Острие её воли

Этот дом стал местной байкой, типичным поселковым ужастиком, но вместе с тем он был и убежищем для Кирилла. В отличие от других, ему там было вполне комфортно. Не смущал даже оставшийся запах гари, который не выветривался даже спустя столько времени. Он как будто завис с воздухе, слился с ним воедино, и поселился здесь навсегда. Это место было неказистым снаружи и мертвым внутри, об этом месте было некому заботиться и оно само стало отталкивать других. Кирилл находил в этом схожесть с собой. Пусть и не совсем понимал, насколько это бросалось в глаза.

Каждый раз внутрь он пробирался через окно на первом этаже. Когда Кирилл влез сюда впервые, оно было открыто, словно приглашая его. После первого же визита, Данилов изловчился прикрывать окно так, чтобы следы чьего-либо пребывания были незаметны. Дверь была давно опечатана, бумажка выцвела и пожелтела, но трогать ее Кирилл боялся. Боялся, что его поймают и отберут его островок безопасности.

В доме было тихо. Как всегда – никого. Пробравшись в одну из комнат, Кирилл стряхнул со своего покрывала пыль и уселся. Странно, но эта комната меньше всех пострадала от пожара. Поджав колени, Данилов прислонился спиной к стене и протяжно выдохнул. В боку саднило и, хоть он и не видел, но знал, что на плече и левом бедре наверняка уже красуются огромные синяки. Коленный сустав на правой ноге ныл и не давал забыть о себе ни на секунду с момента падения. Удары были не такие, чтоб ребра сломать или отбить почки, это и дураку понятно. Но больно было достаточно сильно, чтобы по пути делать перерывы и пытаться дышать ровнее.

— Как же я их ненавижу… - шипит Данилов себе под нос, снимая очки, — хочу, чтобы они все сдохли.

В рюкзаке давно остыл завтрак, который ему собрала Алина. Шурша пакетом, Кирилл достал контейнер и взял оттуда бутерброд с колбасой. С каждым новым укусом, он чувствовал, как внутри закипает злость от невысказанных эмоций. После первого бутерброда полетел второй, затем пирог и батончик. Чувство голода прошло, позволяя выйти на первый план потребностям менее простым и более разрушительным для окружающих. Воспоминания прошедшего утра пробирались в голову через воздух и пеленой застилали глаза. Картинки смещали одна другу: школьный двор, туалет, снова двор. Затем предыдущие дни, подколы, упреки. Память подводила своей совершенной точностью, демонстрируя все, вплоть до эмоций, которые он испытывал. И только будучи подростком он не мог понять, что его эмоции здесь ему не помощники. Они дорисовывали фрагменты, которых не было, но коварная память облицовывала их так, что эти фрагменты вписывались идеально. Вот мама играет с ним во дворе, целует в лоб и качает на руках, когда ему совсем плохо спится, вот они вместе готовят ужин и ждут папу с работы. Папа не пришел. Мама плачет, смеется и утешает своего малыша, который тоже уже готов расплакаться от вида расстроенной мамы. Вот папа пришел, подарил маме букет и извинился, задержали на работе, серьезное совещание. Кирилл интуитивно ему верит, но злится. Злость и обида закипают по чуть-чуть, не сразу. Отца никогда нет рядом. Его нет, когда сына нужно учить давать отпор. Нет, когда сын становится изгоем. Нет, когда из жизни уходит мама и он остается совсем один, брошенный и никому не нужный. Зато отец приводит Алину.

Ненависть давит на рычаг и переключает внимание. Школа. Одноклассники. Он выходит к доске, но его перебивают через каждые пару слов. Учитель не в состоянии это остановить полностью. Даже самый взрослый «взрослый» видит, когда перед ним дикое животное клацает зубами. И с этим диким животным в нашей системе ничего не сделать. Пару замечаний, разве что.

Кирилл идет к своему месту и ему ставят подножку. Падение. Боль. Смех. Первая слеза от обиды на глазах у всех. Ошибка, стоившая ему всей дальнейшей школьной жизни.

Картинки снова лихорадочно сменяются, словно кто-то жмет на кнопку. «Это все они сделали с тобой. Ты этого не заслужил», - шепот еле заметный, но Кирилл принимает его за собственные мысли. Голос в голове такой родной, такой ласковый. Но в доме больше никого нет и, конечно, это его внутренний голос. Только женский. Может быть, память подбрасывает мамин голос, а может просто он сходит с ума.

