Журнал «Рассказы». Смерть меняет жизнь

Смерть меняет жизнь. Крафтовый литературный журнал «Рассказы», выпуск 47

Авторы: Наталья Веселова, Светлана Решенина, Александра Разживина, Олег Лемашов, Дарья Наум

© Издательство «Крафтовая литература», 2026

От создателей

Журнал, который вы держите в руках, был задуман группой энтузиастов как доступное каждому издание, которое будет сочетать в себе необыкновенный /объективный/ отбор литературных произведений с самобытной стилистикой рисунка молодых отечественных художников.

За отбор каждого рассказа в нем отвечают фокус-группы из порядка 30 человек разных возрастов со всей страны. К каждой истории специально приглашенный художник готовит иллюстрацию без технического задания, стараясь отразить саму душу истории, а затем рисует обложку ко всему выпуску.

Мы стараемся находить и приглашать на рассмотрение в нашу коллекцию все самые лучшие /большие/ рассказы, написанные русскоязычными авторами в последнее время. Постоянно мониторим лауреатов литературных премий, а наш самотек уже насчитывает сотни присылаемых работ ежемесячно.

Мы надеемся, что эти истории останутся с вами надолго, вдохновят, как вдохновляют нас, и взбудоражат воображение.

Оформить подписку на журнал «Рассказы» можно на Почте России:

https://podpiska.pochta.ru/press/ПМ637

Или напрямую у редакции журнала:

https://kraftlit.ru/shop/podpiska

Побег

Наталья Веселова

Впервые в жизни ноябрь не стоит в сердце, как мутная вода. Нечто похожее на старую простоквашу над головой, не удручает, как все предыдущие тридцать девять в целом безрадостных лет ее жизни: где-то на самом краешке видимого неба, над крышей дальней пятиэтажки облака даже обрели нехарактерную для поздней осени прозрачность и кажутся чуть подсвеченными чем-то нежно-лимонным с матово-переливчатой растушевкой – значит, солнце спряталось ненадолго.

Нет, ну скажите на милость! Откуда в ней, закосневшей в примитивной грамматике учительнице английского («Что-о ука-азывает на перфект?!» – о, нет, только не сейчас!), вдруг взялось тонкое художественное ви́дение? Наверное, они с Вадимом – художник же! – действительно успели за эти два стремительно-упоительных месяца срастись в одно целое. Так что она уж и мир видит его глазами, на самом пороге пятого десятка научившись ловить неведомые раньше формы, оттенки и отражения.

Ну, положим, отражение в очередной бурой луже городского линялого небосвода, далекого и несвободного, словно в кандалы закованного глазастыми стенами, – это трюизм, не стоящий упоминания; но как необычно, почти дизайнерски оригинально ее собственное отражение – акварельно-размытое, переменчивое – в бесконечных полированных предметах мебели, которую споро выносят из грузовика, вставшего как раз между ее скамейкой на бульваре и входом в клинику! Благородного глубоко-красного цвета пальто, по которому в продуманном беспорядке раскиданы ее длинные волнистые волосы цвета черного кофе (седых среди них пока настолько мало, что удается избавляться от белых, просто выдергивая), бледно-розовое пятно счастливого здорового лица – это все то на миг вытягивается в длинном вертикальном параллелепипеде (шкаф-пенал? фрагмент посудной горки?), то плавно, изгибчиво течет по широкой опрокинутой набок столешнице, лишенной четырех законных ног, то на секунду появляется так же четко, как в ночном зеркале, в дверце секретера коричневого дерева… Забавное зрелище.

Но обещанные «минутки», кажется, давно прошли – где там запропастился Вадимушка?

Ленясь вставать с места, женщина откидывается за спинку скамейки и выворачивает голову назад в тщетной попытке разглядеть за грузовиком, некстати раскорячившимся посреди бокового «кармана», стеклянные двери, ведущие в многопрофильную частную клинику, занимающую цокольный этаж длинного здания. Детская обида исподволь закипает в ней: сказал, что только возьмет у администратора бумажку и сразу назад, даже раздеваться не будет, а уже четверть часа, наверное, прошло – очередь там, что ли? Или все-таки заставили раздеться в гардеробе, натянуть, чего доброго, бахилы? А перед Вадиком какая-нибудь богатая старая тетушка полчаса неспешно пытает девицу за стойкой дурацкими вопросами.

