Читать книгу Дорога в никуда (Виктор Елисеевич Дьяков) онлайн бесплатно на Bookz (33-ая страница книги)
bannerbanner
Дорога в никуда
Дорога в никудаПолная версия
Оценить:
Дорога в никуда

3

Полная версия:

Дорога в никуда


– А у меня, у Анненкова родственники служат, – как бы между прочим сказал Володя, едва Дронов окончил свое невеселое повествование.

– Родственники? В каких должностях-званиях? – вопрос, заданный вахмистром был чисто «казачий», служивый человек всегда о чине осведомиться прежде чем об имени.

– Один был подъесаул, но в последнем письме мать написала, что ему в сентябре есаула присвоили… он там полком командует. А второй сотник.

– Да ну!… Немалые у тебя паря сродственники. А кем оне тебе приходятся? – продолжал проявлять интерес вахмистр.

– Тот, который есаул, муж моей сестры, а сотник его родной брат.

– Так, а как же его этого есаула имя, может и я про его слыхал?

– Конечно, слыхал, Решетников Иван, он же в германскую с тобой в одном полку служил, – широко улыбнулся Володя.

– Так я его очень даже хорошо знаю, сродственника твово. Сотником он был тогда, Решетников Иван Игнатич. Верно? Я ж всех офицеров свово полка тогда знал.

– Верно, – подтвердил правоту вахмистра Володя.

– А давайте ребята со мной, вместе доберемся до Анненкова, да в полк к сродственнику твому пристроимся. Он и вам, по сродственному поможет, и мне как полчанину свому. А, как мыслите?…


Когда кадеты вернулись ночевать в здание корпуса, ставшее за годы учебы им родным… В здании не топили, в спальном помещении лежали матрацы и подушки без простыней и наволочек – все неуютно и неприветливо. Ночевали укрывшись сверху матрацами, чтобы не замерзнуть… Когда на следующий день в корпус пришел Дронов, друзья уже были готовы. Но вахмистр неожиданно их разочаровал. Он сообщил, что в интендантском управлении, куда он сдал свое имущество, у него забрали не только груз, но и подводы с лошадьми, на которых они вместе собирались ехать в сторону Семипалатинска.


– Так, что робятки остается одно, пристать к какому-нибудь эшелону, что на восток идет, доехать до Новониколаевска и уже на Семигу оттудова по железной дороге добираться, – изложил свой новый план Дронов.


Так и порешили. Ночью кадеты не сомкнули глаз, где-то часа в два встали и неслышно прокинули здание корпуса. На вокзале их ждал Дронов. Он уже договорился, за взятку, в виде нескольких банок тушенки, что их возьмут до Новониколаевска… Через сутки, уже в городе на Оби, таким же макаром они прибились к эшелону следовавшему на юг, по алтайской ветке… В пути узнали о падении Омска.


На Алтае в это время шли бои между повстанческой Западно-Сибирской краснопартизанской армией Мамонтова и частями 2-го степного корпуса белых. Партизаны имели двойной численный перевес, но у белых было больше боеприпасов и артиллерии. Сражение закончилось фактически вничью. Партизаны продолжали контролировать сельскую местность в треугольнике Славгород-Алейская-Рубцовская, белые удерживали железную дорогу и прилегающие к ней районы.


Утром второго декабря эшелон, где в одном из вагонов, хоронясь от холода в сене, ехали Володя, Роман и Дронов, прибыл в Барнаул. Эшелон стали обыскивать. Вылезших из вагона облепленных сеном путешественников грозно спросили:

– Кто такие… партизаны… дезертиры!?… Документы!


Когда проверили документы и выяснили причину, по которой задержанные ехали в Семипалатинск, допрашивающий их в комендатуре офицер сообщил:

– Считайте, что вы уже нашли то, что искали. В составе нашего корпуса действует анненковский полк Голубых улан. Можете хоть сейчас отправляться в их расположение…


Казалось, цель достигнута, они попали в знаменитый анненковский полк… Но «уланы» уже давно были оторваны от основных анненковских войск, и несмотря на то что в составе 2-го степного корпуса выделялись боеспособностью и дисциплиной… Это были уже относительные, а не те легендарные анненковские дисциплина и боеспособность. Дронов понял это сразу, как только они оказались в расположении полка:

– Эх, робята, не туды мы попали, у энтих от Анненкова, только форма красивая осталася, а все остальное как везде…

Но бежать и отсюда было уже неудобно, да и опасно. Впрочем, их приняли у улан хорошо, они даже были представлены командиру полка полковнику Андрушкевичу.