«Ты имеешь право злиться, ты особенный, тебе просто нужно найти кого-то своего и все это закончится», - голос нежный, убаюкивающий. Но почему-то кажется таким подстрекательским, таким разрушающим изнутри.

«Ты мне важен, ты мне нужен… скажи, чего ты хочешь?» - вопрос без издевки, словно любое его желание исполнится. Это, конечно не так, но в это очень хочется верить. Чего он хочет? Он хочет возмездия и справедливости, а еще… Вопрос въедается в сознание с такой силой, словно живой. Копошится в мозгу, не давая возможности опомниться и вырваться из плена ненависти и желаний. Подскочив на ноги, Данилов вцепился в волосы, будто пытался вырвать этот голос и этот дурацкий вопрос из своей головы, и зарычал, как раненный зверь.

— Я хочу, чтобы они сдохли… - это прозвучало так просто и так естественно, словно эти слова давно ждали своего выхода. Ждали возможности вырваться, огорошить его правдой о том, какой он на самом деле. В ненависти к одноклассникам, он не замечал, какой он сам.

— Сдохли, сдохли, сдохли! – повторял он снова и снова, ловя разгон в собственных мыслях. В какой-то момент, он и сам не понял когда, Кирилл запрыгал на месте, отбивая ногами каждое слово такого ненавистного и манящего пожелания. Доски трещали под его мелким бешеным тельцем, но за собственными воплями он ничего не слышал.

Прыжок. Еще. Снова. И доски с хрустом полетели вниз, а вместе с ними и все еще ошалевший Кирилл. Падение заняло несколько мгновений. Он не умел группироваться, не умел правильно падать, поэтому приземлился на колени и рухнул лицом вниз.

Дыхание сперло. Грудь горела ужасающей болью, а из губы и щеки сачилась кровь. Не сумев понять, что произошло, Кирилл попытался встать, но пошевелить ногами так и не смог. Сначала он решил, что его парализовало от страха, сознание сопротивлялось самой мысли о том, что он буквально убил себя, просто не до конца. Поднять голову он тоже не мог, иначе бы увидел, что обе его ноги вывернулись в неестественном положении от удара. Боль была настолько чудовищной, что мозг ее заблокировал, как будто боли и не было. Последний выброс адреналина перед погружением в вечный покой. Тело готовилось к последнему рывку, за которым бы последовала смерть.

Здесь, внизу, тишина была оглушающей. Мысли путались в сбитом сознании, но одно он понимал четко: он провалился под заброшенный дом. Никто не знает, где он. Никто не будет искать его еще несколько дней, а тем более никто не додумается лезть сюда. Он умрет здесь один от боли, от голода. Он сгниет здесь, мелкое, озлобленное подобие человека.

— Да вашу ж мать – рыкнул Данилов на последнем издыхании. Первой мыслью было найти острый камень и полоснуть по шее, чтобы не мучиться. Второй – попытаться встать и выбраться. И обе они были невозможны, а на первую еще и не хватило бы духа. Неправильно это и страшно. Ноги все еще не двигались. Он не мог встать, не мог осмотреться, не мог вообще ничего.

Более-менее целой рукой Кирилл аккуратно пошарил возле себя, но вместо камня нащупал ровную поверхность похожую на ступень. Зажмурив глаза, он напряг спину и шею, чтобы поднять голову вверх хотя бы немного.

Кирилл постарался разглядеть стену, которую до этого не видел. Глаза привыкли к темноте и, подтаскивая себя на руке, Данилов подполз к невиданному ранее возвышению. Первый раз в жизни он был рад, что к своим годам все еще оставался в весе худощавого подростка. От напряжения кровь быстрее бежала по венам. По этой же причине она сильнее вытекала из ран и капала на землю и плиту, которая оказалась под Кириллом. Он ее не видел. Ее как будто тут и не было. Капли крови, горячие и густые, впитывались мгновенно. На монолитной поверхности не оставалось и следов, она вбирала в себя кровь жадно, как будто столетиями ждала, пока ей дадут напиться. Кирилл смотрел вперед невидящими глазами. Он не замечал ничего вокруг. Его зрачки стали узкими, впиявились в темноту, различая впереди очертания чего-то похожего на кресло. Кресло ли? Он подтянулся еще совсем немного. В дальнем углу, куда не просачивался тусклый свет, был кто-то, кого Кирилл не мог разглядеть.