Женщина вздыхает и берет себя в руки: она знает за собой эту повышенную тревожность, пришедшую из раннего детства, когда, случалось, стояла в детском саду у окна, обжигая руки о гармошку пышущего жаром радиатора и неотрывно глядела, как ей казалось, в ночь, мучительно ожидая маму и думая, что миновали часы и часы. Потом воспитательница равнодушно бросала взгляд на запястье с золотыми часиками и говорила, что прошло только пять минут, – и тогда еще нестерпимей, чем батарея жгла пальцы, слезы опаляли лицо изнутри… Но сейчас она уже большая девочка и плакать, конечно, не станет, а займется чем-нибудь полезным – например, проверит, не прислал ли кто на телефон сообщение.

Хорошенькая игрушка – алый новый телефончик-книжка, креативная такая форма, последняя модель, поступил в продажу только летом этого года (с ума сойти, уже десятый год кончается, два месяца – и вступим во второе десятилетие нового века, а давно ли миллениум праздновали?!). Вадик не поскупился, подарил на день рождения неделю назад… приятно в руках подержать. Но самого Вадика нет как нет.

Неприятное, темное чувство начинает вскипать в душе, заволакивая ее, словно хлопьями упущенной пены: а вдруг он попросту сбежал через заднюю дверь? Наедине с собой еще раз на свободе обдумал свои поспешные, сказанные под влиянием момента слова, ужаснулся собственной опрометчивости, а объясняться противно и муторно – еще возьмет она и закатит знаменитую бабскую истерику со слезами; вот и решил уйти по-английски. Сейчас она наберет его номер – а там робот… или, еще хуже, звонок сбросится без гудка, как бывает, когда тебя заблокировали.

Чушь, глупость, бред собачий. Вадик – не такой, он взрослый порядочный мужчина, у них большая любовь, они по-настоящему близкие люди. Просто вышла там, в клинике, какая-то глупая заминка – администратор отошла в уборную, компьютер завис, принтер заело, мало ли что! Да и не задержался он вовсе, это она, как всегда, торопит время, как в детском саду, когда остальных детей быстро разбирают, а ты одна, у окна, с горячими ладошками и комом в горле…

* * *

Но женщина лукавила сама перед собой, не желая лишний раз вспоминать о подлинной причине своей вечной мнительности: она имела полное и безоговорочное, почти задокументированное когда-то право вечно бояться удара в спину, пожизненно ожидать, что ее бросят именно так – внезапно, оскорбительно и незаслуженно. Потому что двадцать один год назад от нее сбежал жених прямо в день свадьбы.

Самый чудовищный ночной кошмар всех без исключения невест сбылся на ней одной – самым грубым, неприличным, ошеломительным образом. Да, она даже на втором курсе университета не была совсем уж конченой идиоткой и вполне понимала, что особого энтузиазма в отношении женитьбы ее возлюбленный не испытывает. Но на рубеже тех самых незабвенных «девяностых», которые скоро обзовут и лихими, и страшными, еще сохранялась инерция уходящих со сцены тысячелетних стереотипов, предписывавших молодому человеку из «хорошей семьи» либо стать официальным мужем девушки, ждущей от него ребенка, либо оказаться зачисленным в стремительно растущую рать подонков, к чему все-таки не каждый морально готов.

Классического предложения ей никто не делал, на коленях руку и сердце не предлагал: «Ну, что делать, распишемся», – только и услышала она, но и тому обрадовалась.

В деликатные подробности принятого решения родителей не посвятили, поэтому с чистым сердцем принялись за предсвадебные хлопоты, желая даже в сложных условиях сделать дочкину свадьбу сколь возможно роскошной по интеллигентским меркам быстро нищающего Ленинграда (до не менее нищего, но более гордого Санкт-Петербурга оставался год) – и потому потратились просто катастрофически, с перспективой не вылезать из долгов и ломбардов ближайшую пятилетку. Мать жениха от любых трат увернулась вовсе, объявив, что ее добровольным вкладом в лучезарное будущее станет убитая квартирка покойной бабушки, где та успела дальновидно прописать внука и которую планировали сдавать, обеспечив себе безбедную старость; но теперь пожертвуют молодым – и пусть себе вьют гнездо по вкусу, – так что оцените, мол, щедрый дар.