– Так, говоришь, твой шурин есаул Решетников? Как же знаю, знаю. В марте месяце под Андреевкой он нам нос утер, атаман лично его в пример всем командирам ставил. Ну что ж, братцы, вживайтесь, нам люди нужны. Верхом то ездить не разучились? Впрочем, вы ведь все природные казаки, с конями обращаться обучены, а каковы вы в бою – посмотрим, – напутствовал их полковник.

31


После падения Омска, значительную часть красных сил развернули на юг, образовав мощную Семипалатинскую группировку, которой поставили задачу взять Павлодар, Барнаул, Семипалатинск… Усть-Каменогорск. Восточный фронт фактически перестал существовать. В начале декабря, когда все анненковские части уже покинули Семипалатинск, там началось восстание в ряде частей 2-го степного корпуса. Оставшиеся в городе после ухода анненковцев штабные и тыловые офицеры корпуса не смогли организовать ни подавление восстания, ни сопротивление наступавшим от Павлодара красным.


Таким образом, белые в Барнауле оказались отрезанными от Семиречья. Отходить они теперь могли только на Север, на Новониколаевск. 6-го декабря партизаны Мамонтова предприняли попытку захватить Барнаул, но атаку отбили. «Голубые уланы» почти пятнадцать верст преследовали отступающих партизан. 8 декабря стало очевидным, что больше в городе оставаться нельзя и белые пошли на север по полотну железной дороги. Однако красные, выдвинувшиеся от Павлодара, перерезали и этот путь. Вступать в бой с регулярными частями Красной армии? У измученных, отягощенных ранеными и беженцами белых на это почти не было сил. Они сошли с железной дороги и решили обойти красных, перевалив через невысокий Силаирский хребет.


По пути, подходя к большому селу Масловка, «уланы», идущие в авангарде узнали, что там уже самостийно организован Совдеп, и крестьяне ждут не дождутся прихода красных войск, готовят угощение и пир. «Уланы» известили совдеп, что они передовая часть регулярной Красной Армии. Местные большевики устроили торжественную встречу с красными флагами, речами при стечении празднично принаряженного народа. Андрушкевич и уланы, поснимав свои «адамовы головы» и поспарывав нашивки с шинелей, разыгрывали роль красных, пока не выяснили все об имеющихся запасах продовольствия и фуража, о численности партизан и их оружии. Сигналом к началу резни, стало резкое движение Андрушкевича, которым он скинул бурку, обнажив свои золотые, заблестевшие на солнце полковничьи погоны…


Уланы, в основном молодые люди, происходившие из семей барнаульского мещанства, бывшие учащиеся реальных и коммерческих училищ… За время войны многие из романтических юношей, зачитывавшимися в детстве Майн-Ридом и Фенимором Купером превратились в настоящих зверей. Вообще зверство красных партизан провоцировало зверство белых и наоборот. Один из улан, с которым успел познакомиться Володя, был бывший ученик коммерческого училища, одноглазый 19-ти летний Никон Карасев. Еще в начале 18 года в лавку, принадлежавшую его матери, вошли красногвардейцы. Что-то им пришлось не по нраву, и они выбили ему, стоявшему за прилавком, тогда 17-ти летнему юноше, глаз. Хотели выбить и второй, но потом оставили, чтобы он видел, как они вчетвером поочередно, разложив на том же прилавке, насиловали его мать… Теперь Никон стал не человек, а зверь, не знающей что такое жалость, и он такой был далеко не один среди «улан».


Эффект превращения красного командира в белогвардейского полковника превзошел все ожидания, члены совдепа онемели, толпа панически стала разбегаться… Почти целый день уланы «оставляли о себе память», дольше не позволяло время – настоящие красные наседали на хвост колонны. С Володей от увиденного случился нервный срыв – смешливо начавшаяся «оперетка» закончилась кровавым разгулом. В селе расстреляли и зарубили несколько сот человек, пожалуй, не осталось ни одной женщины и девочки от 13 до 55 лет неизнасилованной. Когда Володя, потрясенный этой картиной, обратился к Андрушкевичу с мольбой прекратить бесчинства, тот с грустной улыбкой ответил:

– У них у многих в Барнауле остались семьи. Сейчас, наверное, красные делают с ними то же самое. Так что, в некотором роде поддерживается справедливость… Кадет, у вас есть мать, сестра, любимая? Вы думаете, когда к вам в станицу придут большевики, они избегут той же участи?… Так что лучше идите и тоже насладитесь моментом. Хоть этот день да нашь. Ведь завтрешний уже наверняка будет не нашим…


Эти слова ввергли Володю в ужас. Он спрятался в обозе… где его нашел Дронов.