— Кир… - голос, навеянный тьмой, казался таким родным и приятным, — Кирилл… - пьянея от звука шепота, Данилов на секунду ощутил боль в ноге, но она сразу прошла, словно кости срослись мгновенно и безболезненно.

— Я иду, иду… - он полз вперед, уже опираясь на ноги, подтягивая их к себе, поднимаясь на четвереньки. Если бы он мог видеть свои ноги раньше и сейчас, он бы видел, что они действительно срослись. Кости и суставы встали на место. Мышцы и жилки срослись и казалось бы стали крепче, чем раньше.

— Кир…

На возвышении на троне сидела женщина. Кирилл не видел ее лица, но слышал голос, чувствовал запах, чувствовал ее саму, как будто она была частью его. Руки и ноги женщины были обвиты золотыми нитями, тускло светившимися в темноте. Свет сверху сюда не проникал, но почему-то в этой темноте Кириллу не было страшно, как это бывает обычно. Когда в темноте мерещится то, чего на само деле быть не может: от лиц до ужасных чудовищ. Казалось, что эти чудовища, даже будучи видениями, боялись здесь оказаться.

Кирилл полз к ее ногам упорно, словно в этом было его спасение. Единственно верный путь. Женщина молчала. Она не двигалась, он ощущал ее болезненной и иссохшей. Кириллу показалось, что она хочет ему что-то показать, но сил у нее на это совсем не было. Он чувствовал ее желание каждой клеточкой. Нужно было нажать на плитку, вот эту, небольшую, возле нее в стене. Данилов медленно поднялся на колени, упираясь руками в стену, и перебирая ладонями, нащупал плитку в стене. Что-то внутри сопротивлялось, отчаянно паниковало и протестовало против этого, но ее желание было сильнее. И, кажется, важнее всего для него. Когда плитка, наконец, провалилась чуть вниз, пещера наполнилась тусклым светом.

Зрелище, открывшееся перед парнем, было ужасающе притягательным. Первым, что он увидел, были ноги, спрятанные под длинным подолом черного платья. Ткань была легкая, не пышная, казалось, что она буквально струится по телу, обрываясь чуть выше щиколоток.

— Смотри на меня… Возьми меня за руку… - голос раздался в голове, но Кириллу казалось, что она сказала ему это наяву. В голосе слышалась улыбка и теплота.

Кирилл поднялся на ноги и подался вперед. Паника внутри нарастала и отрезвляла. Он замер, пытаясь осознать, что происходит. Что-то страшное и неправильное. Что-то, что никогда не должно было произойти, словно все его человеческое нутро вопило о том, что нужно бежать. Воздух стал тяжелый, вязкий, почти осязаемый. Он посмотрел на женщину еще раз, вглядываясь в нее внимательнее. Как она выжила тут? Как оказалась вообще?

Черные, словно сама ночь одарила их этим цветом, волосы незнакомки спускались до бедер. Почему-то Кириллу подумалось, что время их явно пощадило больше, чем ее саму. Вот только какое время? Сколько она здесь? У лица с левой стороны они были подкреплены серебряной заколкой с изумрудом. В цвет глаз. Лицо не выражало эмоций, но красота её завораживала. Подобных женщин он не видел никогда и, он точно знал, подобных он никогда и не увидит. Красота её была терпкая и сухая, какая бывает только у зрелых женщин, повидавших многое на своем пути. Она была бледная и неестественно худая. Кожа рук серела и покрывалась венами, будто она иссыхала изнутри. Но даже так она была великолепна. Кириллу подумалось, что вернись в ее тело жизнь, на свете не будет ничего и никого прекраснее, чем она.

— Возьми меня за руку… - снова прошептала она одними губами и чуть наклонила голову в бок. Кирилл оцепенел, но ее желание снова побеждало в нем. Словно под гипнозом, он шагнул вперед и вытянул руку. Недолго думая, он коснулся руки незнакомки. Женщина довольно улыбнулась, а потом впилась своими пальцами в парня с такой силой и яростью, что Данилов сначала испугался и пришел в себя, а потом его сознание просто растворилось в этом прикосновении. Будто она проникла в его разум и заполнила его полностью. Прошлась по уголкам сознания, осмотрела все двери и вскрыла замки. Она проверяла его, искала в нем что-то, но словно не находила. И питалась им. Она искала информацию, которой ей недоставало и вытягивала жизнь по капельке. Он чувствовал, как пальцы женщины становятся все мягче, а он все слабее. Когда она, наконец, остановилась, парень в ужасе отпрянул и бросился в сторону. Осознание происходящего пришло внезапно, как только она отпустила его. Дикий, животный страх прокатился по венам. Он слышал ее в голове. Она заманила его сюда, он провалился и чуть не умер. Точнее, он бы умер, но она его удержала. Сохранила в нем жизнь и исцелила. У нее был свой план, а он жалкая, отчаявшаяся марионетка. Это он знал точно.