Жених держался индифферентно, вяло бросая то «нормально», то «сойдет», будучи спрошенным о том, нравится ли ему свадебное платье любимой, или очень ли убого, по его мнению, устраивать свадебный ужин в квартире родителей, а не в кафе, что совсем уж для двух школьных учителей неподъемно. В результате из гостиной вынесли всю мебель, чтобы установить буквой «П» разнородные столы, одолженные у друзей и соседей. С миру по нитке собрали скатерти и салфетки, наскоро купили недостающие бокалы и вилки у грустных бабушек на расплодившихся по городу толкучках. Накануне свадьбы сутки готовили достойное угощение с помощью маминых подруг и невестиных однокурсниц – последние люто завидовали чужому грядущему счастью, старательно изображая, что хлопоты их радостные, а сами, кто знает, может, раз-другой и плюнули украдкой в салат.

А назавтра в полдень жених просто не приехал во Дворец Бракосочетаний.

Металась по ветреной набережной, то и дело пытаясь уместиться с кринолином в телефонную будку, похожая на зефирину со свадебного торта из последних сил не рыдающая невеста. Едва скрывали злорадство пока никем не званные замуж разодетые в пух и прах филологини-подружки. Взрослые гости уже не желали суетливого прибытия припозднившегося виновника всеобщего смятения, а втихомолку жаждали дальнейшей раскрутки редкого скандала, о котором можно будет с удовольствием вспоминать до скончания личного века: все-таки банальная регистрация брака – событие, что ни говори, рядовое, а вот сорвавшаяся прямо на пороге загса свадьба…

«Бедная девочка… Посмотрите, на ней лица нет…»

В квартире жениха долго не брали трубку – и, яростно надеясь, что «та сторона» непредвиденно застряла в дороге, отец невесты раз за разом пропускал вперед очередных счастливых брачующихся, унизительно договариваясь с делопроизводителем, и вдохновенно врал всем вокруг. На звонок ответили только в два часа пополудни.

Стоя внутри будки, несостоявшаяся теща в сногсшибательном голубом костюме с плеча богатой сослуживицы дотянула трубку до раскрытой двери, чтобы дочь, в очередной раз остановленная пышной юбкой, смогла услышать разговор. Жениха добиться не удалось – говорила его разумная мама хорошо поставленным контральто, без тени извинений и других неуместных сантиментов:

– Мы еще раз обсудили проблему утром всей семьей, и мальчик сам пришел к выводу: он пока не готов к браку. Кроме того, мы заново подсчитали и убедились, что ребенок, скорей всего, не наш, а следовательно, нас хотят использовать самым возмутительным способом… – («Какой ребенок?..» – в недоумении спросили материнские глаза, в медленном прозрении останавливаясь на дочери.) – Согласитесь, брать ответственность за чужого, когда вся жизнь впереди.

Ответственность брать не пришлось. Никому. В отличие от всех до одного по-разному потрясенных взрослых людей, тот, кто еще только собирался родиться, этот день не пережил. А его брошенная мать, некрасиво застрявшая на пороге ржавой будки в своем тюлевом, словно из занавески пошитом платье, даже не сразу поняла, почему от ужаса кричит без слов, указывая пальцем куда-то вниз, подружка Машенька в розовом шелке, с которой она тайно договорилась, что как бы случайно кинет той в руки знаменитый «букет невесты»; почему окаменел на месте посреди возмущенной тирады в адрес «мошенника и прохвоста» и без того немолодой, но тут разом состарившийся на целую вечность отец… А это на ее белоснежном подоле стремительно проступала внизу ярко-алая, быстро расширявшаяся полоса…

После академического отпуска, почти начисто стертого из памяти милосердной судьбой (только застряла и много лет цепляла по поводу и без оброненная кому-то по телефону фраза матери: «По очереди ходим с мужем за ней, чтоб не удавилась»), родителям удалось перевести дочь из престижного Ленинградского университета, кишащего впечатлительными свидетельницами образцового позора, во второсортный педагогический институт с говорящим народным прозвищем «Ленбабсбыт».