– Ты что земляк? Ааа понятно… Ну, хватит сопли размазывать, вона Ромка тоже сам не свой. Собирайся, уходим. Слышишь канонаду? Это красные наш арьергард громят… Ох и зверье эти уланы, сейчас нам и в плен живыми попадаться никак нельзя. За то, что они тут натворили, нас теперь самой лютой смерти предадут, ежели что. Я вот тоже, как и ты возле зарядных ящиков просидел и все удивлялся, ведь молодые же робята, чуть вас с Ромкой постарше и столько злобы в них. Сколько лет уж воюю, а такой лютости не видал…


Два последующих дня полк отбивал атаки красных. Володя почувствовал недомогание еще в Масловке, после суток проведенных в седле и трех сабельных атак, ему стало еще хуже… Когда, наконец, вышли к Новониколаевску, он уже не мог ехать верхом. Андрушкевич требовал сдать его, как и прочих заболевших в госпиталь. Дронов и Роман хотели везти его с собой, и если бы это был не тиф… Всего в полку набралось более трех десятков тифозных. Их собрали на подводы и повезли в госпиталь, располагавшийся на железной дороге в вагонах. Подводы вызвались сопровождать и Дронов с Романом.


– У нас нет мест, нет лекарств, нет дров… Мы их не сможем вывезти!… – отбивался начальник госпиталя.

Но больных все равно выгружали и несли в промерзшие вагоны и клали прямо на пол. Дронов и Роман бережно занесли находившегося в беспамятстве Володю в вагон, положили…

– Прости милай, не можем мы тебя дальше везть, – с этими словами простился с ним вахмистр.

– Володя… Володь… ты только держись, вас вывезут, я тебе вот жилетку свою оставил, она на тебе, она согреет, она шерстяная, теплая, ее мама моя вязала… Прости меня Володь, – в отличии от сурово-серъезного Дронова, Роман не мог сдержать слез.

А Володя не слышал и не видел своих боевых товарищей. Он видел Бухтарму, слышал шум ее потока, они с Дашей сидят на берегу, она прижалась головой к его плечу, а он бережно трогает ее рыжеватые волосы…


Части пятой армии красных, взяв Омск, резко замедлили темп своего наступления. И дело было не в возросшем сопротивлении белых, и не в смене командарма Тухачевского – колчаковские войска агонизировали, и в такой ситуации любой командарм довершил бы разгром «распростертого» противника. Красные не могли быстро продвигаться потому, что вступили в сплошную полосу тифа. До Новониколаевска и дальше, до станции Тайга, обе железнодорожные линии буквально забиты эшелонами со всевозможным армейским и гражданским имуществом, которые погрузили, но не смогли вывезти колчаковцы. Многие эшелоны были заняты госпиталями, заваленные уже не столько больными, сколько трупами, которые не успевали, и не могли хоронить. Трупы лежали везде, на каждой железнодорожной станции, в каждой близлежащей к железной дороге деревне, штабеля трупов. В госпитальных эшелонах живые и трупы лежали вперемешку. Триста пятьдесят верст от Омска до Новониколаевска красные почти не встречали сопротивления, тем не менее, преодолели это расстояние лишь за месяц, неся огромные потери… от тифа.


Начальника санитарной службы пятой армии красных Азарха вызвали для доклада на военном совете армии. Обычно на такое «мероприятие» главного армейского врача приглашали крайне редко, ведь на военном совете, как правило, решали оперативные вопросы и на них присутствовали командиры дивизий, бригад, начальники служб снабжения. Но чудовищные потери от тифа заставили нового командарма Эйхе вызвать и заслушать начмеда.


-… Мы не можем оградить красноармейцев от контакта с тифозными колчаковцами, они повсюду, целые деревни, города, целые эшелоны тифозных трупов. В наших госпиталях уже более десяти тысяч больных тифом красноармейцев. Чтобы избежать поголовной эпидемии в частях нашей армии надо прекратить наступление, иначе нас ждет та же участь, что и белых, – докладывал Азарх в штабе армии, располагавшейся в вагоне бронированного поезда.

