Журнал «Рассказы». Смерть меняет жизнь

Она все ещё недоверчиво смотрела на Вадима.

– Мы с ней разошлись по разным комнатам восемь лет назад, когда умерла теща, и с тех пор не развелись только ради дочери, которую оба любим и которая очень любит нас. Но год назад дочка съехала и поселилась с парнем – ну, ты знаешь, как это у них теперь делается… И мы в этой квартире – действительно как малоприятные соседи. Если я сегодня попрошу у нее развода, она согласится с полным равнодушием и даже облегчением: это ничтожество – то есть я – перестанет наконец мозолить ей глаза, и только.

Она позволила себе скептически приподнять бровь.

– Да пойми ты – у нас все, все, давно кончилось, да и не было, по сути, ничего и никогда… Началось, как у всех: я окончил «Муху» – сейчас это Академия Штиглица, ты знаешь, наверное, – а она – Институт культуры по библиотечному делу. Дочка друзей родителей, семья приличная, все предсказуемо, сама с лица не уродка и не выпендривается особо, а жениться вроде пора: у лучшего друга только что на свадьбе свидетелем был… Ну и готово. Через три года в моем доме чужой человек – и маленькая дочка… родная моя девочка. А жена, извини, пустое место. Четверть века сидит на абонементе все в той же районной библиотеке – и вяжет! Шапки, шарфики, скатерочки… Тьфу. У нас хорошая квартира с евроремонтом – и везде гипюровые салфетки, под каждой вазочкой, даже телевизор накрыт так… уголком вперед, людей пригласить стыдно. Да, у нее еще дача есть родительская – хоть бы розы там выращивала, так ведь нет, тыквы! Патиссоны! И картошку с морковкой! Парник заказала и с марта по октябрь каждые выходные сидит безвылазно на даче. И меня хотела пристегнуть. Ну, тут уж я деньгами откупился: если что вскопать, срубить, построить – людей нанимаю, чтоб дó смерти не надорвалась, дура.

Вадим разволновался, заговорил быстро и страстно:

– Этой весной у меня выставка прошла, персональная, выстраданная, полгода готовил, кровью сердца изошел. И, представляешь, назавтра открытие, говорю ей – мол, хоть оденься как-нибудь понарядней, причешись. А она мне: да ну, я лучше на дачу поеду, рассаду повезу, пока тепло, успеть надо за выходные. А сама… Ты бы видела… Пятидесяти лет бабе не исполнилось, а если рядом нас поставить – выглядит моей мамой. Да вот, вот, сама посмотри… На дне рождения ее брата фотографировал, удалить забыл. – Он выхватил телефон, откинул крышку и стал нервно давить на джойстик. – На, полюбуйся.

Она внимательно рассмотрела маленький, но выразительный снимок: обрюзгшая седая тетка лет семидесяти на вид, с короткой старомодной стрижкой, открывающей толстую складчатую шею и совершенно не идущей к дряблому лицу без следов какой-либо косметики, одетая в унылую трикотажную кофту мышиного цвета с пыльными разводами, недовольно позировала голова к голове с хилым очкариком-подростком («Племянничек наш, победитель всех возможных олимпиад», – равнодушно пояснил ее муж).

Женщина молча вернула телефон. Тут обсуждать было нечего.

Они медленно шли напрямик сквозь полюбившийся обоим уже ноябрьский предвечерний лесопарк среди высоких медно-зеленых, как старинные подсвечники, сосен по скользкому рыжему ковру из палой хвои. Мужчина остановился и глухо сказал, глядя не на нее, а перед собой:

– Стань моей женой, пожалуйста. Прошу тебя! Нам обоим еще не поздно начать сначала.

Она сделала шаг в его сторону, осторожно коснулась локтя и мягко ответила:

– Да, конечно, стану… И вот увидишь, как хорошо мы с тобой заживем!

Неподалеку на дереве вниз головой зависла в надежде на угощение круглая темно-серая белка с блестящими черными зернышками глаз, готовых мгновенно как обрадоваться, так и испугаться. Женщина поняла, что запомнит ее навсегда.

Потом они весело шли, держась за руки, как влюбленные школьники, к видневшемуся впереди яркому просвету, где кипела жизнь и мелькали разноцветные пятна машин.