Но, в конце концов, после и не таких антраша акробатки-жизни живут люди – и ничего. А перед ней даже выскочил очевидный, но не сразу по достоинству оцененный плюс: стремясь изо всех сил похоронить тяжелое воспоминание под шелухой ежедневного бытия, невеста без места озверело вцепилась в учебу, на ближайшие несколько лет приобретя стойкий иммунитет ко всяческим влюбленностям. Результатом предсказуемо стал красный диплом с новым грозным гербом на корочке – и приглашение на работу в частную языковую гимназию, только что открывшуюся в пешей доступности от отчего дома.

Фортуна словно поняла, что переборщила с экзотикой, и спешила загладить досадную первоначальную оплошность, избавив подопечную от слишком уж черной бедности, глядевшей в те годы буквально из каждого окна, – а заодно и от особых нервных потрясений: в их чистенькой школе и в заводе не водилось отвязного хулиганья, способного довести любого учителя до раннего инфаркта. Маленький, не более чем из двух десятков детей состоящий класс для уроков английского делился на три группы, поэтому приходилось иметь дело не с пятнадцатью циничными хамами, как большинству коллег в то удивительное, исполненное ужаса и надежды время, а с шестью-семью домашними детками, из которых половина даже не была особенно против того, чтобы ее чему-нибудь научили.

Молодую учительницу прозвали необидно – Перфект (что применительно к женщине обозначает «совершенная», но об этом мало кто задумывался) – из-за ее подчеркнутого внимания к одному из таинственных вспомогательных глаголов. Прозвище бережно передавали из выпуска в выпуск, и, прекрасно зная об этом, она иногда намеренно противным голосом подсказывала растерявшемуся у доски хорошисту: «Что-о ука-азывает на перфект?!»

Жила с родителями в старой двухкомнатной квартире неподалеку от метро, все собираясь и откладывая отлет из ветшающего гнезда, не в силах избавиться от сложного чувства вины за случившееся когда-то на холодной невской набережной. У отца после того дня серьезно пошатнулось и без того хлипкое интеллигентское здоровье, а в глазах достаточно, казалось, крепкой мамы иногда вставала безнадежная затравленность, словно та ожидала нового удара, заранее с ним смирившись и простив.

«Потом, потом, когда совсем уляжется… Сейчас я еще нужна им», – торопливо убеждала себя их негодная дочь. А потом отец взял и умер в одночасье – «от сердца», как и положено порядочному мужчине, после долгих лет смятения и страданий осознавшему наконец во всей ясности, что какая-то трусливая сволочь походя и окончательно загубила жизнь его единственной обожаемой дочери, а поделать с этим нельзя ровно ничего: ну, достанешь на черном рынке пистолет, пойдешь и пристрелишь гада с его подлой мамашей до кучи, потом – пистолет к собственному виску, и… и что?

После смерти отца покинуть мать одну в квартире означало, скорей всего, еще одни близкие похороны. И ей стало ясно, что из дома уже никогда никуда не уйти.

С годами она все определенней чувствовала в себе разъедающий изъян, словно тогда, у телефонной будки, в ней были грубо сбиты здоровые «заводские настройки», и, чтобы вернуться к ним, нужно встретиться с мифическим любовным гением, чуждым общераспространенному прохладному эгоизму и готовым терпеливо лечить ее вяло кровоточащую рану, – но такие, конечно, не попадались. Ни одна из периодически намечавшихся встреч не обещала в будущем ничего, кроме более или менее удовлетворительных, в целом поверхностных отношений.

«Давай несколько лет поживем для себя, а потом уж задумаемся о детях», – не моргнув глазом, предложил какой-то по счету мужчина в ответ на ее робко озвученную мечту о настоящей семье, и было очевидно, что, живя «для себя», он рассчитывает на то же и от своей женщины – в том смысле, что она станет жить «для него», предоставив ему решать, насколько хорошо это у нее получается.