– Это исключено. Нам поставлена задача лично председателем Реввоенсовета товарищем Троцким, до Нового года очистить от белых Сибирь до Красноярска, – не терпящим возражений тоном отвечал Эйхе. – Есть еще какой-нибудь способ избежать контакта наших частей с тифозными колчаковцами, но без прекращения продвижения на Восток? Мы и так вышли к Новониколаевску на две недели позже установленного нам срока.


Азарх стоял перед членами военного совета и чувствовал себя так, будто его вывели на расстрел. Да он знал этот способ, но озвучить его… Нет, он не содрагался от мысли облить керосином и сжечь все госпитальные эшелоны, все эти штабеля трупов, сложенные вдоль железной дороги – одним действом уничтожался и источники заразы, и расчищались пути для скорого передвижения войск. Но среди тифозных в вагонах находились и еще живые. Нет, ему не жаль этих полутрупов, за которыми все равно уже никто не ухаживал, белый медперсонал бежал, а его санитаров едва хватало на собственные госпиталя. Они бы все равно все умерли, недели через две-три, не от тифа, так от голода и жажды. Но этих двух-трех недель командование ждать не хочет, оно требует очистить пути…


Если он отдаст приказ все это сжечь в целях борьбы с эпидемией… потом могут обвинить его… еврея, в том, что он заживо сжег десятки тысяч русских людей. Нет, он не жалел русских, ведь они почти все никогда не любили и не жалели евреев, но быть крайним… Если бы командарм был русский, можно в крайнем случае сослаться на него, но Эйхе латыш и, похоже, искренне не понимает щекотливости ситуации, просто перед реввоенсоветом выслужиться хочется, что недаром ему армию доверили. Если бы по-прежнему командовал Тухачевский, можно было бы оправдаться тем, что выполнял приказ командарма, во-первых русского, во-вторых бывшего дворянина, и без всякого сомнения вся вина пала бы на него. А сейчас не на латыша же эту вину повесят, а скорее всего на него, еврея. Как на Юровского уже фактически легла ответственность за расстрел царской семьи…


– Ну, так что, есть или нет способ избавиться от этих тифозных трупов? – настойчиво повторил вопрос командарм. – И вот еще, сколько там в этих эшелонах их всего?

– По моей оценке, до ста тысяч, – дрогнувшим голосом сообщил Азарх.

– Это что, все солдаты и офицеры белой армии, – удивленно вскинул брови Эйхе.

– Нет, военных не более половины… остальные гражданские, беженцы.

– Понятно. Так что же вы предлагаете, товарищ Азарх?

– Выход один… все это сжечь… но там, среди мертвых, особенно в военных госпиталях, есть и живые, – решил все-таки сообщить сей факт Азарх.

Эйхе нахмурился и отвернулся, глядя в заледенелое окно штабного вагона. Повисла тишина. Всем присутствующим было ясно, какое решение надо принимать, и, тем не менее, озвучить его должен был командарм.

– Делайте что хотите, но через пять дней пути должны быть свободны. Это приказ. За невыполнение вы лично будете отвечать перед ревтрибуналом…


Володя не чувствовал холода, он вообще ничего не чувствовал. Их госпитальный эшелон стоял на запасном пути недалеко от Новониколаевского вокзала. Это был хороший госпиталь, санитары и сестры милосердия ухаживали за лежачими больными вплоть до 14 декабря. Они не допускали, чтобы мертвые оставались среди живых. В вагонах, где помещались живые, даже топились буржуйки, два раза в день готовилась пища, поддерживалась более или менее приемлемая температура. Но 15-го стало ясно, красные обходят город, пути забиты, и ни один эшелон с запасных путей не сможет эвакуироваться.


– Вот так братцы, ничего для вас сделать мы больше не можем, не поминайте лихом. Нам о себе подумать надо, а вас, может Бог даст, красные подлечат. Не звери же они, с больными воевать… Прощайте братцы, – за всех попрощался с оставляемыми ранеными и больными начальник госпиталя.


Санитары напоследок протопили печку и все разом ушли под грохот приближающейся канонады и всполохи разрывов – в город входили красные, а белые взрывали остававшиеся склады с боеприпасами и имуществом. После того как печка остыла, в продуваемой ветром теплушке стало почти так же холодно как на улице. Какие-то люди ночью заходили в вагон, светили керосиновыми фонарями и, увидев тифозных, быстро покинули его. Уже на третий день из сотни человек, уложенных на нарах в большой теплушке в живых осталось не более двух десятков – холод быстро делал свое дело. На четвертый день в вагон вновь вошли люди…

– Здесь, кажись, все уже готовы, – произнес один из них.