– Квартиру я Зое оставлю, что делать, а нам куплю новую. Ну, сначала не такую, конечно, элитную, но дело наживное, в конце концов… И знаешь… Тебе ведь и сорока еще нет, почему ты решила, что опоздала с детьми? Ничего не опоздала – родим! И вырастим! Какие наши годы… – Он запнулся: – Ой, ну надо же! Как это мы удачно с тобой вышли – вот же она! Сам бы ни за что не приехал. – И на изумленный взгляд возлюбленной с энтузиазмом пояснил: – Да эта клиника, видишь? Я сюда в прошлый раз на машине приезжал и не знал, что сквозь наш с тобой парк можно вот так прямо выйти. В конце лета анализ тут сдал, они мне уже два месяца эсэмэски шлют, чтоб за результатом приехал, а я, как тебя встретил… ни до чего стало. По телефону не сообщают – не положено: военная… тьфу ты, врачебная тайна!

– Какой анализ? – спросила она: ведь все, что касалось его, теперь навеки и ее касается!

– Ну, не совсем анализ… – смутился Вадим. – В общем, живот у меня последние полгода что-то побаливает. И нехило так иногда. Таблетки пил – не помогают. Обратился сюда – и под наркозом полипы, что ли, какие-то нашли, или еще что… Короче, удалили и отправили на исследование. Результаты уже давно пришли, надо их получить и записаться к врачу, а тот лекарство назначит, какое положено. Слушай! Давай, раз уж я здесь, то сбегаю за ними быстренько, а? Это буквально пару минут – все у администратора выдают. Одна нога здесь, другая там, а ты просто посиди тут на солнышке, ладно? Ну, не ехать же мне опять сюда специально! Когда еще соберусь, а тут, считай, перед дверью стою.

И, конечно, она согласилась – как иначе? Вадимушка убежал, помахав рукой, мелькнул за стеклянной дверью его стильный бордовый шарф. И вот прошла не пара минут, а, наверное, около получаса – а он как сквозь землю провалился. И насколько она была счастлива полчаса назад, настолько же несчастной чувствовала себя теперь; хотелось плакать, но пока еще получалось сдерживаться.

* * *

– Адель!

Женщина ненавидела свое имя и каждый раз вздрагивала, когда кто-то окликал ее. Ей казалось, что оно похоже на кличку белой болонки – обязательно с розовым бантиком на макушке. Но, пока жива мама («Как удачно я тебя назвала! Ни у кого больше такого имени нет!»), и думать нечего официально сменить его; пока она лишь с переменным успехом приучала знакомых называть ее просто Адой, хотя тут же мерещились черти, весело гремящие сковородками. Но сейчас… О господи, Вадим все-таки возвращался из мрачных недр клиники – и она не заметила его раньше только потому, что он обогнул проклятый грузовик с другой стороны. Адель подскочила на месте, от радости не вглядываясь ему в лицо, зная только, что он не сбежал, не сбежал – это главное, остальное – детали.

– Я уже начала волноваться, – робко упрекнула она, когда любимый с размаху рухнул рядом с ней на скамейку, глядя строго перед собой.

– И не напрасно. – Он повернул к ней спокойное лицо – чересчур спокойное, до странного окаменения. – Они сказали, что у меня рак. Причем не только не первой, но, кажется, уже и не второй стадии. Потому я и задержался так. Сразу отправили к врачу. – И неуместно добавил: – Извини, пожалуйста…

Она почувствовала, как где-то в горле, или даже ниже, что-то странно забурлило – и немедленно пришло задавленное воспоминание: точно так же случилось там, у телефонной будки на набережной, когда после того разговора мама повесила трубку и смотрела на дочь совершенно незнакомыми глазами. Это клокотала обида. Не на человека, а на жизнь. Ну почему так?! Почему это происходит с ней?! Опять – с ней?! В этот момент Адель не думала о том, что страшный диагноз поставлен все-таки кому-то другому…

Обратно к машине, сквозь ставший вдруг неприятно ярким парк, словно солнце утратило право беззаботно сиять по-прежнему, они шли скорым шагом по гравиевой дорожке, рядом и в ногу, но не касаясь друг друга даже плечами. Она все думала о его глупом извинении – не то за ее непредвиденно долгое ожидание, не то… И поняла: он просил прощения за то, что теперь ничто не состоится. Не может состояться. А чтобы стало иначе, она должна сейчас обогнать Вадика, заградить ему дорогу, взять за руку, развернуть к себе лицом, поймать его застывший взгляд и сказать: «Я буду с тобой, слышишь? Что бы ни произошло дальше – я буду с тобой! Во что бы то ни стало!»

