Договор с князем тьмы

– Меня зовут Катя, – сказала девочка, садясь на матрас и обхватывая колени руками. Она не смотрела на них, её взгляд был устремлён внутрь себя. – Я… я сделала что-то ужасное.

– Расскажи, – мягко сказала Лена, присаживаясь рядом на корточки. Азазель остался стоять у двери, неподвижный, как статуя из тьмы.

Катя заговорила тихо, монотонно, как будто рассказывала не свою историю.

– Я хотела помочь маме. Она… она болеет. Рак. Денег на лечение нет. А папа… папа просто ушёл. Я нашла ритуал. В одной из этих книг. Призыв… существа. Которое исполняет желания. Я… я призвала его. Он явился. И я… я заплатила. Не своей душой, как в книгах. Он сказал, что душа – слишком ценный платёж за такое простое желание. Он взял… чувство. Мою способность любить. Чтобы мама выздоровела.

Она подняла на Лену глаза, и в них была такая пустота, что стало физически больно.

– Мама выздоровела. Чудом. Врачи не могли поверить. А я… я смотрю на неё и не чувствую ничего. Ни радости, ни облегчения. Ничего. Я знаю, что должна её любить. Но внутри – пустыня. И он… он иногда приходит. Наслаждается. Спрашивает, понравился ли мне наш «договор». А я не могу даже ненавидеть его. Нечем.

Лена замерла. История была настолько чудовищной и настолько… личной, что перекрыла все её собственные страхи. Она посмотрела на Азазеля.

Тот медленно кивнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но в чёрных глазах вспыхнули огоньки – не гнева, а холодного, яростного узнавания.

– Мой… «коллега», – мысленно произнёс он, и в этом слове звучала такая бездна презрения, что Лена почувствовала озноб. – Один из тех, кто питается не грубым грехом, а изысканными душевными муками. Контрабандист душ. Спекулянт чувствами.

Он сделал шаг вперёд, и на этот раз позволил Кате увидеть себя полностью. Девочка вжалась в матрас, но не закричала. Её страх был уже слишком глубоким, чтобы выражаться в крике.

– Девочка, – произнёс Азазель вслух, и его голос в этой убогой комнате звучал как раскат грома под землёй. – Ты заключила сделку с вором. Он украл не «чувство». Он украл часть твоей души. Ту самую, что отвечает за связь с другими. И теперь держит её в заложниках, растравляя твою рану, питаясь твоим отчаянием.

– Можно… вернуть? – прошептала Катя, и в её голосе впервые зазвучала крошечная, хрупкая надежда.

Азазель посмотрел на Лену. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим.

– Тебе решать, – мысленно сказал он ей. – Это не чистый грешник. Это жертва, давшая себя обмануть. Но акт отчаяния – тоже грех. Он открыл дверь. И теперь этот паразит держит её душу в своих щупальцах. Я могу его найти. Вырвать украденное назад. Но это будет… болезненно. Для неё. И для тебя, потому что ты будешь видеть всё. Решай.

Лена посмотрела на Катю. На пустые глаза, в которых когда-то, наверное, светилась жизнь. Она думала о своей матери, которую безумно любила. Она представила, каково это – смотреть на неё и не чувствовать ничего.

– Сделай это, – тихо, но твёрдо сказала она. – Верни ей украденное.

Азазель медленно улыбнулся. Это была не улыбка радости. Это была улыбка охотника, получившего разрешение на охоту.

– Как прикажешь.

Глава 7 Охота на паразита

Комната сжалась, когда Азазель начал действовать. Воздух загустел, как перед грозой, но запахло не озоном, а холодным камнем и могильной сыростью. Катя замерла на матрасе, её взгляд приковался к демону. Страх в её глазах был старым, знакомым гостем, но теперь к нему примешивалось что-то новое – острый, болезненный интерес.

– Не двигайся, – сказал Азазель, не глядя на неё. Его внимание было сосредоточено на пустом пространстве перед Катей. – Он связан с тобой. Привязан нитью к украденному кусочку. Сейчас мы дадим дернуть за эту нить.

Он протянул руку, но не к девочке. Его пальцы с тёмными, отточенными ногтями сомкнулись в воздухе, будто вокруг невидимой нити. И начали медленно, с невероятным усилием тянуть.

Сначала ничего не происходило. Потом Катя вскрикнула – тихо, как будто её душили. Она схватилась за грудь, за область сердца.

– Болит… – прошептала она. – Так болит…

– Это не боль. Это воспоминание о боли. И о том, что у тебя украли, – голос Азазеля был ровным, но в нём слышалось напряжение. – Держись, девочка. Если сорвёшься, он утащит за собой и остальное.