— Кто ты? – выпалил парень, машинально ощупывая свои ноги. Он был здоров. Больше ничего не болело. Руки и ноги были здоровыми, дышать было так же легко, как когда он еще не был вечно избытым уродцем, а треснувшие очки, кажется, больше не были нужны.

— Я нравлюсь тебе? – женщина снова склонила голову на бок. На щеках блеснул румянец. Её формы, казалось бы, за несколько мгновений заметно округлились. Кожа побелела, и Кириллу показалось, что она чем-то напоминает ему мать. Такая же худощавая, хрупкая и высокая, наделенная тем же неуловимым шармом. Но, кроме того, в ней было что-то пугающее. Возможно, все дело было в глазах. Да-да, именно глаза, они казались не вполне нормальными, слишком страшными. Они напоминали глубокое озеро с зеленоватым отливом, в котором живет гигантская ядовитая змея. Когда женщина посмотрела на него, чуть-чуть прищурившись, по коже парня пробежал морозец. Но тут она вдруг улыбнулась, и её жуткие глаза наполнились теплом.

— Кто ты, черт возьми, такая? – четко повторил парень, стараясь сопротивляться чарам.

— Кто я зависит от того, нравлюсь я тебе или нет, - она улыбнулась. Черт возьми, тетка, сидящая на троне в темноте, которая еще минуту назад была гребаной мумией теперь улыбалась ему и была необычайно красивой.

— Нравишься, - в подтверждение своих слов он чуть кивнул, сам того не осознавая. Врать было глупо и бессмысленно. Она не могла не нравиться. Любому бы понравилась.

— Не врешь. Чуется мне, ты не обещанный мне, но это мелочи, - ядовитая змея проскользнула в ее взгляде и замерла, будто раздумывая, как быть дальше, — Меня зовут Морана, сладкий, и у меня для тебя есть предложение, - улыбка женщины отчего-то стала больше походить на звериный оскал хищника, загнавшего жертву в угол, — но для начала будь другом, сними эти оковы, я не враг тебе…

Морана, Морана… Имя женщины словно выжигалось на черепе, забивалось под корку. Но оно не было новым для него… мифы… Морана… богиня…? Страх, окутавший его, заставлял тормозить, но он упорно шел к ней. Как будто чувство самосохранения покинуло его разум, но не тело. Отчего-то ей хотелось доверять. Особенно теперь. Пусть это и безумие, но выбраться отсюда он все равно не сможет, так почему бы тогда не совершить какую-нибудь несусветную глупость.

— Я не враг тебе, - снова повторила брюнетка и, как на поводу, Данилов подошел к ней и освободил её руки…

Глава 2

2 глава

— Я не враг тебе… - улыбается женщина, когда золотая нить соскальзывает с её запястья. Время словно остановилось. Воздух стал вязким, тягучим, тяжело проникая в легкие. Кирилл дышал с трудом, наблюдая за тем, как женщина мнется на месте, прикусывает губы, смеется. Завороженный, он копается с узлом на второй руке. Хвала небесам, ноги были обвиты одной нитью.

Морана потирает руки и жадно смотрит на следы от нити. Её грудь вздымается тяжело, она жадно глотает воздух и жмурит глаза, когда последняя нить слетает с ног.

Кирилл опускает руки и замирает. Ему хочется помочь ей, прикоснуться к ней, спасти её, но сдвинуться с места он не может.

Морана смотрит наверх и улыбается так счастливо, как ребенок. Она собирается встать, но какая-то неведомая сила словно рывком возвращает ее обратно.

— Это не он, но он нашел меня. И освободил. Уговор – есть уговор, отпускай, - она говорит еле слышно, будто боится, что ее подслушают, но эхо этого странного места разносит шепот повсюду. Будто сама природа жаждет слышать ее. Вцепившись в собственную шею пальцами, она царапает кожу и выдыхает. Так свободно и легко, словно только что избавилась от удавки.