Но, быстро подумала она, ведь есть же еще время, чтобы это сказать! Конечно же, она скажет – только не сейчас, когда оба они так ошеломлены, а позже, позже…

У машины Вадим поднял на Адель все еще виноватый, некрасиво собачий взгляд:

– Послушай… Можно мне сейчас побыть немного одному? Надо как-то переварить все это, понимаешь? Доедешь на метро? А вечером созвонимся, хорошо? Не обижаешься?..

Она молча кивала, отступая от так и не раскрытой перед ней дверцей.

Ни в какое метро она не спустилась, а сомнамбулически толкнула дверь в первое же попавшееся кафе и, медленно осев за крайний столик, набрала Машин номер: физически невозможно глотать весь этот ужас в одиночку… Выплеснуть! Сейчас же – выплеснуть. И попросить совета, потому что такая ответственность ей не по плечу и еще настойчивей, чем беда или радость, требует разделения с кем-нибудь. Подруга выслушала, не перебивая, не ахая и не причитая без толку, а на отчаянный вечный русский вопрос, прорвавшийся сквозь сдерживаемые на людях рыдания: «Что делать, что мне делать теперь?!» – ответила жестко и непререкаемо:

– Бежать.

Адель встрепенулась:

– От меня тоже бежали двадцать лет назад! Кому, как не тебе, знать! И ты ведь сказала тогда, что он конченый мерзавец, а теперь на то же самое меня толкаешь?! Я же люблю Вадика! Люблю! И теперь должна предать, по-твоему?!

– Дура, – холодно ответила Маша. – Тот был жених, доведший дело почти до свадьбы, и отец твоего ребенка, которого ты в тот же день потеряла. А этот… Хочешь скажу, кто этот? По-сто-рон-ний человек. Да, пара месяцев удачного секса и немножко отлетевшая крыша. А в перспективе… Прости, я назову вещи своими именами, иначе тебя сейчас не проймешь. Так вот: в близкой перспективе тяжелая операция, после которой, вполне возможно, навсегда останется дырка в боку с приклеенным калоприемником. Потом – несколько «химий», во время которых – и после – ты увидишь и узнаешь такое, что происшествие двадцатилетней давности покажется тебе, скажем так… маленькой неприятностью. При всем этом ни о какой отдаче с его стороны и речи быть не может, отдавать будешь только ты – без остатка! – а потом он все равно умрет. Тебе очень, очень скоро станет ясно, что этот мужчина – скорей, то, что от него останется, – тебе абсолютно чужой, и возиться со всем этим его кошмаром ты не хочешь и не можешь. Причем никакой романтики не предвидится – только сплошная жуть! Но вот пристойно слиться уже не получится. Были б вы двадцать лет женаты – я бы первая сказала: мед съеден, пришло время выполнить долг. Но сейчас… Беги. Очень быстро и далеко. И даже не сомневайся.

Вечером дома, в смятении мечась по комнате от стола с непроверенными тетрадями к окну и обратно, Адель раз сто заносила палец над горячей кнопкой, закодированной на его имя. Плакала, кидала телефон на диван, снова и снова подбирала с твердым намерением – и опять отбрасывала в сторону. В отчаянье и слезах прошла вся ночь – но она так и не отправила вызов. И Вадим тоже не позвонил.

* * *

Подходит к концу первая уже не декада нового века, а целая его четверть. Ноябрь в разгаре, и дни похожи на серые бесформенные губки, напитанные холодной водой: дождь не льется с небес, чтобы можно было спрятаться от него под зонтом, а неподвижно стоит в тяжелом и теплом питерском воздухе, как дурная данность.