– А, ежели, и живой кто, черт с им… глянь, вишь, одна «казара» лежит, белая сволочь… Обливай. Приказано все жечь, – отозвался другой.

– Сволочь-то сволочь, а как-то… народу-то сколь, и молодые. Вона, глянь, мальчонка совсем, ну точно, и шинель на ём кадетская, я их хорошо помню, потому, как недалеко от кадетского корпуса дом мой был… – пожалел первый.

– Да, черт с ими, давай битон, а то комиссар разоретси, революционным судом грозить будет за неисполнение…


Володя был еще жив, но так и не приходил в себя, и в своем забытьи он был счастлив, ибо ему виделся один и тот же непроходящий сон. Они вдвоем с Дашей идут и идут по берегу Бухтармы, взявшись за руки, а им навстречу встает огромное в полнеба солнце. Они идут к нему, и оно их совсем не слепит, только становится все жарче и жарче. Вот уже и земля под ногами стала горячей и даже ее рука в его руке нестерпимо горяча, но он не отпускает, держит ее из последних сил…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: МЫ ВЕРНЕМСЯ


Белоперый, чалый быстрый буран,

Черные знамена бегут на Зайсан.

                   Впереди вороны в тридцать стай,

                         Синие хребтины, желтый Китай.

П. Васильев

1


Когда в начале декабря в Семипалатинске вспыхнуло восстание в частях второго степного корпуса, Анненков, ввиду того, что к тому времени регулярные силы Красной Армии уже взяли Павлодар, и находились не более чем в двух кавалерийских переходах от Семипалатинска… Атаман решил не отбивать Семипалатинск у восставших, а укрепиться на позициях в северном Семиречье, в районе Сергиополя. Он отдал приказ всем подчиненным ему частям отступать из Семипалатинской области туда.


Иван, предчувствуя, что вслед за Семипалатинском падет и Усть-Каменогорск, а потом красные неминуемо поднимутся в горы и придут в Усть-Бухтарму… Он отпросился у самого Анненкова, когда ставка атамана временно располагалась в селе Георгиевка. Иван решил воспользоваться обстановкой и тем, что от Георгиевки до Усть-Бухтармы конному можно доехать за сутки. Атаман дал Ивану пять суток. С ним поехали еще двенадцать усть-бухтарминцев с той же целью – забрать свои семьи. Ивана прежде всего заботило, сможет ли ехать Полина, ведь она была на пятом месяце беременности. И еще одно нешуточное беспокойство не покидало его и всех ехавших с ним земляков – как Иртыш, успел ли встать на нем достаточно крепкий лед. Хоть с середины ноября и стояли морозы, ночами даже сильные, но обычно в начале декабря по льду в районе станицы можно было перейти только человеку, да и то не везде – лошадь же наверняка провалится. Так оно случилось и на этот раз, лёд, особенно у берегов, был еще довольно тонок. Потому лошадей пришлось оставить под присмотром пастуха, сторожившего на правом берегу табун станичного атамана, зимовавший здесь. Отлично зная свою реку, и где обычно лед намерзает быстрей, казаки осторожно, гуськом след в след перешли Иртыш по местами еще поскрипывающему льду. Выехав в середине дня из Георгиевки, они уже к концу следующего были в Усть-Бухтарме.


Эта встреча стала одновременно и долгожданной и невеселой – никто не сомневался, что предстоит новая разлука и кто знает насколько. Ивана удивило, что из близких желание с ним ехать выразила только Полина. Мать с отцом отказались, тесть с тещей тоже. Более того, Домна Терентьевна выразила сомнение в правильности ее решения:

– Выдержишь ли дорогу-то, доченька… верхом, да на холоду?

– Выдержу, – ни минуты не колебалась Полина.

Недавний разговор с Бахметьевым оказал свое влияние и на Тихона Никитича, но совсем не такое на которое рассчитывал Павел Петрович. Сам он никуда ехать и не помышлял, но отъезду беременной дочери не препятствовал.


– Ты уж побереги ее Ваня… Внука бы или внучку увидеть, да, боюсь, не приведется, – по одутловатым щекам резко постаревшего за последние месяцы станичного атамана катились слезы.


Иван ни словом не обмолвился о том, что он видел в станице под Петропавловском, и что именно подвигло его забрать с собой в «отступ» беременную жену. Он понимал, что и другим его родственникам оставаться в станице небезопасно. Но, в то же время он осознавал, что старики вряд ли выдержат столь тяжкий путь. Тем более семьи придется везти на санях, а это замедлит скорость движения. Верхом? Ну, ту же Домну Терентьевну верхом было представить сложно, ей и пешком-то по еще некрепкому иртышскому льду идти более чем опасно. Потому Иван с тщательно скрываемым облегчением воспринял отказ родителей, и его и Полины, ехать с ними.


