез Дэнни Прайс. Это заметили не сразу. В игровой шёл мультфильм, Софи спорила с Ноем из-за одеяла, а в кухне перегорела лампа. Мэри обходила кровати с фонариком, когда увидела пустую подушку. В ней ещё сохранялось углубление от головы.
Они обыскали всё отделение. Томас проверил запасной выход, Мэри — душевые, кладовую, шкафы для белья. Один из санитаров поднял тревогу, но доктор Грей велел не звонить в полицию до окончания внутренней проверки. Он произнёс это сухо и спокойно, пригладив края своей серой манжеты. Мэри с удивлением заметила у него на руке след от детских ногтей.
Дэнни нашли в подсобном помещении, запертом снаружи на навесной замок. Мальчик лежал на полу между коробками с медицинскими перчатками. Он не плакал и не выглядел испуганным. Он был сердит.
— Я звал вас целую неделю, — сказал он, когда Мэри поднесла ему воду.
— Ты отсутствовал меньше часа, — ответила она.
Дэнни сделал глоток, поморщился и показал на бумажную упаковку перчаток. На обратной стороне коробки аккуратными карандашными линиями были отмечены семь восходов солнца. Рядом стояли маленькие неровные зарубки — по одной на каждый день.
— Лили говорила, что вы придёте, когда я научусь ждать, — прошептал он. — Я научился. Почему вы всё равно не приходили?
Его волосы доставали до воротника. Утром их подстригли машинкой, потому что Дэнни ненавидел, когда чёлка лезла в глаза. Мэри ещё помнила, как смахивала с его плеч короткие пряди. Теперь тёмные волосы загибались над ушами, и от этого мальчик казался чужим.
Томас потрогал замок. Металл был холодным и сухим. На двери не оказалось ни царапины.
Из служебной записи, составленной в 22:14: «Промежуток отсутствия пациента — 47 минут. Выраженных признаков обезвоживания нет. В связи с несоответствием объективного времени и показаний пациента рекомендовано наблюдение». Ниже, другим почерком: «На время отсутствия отключить все настенные часы».