Лена, стоя в стороне, чувствовала, как по её собственной душе ползают мурашки. Она видела не только физическое действие. Она видела тончайшую, ядовито-зелёную нить, вытягивающуюся из груди Кати. И на другом конце этой нити, в искажённом пространстве, начало вырисовываться что-то.

Оно было меньше Азазеля, гибкое, с кожей цвета запёкшейся глины. Его формы постоянно плыли, как будто существо состояло из жидкой лжи. Длинные, слишком тонкие пальцы с присосками цепко держались за светящийся, тёплый клубок – тот самый кусочек души Кати. У существа не было лица, только впадина, из которой доносился тихий, довольный смешок.

– Наконец-то вылез, червь, – произнёс Азазель, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме бесстрастия. Холодная, безличная ярость.

Паразит зашипел. Его форма сгустилась, стало виднее – гуманоидное, но с суставами, выгнутыми в противоестественных направлениях.

– Азазель, – проскрежетал оно голосом, похожим на скрип ржавых петель. – Старый пёс на цепи Равновесия. Какое тебе дело до моей… законной добычи?

– Ты нарушил договор. Не букву – дух. Ты взял плату, многократно превышающую услугу. Исказил сделку. Это – моя территория.

– Она сама согласилась! – паразит дёрнул за нить, и Катя застонала, бледнея. – Добровольно!

– Отчаяние – не добровольность. Это ловушка. А ты – падальщик, который кормится у края ловушек. – Азазель сделал шаг вперёд. Тени в комнате ожили, потянулись к нему, обвивая его руки, как чёрные поручи. – Отдай украденное. И уползай назад, в трещины, откуда выполз.

Паразит засмеялся – сухим, трескучим звуком.

– Или что? Ты убьёшь меня? У тебя нет на это права! Я не грешник в твоём понимании. Я – предприниматель!

– У меня есть право на защиту порядка. А ты – гнойник на его теле.

Азазель не стал больше разговаривать. Он рванул за нить, которую всё ещё держал в своей невидимой хватке. Паразит взвыл от неожиданности и боли. Ядовитая нить натянулась, затрещала. Катя закричала уже громко – физическая боль стала реальной. Из её носа и ушей выступили капельки крови.

Лена инстинктивно бросилась к ней, но Азазель резким движением свободной руки остановил её на месте. Ледяная сила сковала её.

– Стой. Она должна пройти через это. Это единственный способ разорвать связь.

– Она умрёт! – крикнула Лена.

– Нет. Она сильнее, чем кажется. И её душа хочет вернуться домой. Смотри.

Лена посмотрела на Катю. Девочка сжала зубы, её глаза были закатившимися, но губы шептали что-то. Сначала неслышно, потом громче.

– Мама… мама, прости… я люблю… я помню, я люблю…

И это были не просто слова. Это было заклинание. Молитва. Призыв к тому самому чувству, которое у неё украли. Из её груди, сквозь боль и зелёную нить паразита, стал пробиваться слабый, золотистый свет.

Паразит взвыл уже от настоящей паники. Свет обжигал его.

– Нет! Это моё! Моё!

– Ничего твоего нет, – прогремел Азазель. Он с силой дёрнул нить в последний раз.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Ядовито-зелёная нить порвалась. Золотистый клубок чувств рванулся из щупалец паразита и, как выпущенная из лука стрела, вонзился обратно в грудь Кати.

Девочка ахнула, её тело выгнулось в неестественной судороге, а затем обмякло на матрасе. Но на её лице, впервые за долгие месяцы, появилось выражение – чистое, безудержное облегчение, смешанное с возвращающейся болью утраченного времени.

Паразит, лишённый добычи, зашипел и начал быстро расплываться, пытаясь раствориться в воздухе.

– О нет, не так быстро, – прошептал Азазель.

Тени, обвивавшие его руки, взметнулись вперёд, как чёрные кнуты. Они впились в расплывающуюся форму, сжали её, остановив распад.

– Ты думал, я позволю тебе просто уйти? Ты нанёс ущерб душе. Загрязнил ткань этого места. За это – расплата.

Паразит завизжал, пытаясь вырваться, но тени Азазеля были неумолимы. Они не убивали его. Они… сжимали. Выдавливали из него всё то, что он накопил за века – не грубую энергию греха, а изощрённую, отточенную горечь чужих страданий, вкус украденных эмоций, эссенцию предательства надежды.

– Ты питался отчаянием, – сказал Азазель, наблюдая, как существо уменьшается, теряя субстанцию. – Теперь сам станешь его частью.

Последний визг паразита был тонким, как стекло, и таким же хрупким. Он лопнул, оставив после себя лишь горькое, быстро рассеивающееся облачко и тишину.

Тени вернулись к Азазелю. Он стоял, слегка дыша, его обычно безупречная форма казалась чуть менее плотной. На его лице появилась лёгкая усталость.