Прощание не могло не быть тягостным, в глазах родных стояли слезы, предчувствие, что видятся в последний раз, охватило всех. Ивану было легче, он уже успел отвыкнуть от дома. Полина переживала это болезненно, обнимала мать, отца, свекровь, свекра. Они ее заклинали быть осторожной, давали советы, как легче перенести дорогу, токсикоз… Тихон Никитич, вдруг стал просить прощения:

– Прости меня дочка… не смог я сделать так, чтобы ты хоть ребенка родила в спокое. Прости, время такое, что и родиться на свет тяжело…


Сначала Полина собиралась взять с собой много вещей, особенно из одежды, но потом отказалась от этой затеи – верхом все это никак не увезешь. Но деньги, деньги она взяла все, что у них были, и все что дал Тихон Никитич. Атаман предвидя, что здесь ему его сбережения уже вряд ли понадобятся, отдал дочери все золото и серебро, и самые ценные ассигнации. Кроме Ивана взяли с собой жен еще несколько казаков, остальные нагрузились лишь теплыми вещами, да провизией. Их родители узнав, что старики Фокины и Решетниковы не поехали, прикинули, что уж если эти не едут, то им-то тем более не след особо боятся пришествия красных. Многих также отпугнула зимняя дорога, летом на «отступ» решилось бы куда больше народу…


Иртыш перешли так же, как и два дня назад, когда шли в станицу. Уже на левом берегу в атаманском табуне выбрали себе лошадей для женщин, а некоторые заменили и своих строевых, поранившихся и заболевших – Тихон Никитич дал такое разрешение, куда ему было беречь собственность, которую вот-вот красные отберут. «Пострела» Полины еще с лета на пароме переправили в табун и сейчас он с радостным ржанием встретил хозяйку. Но, когда Иван его заседлал и помог жене сесть, жеребец запрядал ушами и задергал удила, ибо уже давно не ходил под седлом, и от того, что всадница, будучи беременной, да еще в зимней одежде, оказалась непривычно тяжелой. Другие женщины, хоть и не беременные, но в отличие от Полины устойчивых навыков верховой езды не имели, да и лошадей им мужья подводили первых попавшихся – выбирать было некогда. Сначала ехали очень медленно, с частыми остановками. К счастью по пути не встретились ни бандиты, ни партизаны. Но при переходе «Чертовой долины» на этот раз не повезло – попали в буран. Чтобы не быть погребенными под снегом, пришлось остановиться у сопки, с противоположной от ветра стороны и переждать разыгравшуюся стихию. Обратный путь занял вдвое больше времени, но уложились вовремя, догнали Армию на исходе пятых суток уже в Сергиополе.


Что сразу бросилось в глаза Ивану, заметно увеличившийся, и без того бывший большим обоз с беженцами. Кроме семей казаков к нему присоединись семьи бежавших из Семипалатинска купцов, чиновников и членов семей офицеров 2-го степного корпуса. Отдельные из «новых» беженцев, особенно купцы, путешествовали с относительным комфортом, на рессорных бричках, крытых повозках, некоторые везли свои пожитки аж на нескольких подводах. У Ивана сразу возникла мысль, что неплохо бы устроить Полину в одну из таких комфортабельных повозок, и чтобы там за ней могла, случись чего, присмотреть какая-нибудь женщина. Но хлопотать по этому поводу ему не пришлось. Едва они оказались в расположении армейского обоза, Полину окликнула девушка в дорогой собольей шубке и такой же шапочке. Это была Лиза Хардина. Подруги радостно со слезами долго обнимались, и тут же Полина была приглашена в просторную, крытую теплой кошмой, похожей на киргизскую кибитку… целоваться там уже с лизиными родителями, отвечать на расспросы об матери и отце, выслушивать осуждение за их отказ идти в «отступ». Уж они бы их всех тут приняли и обогрели, но раз так случилось, то уж дорогую Полюшку они от себя ни за что не отпустят. Потом подруги уединились и стали чуть не взахлеб шептаться, как в старые добрые гимназические годы… А Иван, с облегчением вздохнув, поспешил сначала в свой полк, а оттуда в штаб, докладывать атаману о прибытии…

bannerbanner