Морана запускает правую руку в волосы и закрывает глаза. Она наклоняет голову влево, затем вправо, разминая затекшие шейные позвонки. Тело саднит от усталости и боли. Сколько она просидела здесь в безмолвии и без движения? Морана толком не знала. Когда счет идет на столетия, перестаешь следить. Она запрятала разум так далеко, заставила все свое тело замереть и позволила ему иссохнуть, чтобы сохранить в себе жизнь и силы. Ей нужно было впасть в «спячку» в ожидании обещанной десницы, чтобы не скатиться в безумие. Она не знала, кем он будет, но его сила должна была исцелить ее, поднять на поверхность и пробудить. А в итоге ее пробудил какой-то… кто он вообще? Она ощутила его гнев и отчаяние. Опасное сочетание и прекрасная движущая сила, которую можно использовать, стоит лишь направить в нужное русло. В нужное ей русло.

Почему она вообще его почувствовала? Почему откликнулась на его боль? На эти вопросы ей еще предстояло найти ответ. Но обетованным слугой, что вернет ей былое величие, он не был. Не было в нем силы ни магической, ни физической. В нем не было вообще ничего примечательного. Обычный оболтус.

— Ты говорила о предложении, - Кирилл щурит глаза и смотрит на неё так пристально, словно если отведет взгляд, она исчезнет. Голос его дрожит, выдавая телесную панику. Ему бы бежать от нее, но бежать тут некуда. Да и не хочется. Силясь с инстинктами, он заставлял себя стоять на месте без криков и воплей. Почему-то рядом с ней, он чувствовал себя так, будто ему здесь и нужно быть. Будто вся жизнь вела его к ней, сюда.

Морана замирает на месте и медленно поворачивает голову в его сторону, больше реагируя на звук, чем на сам смысл слов. Открыв глаза, женщина озадаченно сдвинула брови и поднялась с места. Кирилл, кажется, перестал дышать в ожидании вердикта. Могла ли она убить его? Да. Мог ли он уже умереть и это просто последнее видение его мозга? Черт возьми, да.

Все мысли растворились в темноте, когда женщина подошла ближе. Изящные руки потянулись к нему. Он неловко шагнул ей навстречу, и она впилась ледяными ладонями в его предплечья. Морана двигалась как кошка. Черное платье обтягивало талию, а ниже поясницы свободно струилось до босых ног, еле прикрывая ступни. От этого казалось, что она не ходит, а парит над землей. Морана вгляделась в его лицо и чуть нахмурилась, словно прикидывая подходит он ей или нет.

— Да, да, предложение – она кивает своим же словам и отпускает его. Оставив стоять Кирилла на месте, она обходит его вокруг, снова оглядывая своего освободителя, — посмотрим-ка… - Морана щиплет его за руки, живот, спину, проводит пальцами по шее и, наконец, останавливается позади него.

Тело Кирилла подрагивает. Руки женщины оставляют на нем ледяные прикосновения, но, несмотря на холодность, каждое касание как будто обжигает. Она подходит к нему сзади и мягко обнимает, все еще стараясь выдерживать между ними минимальную дистанцию. Объятия её уютные, почти материнские, успокаивали и дарили ощущение защищенности. Морана чуть потянулась вперед и почти коснулась губами его уха. Жаркое дыхание опалило кожу.

— Я дам тебе всё, - левая рука женщины гладит его по предплечью, как будто приободряя мальчишку, — я подарю тебе силу, власть. Я сделаю тебя тем, кем ты хочешь, но лишь подле меня. Будь моей десницей. Будь тем, кто встанет рядом со мной и исполнит мою волю, как свою. Кир, будь моим, - она шепчет слова быстро, но четко и ясно. Каждое словно врезается в черепную коробку, выжигается в сознании. Голос пьянит и одурманивает. Отказать ей все равно, что умереть.

Морана разворачивает Кирилла лицом к себе и аккуратно берет его ладонь в свои руки. Она делает шаг назад и ведет его за собой прямо в стену. Не отрывая взгляда от женщины, Данилов просто идет… Они оказываются в той же комнате, где Кирилл еще недавно разрывался от гнева. В той чертовой комнате, где он провалился. Обгоревшая комната выглядела иначе. Стены были чистые, выкрашенные в молочный цвет. В углу стоял стол, на котором располагались три пустые чаши. Там же стояли и свечи. Впрочем, свечи тут были повсюду. Солнце не проникало сюда, окна были закрыты плотными шторами и единственным светом здесь был свет пламени. По левой стене стоял большой стеллаж с разными книгами. Возле стеллажа удобно расположилось кресло-качалка на маятниках. Не хватало только кровати или дивана и какого-нибудь захудалого комодика для того, чтобы счесть эту комнату полностью жилой.