«Ты выглядишь слишком травмированной, нуждающейся в решении каких-то проблем, – с похвальной откровенностью признался другой. – А я мечтаю о любви светлой и прекрасной, которой не коснется ничто тяжелое и мрачное…»

«Ты красивая, но сложная, – пожаловался третий. – А мужчине нужна от женщины легкость, чтобы отдыхать душой и телом в ее присутствии…»

Кому-то не нравилась ее инстинктивная недоверчивость: «Ты что, во мне сомневаешься?!»; кто-то не желал мириться с явно присутствующей в прошлом неблаговидной тайной, рисуя в параноидальных фантазиях чуть ли не криминальный образ: «Моя мама считает, что ты не та, за кого себя выдаешь»; кого-то не устраивала даже ее очевидная образованность: «Проще нужно быть, нормальным мужикам не нравятся всезнайки». А она не умела дать достойный отпор, неизменно помня о том, что в руках любого мужчины всегда есть беспроигрышное средство – просто исчезнуть однажды, ничего не объясняя.

Мама с годами начала судорожно цепляться за дочь в паническом страхе окончательного одиночества, так что даже задержаться после работы или выйти из дома вечером становилось поводом для горького разговора: «Ты опять уходишь, а я тут одна в четырех стенах и не знаю, куда себя деть!» – «Мамочка, если тебе скучно, ну, почитай ты интересную книгу, фильм, в конце концов, поставь какой-нибудь!» – «Ты не понимаешь, это не скука. Это – тоска. И от нее нет лекарства…» – гробовым голосом отзывалась мать.

Ну, лекарство-то было – непутевая дочь. Которой, когда та придет с работы, наскоро поест и сядет проверять тетради, можно, встав в проеме двери, начать подробно, в лицах пересказывать новый сериал. Или заставить ее раз в полчаса измерять маме давление, сокрушаясь, что дочка не выражает достаточно сочувствия по поводу маминых лишних – либо недостающих – пяти миллиметров ртутного столба. Или в очередной раз напомнить о том, как она мечтает услышать в коридоре «веселый топот детских ножек» и «серебряный колокольчик внучкиного смеха», и посетовать, что шансов на это счастье с каждым годом все меньше и меньше, потому что дочь, видно, предпочитает нянчить чужих детей – а «своего поднимать не желает».

Так и было: единственная уцелевшая еще со школьных лет подруга Маша, которой когда-то не выпало шанса поймать брошенный невестой через плечо свадебный букет, так бесславно и завядший в фаянсовой урне у Дворца Бракосочетаний, отчаялась выйти замуж и родила симпатичного, подозрительно смуглого и черноглазого мальчишку, как водится, для себя – клялась, что по большой любви, но верилось в это плохо.

Машины родители давно умерли (в один день, как положено любящим супругам: справляя Новый год у знакомых в деревне, дружно отравились угарным газом), помогать ей было некому, поэтому волей-неволей пришлось приспособить одинокую, серьезно пострадавшую на заре молодости одноклассницу – надо же чем-то утешить несчастную, пусть хоть с чужим ребенком да потетешкается. Поэтому, радушно приглашенная на подружкину дачу «погостить недельку-другую и ни о чем не думать», школьная учительница с ее длинным отпуском («Везет же некоторым – простые смертные в лучшем случае один месяц гуляют, и то не подряд, а ты всегда летом – и два сразу!») автоматически превращалась в бесплатную няню с высшим педагогическим образованием: «А чем тебе еще заниматься-то? Потуси тут с моим пару дней, пока я в город смотаюсь на свидание – не тащить же его с собой: мужики этого не любят».

Она и «тусила» с обреченной послушностью, но, собирая в совершенно васнецовском бору очаровательные боровики в компании грустного, отчаянно скучающего по маме крестника, изо всех сил убеждала себя, что просто репетирует собственное будущее материнство. И прекрасно понимала при этом, что жизнь вряд ли когда-нибудь наладится: что-то слишком уж важное подрублено в ней двадцать лет назад, в день легкомысленно-жестокого мужского побега. А для исправления ситуации требуется и всего-то ничего: малая толика внезапного чуда.

* * *

В неуместно теплом сентябре последнего года первой декады нового тысячелетия, когда только что отполыхало неслыханное, по африканскому образцу сотворенное лето, чудо все-таки произошло – нормальное, полновесное чудо: она встретила в ветеринарной лечебнице мужчину мечты. Их тайские котейки-трехлетки, с первобытным ужасом ожидавшие неведомой расправы каждый в своей переноске, оказались родными братом и сестрой из одного кошачьего помета. Это выяснилось в результате светской беседы хозяина и хозяйки, пристроившихся на соседних стульях в очереди на профилактическую прививку для питомцев.