Ада (теперь на вполне законном основании: мамы нет на этом свете уже восемь лет, и теперь только старшеклассники называют ее по старинке Аделью, а более молодая поросль, как и замотанные коллеги, самым естественным образом обращаются по-новому) быстро идет по Морской – все время забывает, которая Большая, а которая Малая; то ли дело Гоголь с Герценом, их не перепутаешь, – в сторону Союза Художников. У входа, выбранного просто как ориентир, она должна встретиться с матерью вечно хворающего ученика и передать для болящего съедобные подарочки, собранные чуткими одноклассниками. Это нетрудно: Ада любит после уроков гулять в историческом центре родного города, потому что домой идти все равно не к кому – даже неверные любители разовой романтики давно перевелись у нее, а тетради проверять она приноровилась прямо в школе, чтобы не таскаться по улицам с тяжелой сумкой.

Встреча занимает три минуты: мы надеемся, что ему уже лучше… ребята скучают… желаем скорейшего выздоровления… – и, неловко сунув в руки бледной, как непропеченная оладья, женщине яркий подарочный пакет, она прощается и автоматически бросает взгляд на входную дверь – а там за стеклом яркая афиша, возвещающая о сегодняшнем открытии чьей-то персональной выставки.

Нет, не чьей-то… «Он что, жив еще?! Не может быть… Да и он ли это?! Вполне возможно, что однофамилец, тезка…» – но руки вдруг начинают мелко трястись. С чего бы?! Она не вспоминала о Вадиме уже лет семь… Ну, пять – точно. Поначалу иногда рвалась позвонить, в последнюю секунду не решалась, жалела, жестоко совестилась. Но с каждым днем укреплялось понимание, что взять и вынырнуть из пучины многодневной тишины все более и более неуместно, как-то уж совсем не комильфо… Через несколько лет, обжившись в соцсетях, отыскала его профиль – закрытый, так что в личной жизни инкогнито покопаться не удалось, а набиваться в виртуальные «друзья», Ада, разумеется, и не пыталась.

Любопытство исподволь закипает: в конце концов, все быльем поросло, почему бы и не глянуть одним глазком, каков он теперь, раз повезло выкарабкаться. Наверняка, пока болел, нашел себе какую-нибудь молодую врачиху, обаял ее – что ему стоит! – та влюбилась, подключила связи, достала редкие лекарства, а деньги у него и свои водились…

Ада решительно шагает внутрь. По дороге к залу на мгновение замирает от острой мысли: что, если он узнает свою несбывшуюся любовь и станет бросать какие-нибудь жгуче-презрительные взгляды, под которыми захочется съежиться и провалиться? Но тут же по губам скользит горькая усмешка: она давно абсолютно честна сама с собой и понимает, что узнать ее невозможно: исчезли роскошные темные волосы до талии, вместо них торчит рыжая крашеная мочалка, да и талия… хм… куда подевалась ее талия? За нос зацепились внушительные очки-хамелеоны, а лицо… Лицо неуклонно стареет по самому отвратительному типу, мелкоморщинистому, поэтому в кожу словно навеки впечаталась серая сетчатая вуаль, а все способы маскировки приводят к тому, что морщины, забитые пудрой, видны отчетливей и страшней. На подходе к залу к ней дружелюбно кидается бабушка в седых буклях, похожая на призрак осьмнадцатого века:

– Вы на выставку? Билет есть? Скорей проходите, художник как раз выступает! – Последнее произносится с неким особенным пиететом.

Ада уже и сама слышит знакомый, ничуть не испорченный ни временем, ни болезнью рокочущий прибой его голоса – и воровато проскальзывает в зал, сразу на всякий случай прячась за чужие спины, и, протиснув взгляд меж многочисленными затылками, жадно разглядывает его, стоящего перед микрофоном.

Разумеется, вылечился – выглядит хорошо, свежо, явно моложе своего уже очень серьезного возраста… Как красиво постарел, однако: волосы совершенно белые, а брови черные, глаза – голубой огонь. Одет стильно, с богемным лоском, которого раньше не было. Похудел, конечно, но ему даже идет эта новая поджарость, зато черты лица стали четче и выразительней. И голос, голос…