Здесь не было пыли, не было грязи или сажи. Морана молчала. Давала ему осмотреться и прийти в себя. Он выглядел ягненком, загнанным в угол. Озирался по сторонам, переживал и мялся, чем отчаянно веселил ее. Из века в век к ней приходили лишь ее служительницы. Раболепие порядком надоело, но там так было положено. Здесь все иначе. Мальчишка почти взрослый, но детская непосредственность в нем еще была сильна. Была ли эта непосредственность ей на руку, она пока не знала. Но почему-то ей казалось, что он подходил ей.

Когда-то очень давно ей обещали того, кто пройдет с ней рука об руку по этому миру. И, если она захочет, выжжет этот мир дотла. Кирилл был не тем, но ждать не было мочи. Она откликнулась на него. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Это все выглядит так, как будто я упал и умер и реальность поменялась. Берд какой-то, - Кирилл потер затылок и снова отметил для себя, что очки ему не нужны. Он обернулся на женщину и ее улыбка снова выбила из него все силы. Боже, с этой красотой тяжело будет бороться. И тяжело будет поверить, что она настоящая, живая.

— Иногда правда выглядит как сущий бред, - Морана кивнула и сделала шаг назад, приваливаясь к стене. Ей все еще было тяжело стоять, тяжело самой осознать свою свободу. Но близился конец февраля, и времени на раскачку у нее не было. Пробудись она чуть раньше или, все было бы иначе, — я не буду требовать ответ сию секунду, мальчик. Но и ждать долго не смогу. Времени тебе – эта ночь. Но, прежде, чем принять решение, я покажу тебе кое-что.

Она протягивает к нему руки и Кирилл без раздумий идет навстречу. Морана снова берет его за предплечья и сжимает кожу добела. Данилов издал удивленный сдавленный звук, но почти сразу его глаза закатились, растворяя радужку. Перед тем, как в сознании всплыли картинки, на целую секунду ему почудилось, будто глаза богини смерти полыхнули красным, как у хищной птицы. А затем мир померк.

Сначала была только тьма. Непроглядная, беспробудная. В этой тьме он чувствовал одиночество и беспомощность. Не свою, чужую. Но ощущал остро. Картинка сменилась. Крики, стоны, вопли… слишком громко, громко, ГРОМКО! Кирилл падает на колени, затыкает уши, бьет кулаками в землю. Противно. Дышать слишком трудно, жарко. Пыл огня бьет по глазам и обжигает кожу. Он шебуршит руками вокруг себя и нащупывает лужу, которая вот-вот испарится. Вода в ней вязкая, горячая. Он смахивает с лица пот и смотрит на руку. Это была не вода… кровь. Масло и кровь.

Последнее, что он помнит – вспышка света.

— Что это было? – вопит он, отталкивая от себя женщину и растирая ладони, как будто все еще пытаясь отряхнуться.

— Этого еще не было, Кир, но это будет, - она снова улыбается, но уже иначе, жестче, — и когда это будет, мне понадобится помощь. Я не буду лгать тебе и открою правду постепенно, как только ты будешь готов. Я буду честна с тобой, буду рядом, но и от тебя попрошу того же взамен. Я попрошу верности и, если ты дашь мне слово, я стребую его с тебя. Ты хотел отомстить всем, кто причинил тебе боль, хотел выбраться из-под опеки отца… я дам возможность. Но ты станешь моим до тех пор, пока я не решу иного.

Морана провела рукой возле его лица, словно хотела погладить, но не коснулась. Он чувствовал, что она не просто показала ему что-то, но и снова забралась в его голову. Снова что-то подглядела для себя, но не сказала об этом. Стоит ли спрашивать? Стоит ли соглашаться?...

— Я изучаю тебя, мальчик, ваш мир нов для меня, а ты какой-никакой проводник информации, - она разводит руками, словно считывая его замешательство. Кирилл кривится и наклоняет голову вбок.

— «Какой-никакой»? Серьезно?

— Я же сказала, я не буду лгать тебе, - правый уголок губ чуть приподнялся в усмешке. В глазах Мораны снова мелькнула змея, хитрая, скользкая. Кирилл улыбнулся в ответ.

— Значит, у меня есть ночь…