– Это, вообще-то, кот моей жены, – смущенно оправдывался мужчина, обводя растерянным взглядом коридор, где кошки находились только в компании женщин, а у ног нескольких строгих мачо напряженно сидели в намордниках здоровенные псы бойцовских пород.

– Собственно, и наша Грета больше мамина, чем моя, – с легкой досадой ответила женщина; ей было неприятно, что этот симпатичный, не очень высокий, но подтянутый, с красивой проседью и яркими серо-голубыми глазами интеллигент лет пятидесяти еще до настоящего знакомства непринужденно обозначил свое семейное положение: дескать, в женихи не гожусь, а другие варианты можно рассмотреть.

Но их кот и кошка, даром что оба кастрированные, уже заинтересованно тянули друг другу замшевые, тонкой выделки носы сквозь решетки мобильных темниц. Оба котовладельца по-доброму рассмеялись… и продолжили содержательный разговор о тайской породе: ведь любому же ясно, что, несравнимые по красоте и уму, эти кошки с легким снисходительным прищуром топазовых очей навечно останутся вне конкуренции.

А когда из лечебницы наконец выбрались (женщина замешкалась у кассы нарочно, в чем пока не желала себе признаваться), то оказалось, что и машины их – ее изящная малолитражка и его внушительный кроссовер – припаркованы рядышком, и даже что-то нежное чудилось в этой железной парочке под ненавязчивым сентябрьским солнцем на фоне жидкого городского шиповника.

Что ни говори – а в наше время не нужно краснеть, обмениваясь телефонами.

– Меня зовут Вадим, я художник, владелец фирмы по дизайну интерьеров, и, если что-то вдруг решите поменять вокруг себя… Прошу – моя визитка.

– А вот моя. Я преподаю английский, кому-то может понадобиться репетитор…

Она уже лет пять к тому времени не давала частных уроков – но не сомневалась, что он позвонит: это стало ясно, как вспомогательный глагол, потому что решилось не сегодня, а было от века записано где-нибудь мелкими буквами на полях бесконечных скрижалей, где начертаны все судьбы человечества.

Вадим позвонил уже вечером.

– Нужны частные уроки? – лукаво спросила она.

– Нет. Нужны вы.

И началась вовсе не сказка, а самая настоящая быль. И главное, что женщина испытывала, вопреки горькому опыту, внушавшему не доверять никому и никогда, – абсолютное спокойствие и уверенность в мужчине, сразу прочно, с прицелом на вечность обосновавшемся в ее жизни. Не случалось изнурительного ожидания звонков – он словно знал, как больно ей сделает, не позвонив вовремя, и старался не огорчать. Не нужно было перекраивать себя на иной лад, подстраиваться под чужую душу – потому что душа с первых дней ощущалась родной. Не приходилось скрывать постыдное прошлое, потому что вдруг пришло осознание, что стыдиться нечего. Она могла безбоязненно поворачиваться спиной или подставлять беззащитный живот, как мамина тайская кошка, зная, что никто не таит в рукаве убийственное лезвие.

Если их котики родились в один день у одной и той же кошки-матери, то сами они чувствовали, как метко определил Вадим, что происходят «из одного питомника», словно два яблока, вызревшие на одной и той же ветке – но в разные урожайные годы. У них случилась не влюбленность, не страсть, а быстрое и несомненное узнавание. И становилось даже страшно, как любое прикосновение к тайне. Царапало только одно, весьма существенное, но и это, чувствовалось, могло разрешиться по-хорошему…

– А твоя жена?.. – осмелилась наконец именно сегодня спросить она, когда между ними – или, скорей, за них – все было уже решено.

– Она давно уже почти не существует в моей жизни, – твердо ответил он и в ответ на ее несколько ироничный, испытующий взгляд продолжил с нажимом: – Да, да, я знаю, что все мужчины так говорят своим любовницам, мол, мы с женой давно чужие, она меня не понимает, каждый живет сам по себе, только развестись с ней я не могу – потому-то и потому-то… Но я – не все. И у меня с женой именно так, как я сказал.