– …целых пятнадцать лет назад, – доносится до Ады, и она вздрагивает, в секундном безумии вообразив, что речь сейчас пойдет о ней. – Да-да, уважаемые дамы и господа, со времени моей предыдущей выставки прошло даже больше пятнадцати лет. Но и эта бы никогда не состоялась, если бы… – И на этом месте его голос вдруг начинает влажно дрожать, словно к горлу подступают рыдания. – Если бы не ты, моя дорогая. Это благодаря тебе я здесь стою и принимаю гостей на своей новой выставке. Это благодаря твоей любви и самоотверженности, твоему бесконечному терпению, твоей вере в меня и в будущее, вопреки всему, вопреки самому страшному… Благодаря твоим твердым и нежным рукам, которые удержали меня в ту минуту, когда я падал в бездну и не имел опоры. Позволь мне сейчас, здесь, при всех сказать тебе: ты – мое единственное сокровище, моя любимая жена и друг… – На этот раз у него не выходит сладить со слезами, и голос все-таки срывается. – Зоя… подойди… Просто подойди сюда, пожалуйста, не стесняйся… – Он смотрит куда-то вбок, где уже вовсю расступается заинтригованный народ, пропуская маленькую, седенькую, похожую на заблудившегося колобка в черном платье с блестками, испуганную неуклюжую старушку, еще больше увядшую и заплывшую, чем на той фотографии с давнего дня рождения.

Вадим бережно берет ее руку, которую она от смущения едва не отдергивает, низко склоняется, целует…

– Господа! Если бы не моя жена Зоя, эта самая прекрасная и мужественная на свете женщина, не было бы не только выставки, но и меня. И скажу вам честно: я счастливый человек.

Сбегая по лестнице к выходу, Ада спрашивает себя, не нужно ли было все-таки остаться и посмотреть его картины.

Подлог

Светлана Решенина

Мой отец – подлóг, и с этим ничего нельзя поделать.

Знакомые считают его хорошим человеком. Я слышала, как наша соседка сказала бабушке про отца:

– Наверное, очень хороший человек.

Бабушка ничего не ответила. Отец тогда стоял перед подъездом, улыбался, называл бабушку мамой, хотя никакая она ему не мама. Она – мамина мама. Но отец даже после развода продолжает при других звать бабушку мамой, чтобы люди видели, как он до сих пор любит тещу.

Он и маме говорит, что до сих пор любит. Хотя у него уже другая жена.

Мама всегда съеживается от этих слов и становится как деревянная.

Подлоги умеют маскироваться под обычных людей. Никогда в жизни не скажешь, что этот милый человек – подлог. Он смеется так, что слышат все в округе. Он говорит комплименты и делает подарки – на людях.

Всё всегда на людях.

Говорят, что подлога, который притворяется человеком, можно определить по глазам. Белки глаз у них желтые. Я однажды спросила у мамы, почему у отца желтые глаза. Мама ответила, что мне показалось.

Еще говорят, подлогов определяют по пальцам. Кажется, что под кожей пальцев прячутся корявые ветки, а ногти заостренные и грязные. Я раньше верила, что это настоящие признаки подлога. Я все время пялилась на пальцы отца, но у него были обычные руки. Жесткие – да, но без всяких там веток и когтей.

Теперь я знаю, что подлога выдает только одно. Зубы. Нижние передние зубы у отца растут вкривь, будто их втыкали в темноте, как получится. Один зуб растет прямо за первым рядом, и отец раньше меня пугал: оттопыривал нижнюю губу, выдвигал челюсть и ворочал ею туда-сюда. Зубы были желтые и в коричневых пятнах, отец курил по пачке в день. Потом он бросил, а пятна остались.

Моя другая бабушка говорит, что он сделал это ради меня.

– Папа бросил курить ради тебя. – И многозначительно молчит, как будто я должна этим гордиться.

Он живет ради меня, работает ради меня, дышит ради меня.

Отца хватило на три года. Теперь моя другая бабушка говорит, что он снова начал курить из-за меня. Во мне нет ни капельки благодарности, говорит она. Я его даже папой не называю, а только отец. Это неправда.

Если я скажу ему что-то вроде «привет, отец», произойдет взрыв вселенной. Я хочу жить. Я всегда говорю ему «папа».

Я и сегодня сказала:

– Я же не специально, пап.

Как будто кого-то специально может стошнить в машине. Но отец не услышал моего бормотания. Он весь напрягся, и я знала, что сейчас будет.

Я постаралась забиться в щель между дверью и сиденьем белой «Гранты», но у меня не вышло. Вот бы открыть дверь и вывалиться прямо на асфальт. Справа тянулся бесконечный бетонный отбойник, впереди тащилась фура, а сзади поджимал черный внедорожник.

– В кармане есть пакет и влажные салфетки. Сейчас до обочины доедем, выйдешь, – сказала Марина.