Лена, наконец освободившись от ледяных пут, рухнула на колени рядом с Катей. Та лежала с закрытыми глазами, но по её щекам текли тихие, чистые слёзы. И она улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась.

– Она… жива?

– Более чем, – ответил Азазель. Он подошёл ближе, смотря на девочку. – Её душа цела. И теперь она знает цену тому, что имеет. Это знание… больно. Но оно сделает её сильнее. Сильнее, чем была до встречи с этим червём.

Он повернулся к Лене. Его чёрные глаза изучали её.

– А ты… ты не побежала. Не закрыла глаза. Сказала «сделай это». Почему?

Лена не сразу нашла ответ. Она смотрела на спокойное лицо Кати.

– Потому что это было правильно. Даже… по-твоему. Это не был просто грех. Это была несправедливость.

Азазель молчал несколько секунд.

– «Несправедливость», – повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Да. Это хорошее слово. Более точное, чем «грех».

Он наклонился, и его лицо снова оказалось близко к её. Усталость исчезла, сменившись привычной ледяной интенсивностью.

– Ты сегодня сделала выбор. Не под давлением. Не из страха. Ты увидела градацию. И действовала соответственно. Это… впечатляет.

Его похвала была холодной, как благодарность скальпелю за чистый разрез. Но она заставила что-то ёкнуть внутри Лены. Не гордость. Что-то более тёмное. Признание.

– Что теперь? – спросила она, отводя взгляд от его пронзительных глаз.

– Теперь мы ждём, пока она придёт в себя. А потом… – он выпрямился, глядя в заколоченное окно, за которым сгущались сумерки, – …у нас назначена другая встреча. По приглашению.

– Приглашение? Кто может тебя пригласить?

Он обернулся, и на его губах играла та самая, опасная полуулыбка.

– Те, кто чувствует приближение конца. Иногда грешники, особенно умные, чувствуют тень на своей душе. И пытаются… договориться. Это всегда забавно.

Лена посмотрела на Катю, которая начинала шевелиться, приходить в себя. Потом на Азазеля, стоящего в сгущающихся сумерках комнаты. Мир спасённой души и мир, куда они направлялись дальше, столкнулись в ней с такой силой, что закружилась голова. Она была мостом между ними. И этот мост, ужасающий и неотвратимый, начинал казаться ей единственным твёрдым местом во всей этой рушащейся реальности.

Глава 8 Приглашение в гнездо змея

Катя очнулась с тихим стоном. Она медленно села, её пальцы потянулись к груди, к тому месту, где всего несколько минут назад разрывалась связь с паразитом. Вместо боли там теперь было тепло. Не физическое, а глубокое, душевное – как будто вернули украденный орган.

Она посмотрела на Лену, потом на Азазеля, который стоял, прислонившись к стене, уже восстановив свою обычную, безупречную форму. Страх в её глазах сменился благоговейным ужасом и невероятной благодарностью.

– Я… я чувствую, – прошептала она, и голос её дрожал от переполнявших её эмоций. Слёзы снова потекли по её щекам, но это были слёзы облегчения. – Мама… я сейчас же позвоню маме. Я…

– Подожди, – мягко, но твёрдо остановил её Азазель. – Сейчас твоя связь с ней хрупка, как паутина, пропитанная росой. Слишком сильный поток чувств может порвать её. Дай душе укрепить швы.

Катя кивнула, покорная, и обхватила себя руками, как будто удерживая внутри этот драгоценный, возвращённый груз.

– Спасибо, – выдохнула она, глядя на них обоих. – Я не знаю, кто вы… что вы… но спасибо.

– Мы – те, кто восстанавливает баланс, – сказал Азазель. – Твоя мама ждёт. Иди к ней. Но помни – дорога, по которой ты шла, опасна. Не ищи лёгких ответов в старых книгах. Истинная сила – в сохранении того, что у тебя уже есть.

Он сделал едва заметный жест, и тяжёлая, удушливая атмосфера в комнате рассеялась. Окружающий мир – шум улицы, запах реки – снова ворвался внутрь.

– Наше дело здесь закончено, – мысленно сказал он Лене. – Пойдём. Нас ждут.

Они вышли, оставив Катю сидеть на матрасе, впервые за долгое время чувствуя не пустоту, а переполняющую, оглушительную полноту жизни.

На улице уже стемнело. Фонари зажигались, отбрасывая на разбитый асфальт жёлтые, неровные круги. Азазель шёл быстро, и Лена едва поспевала.

– Кто ждёт? – спросила она, наконец догнав его. – Ты сказал – «договориться». С кем?

– С теми, кто считает, что может предложить что-то ценнее своей души, – ответил он, и в его голосе звучало холодное презрение. – Обычно это власть имущие. Те, у кого есть что терять, кроме иллюзий. Они чувствуют тень. Видят её в зеркалах, слышат в тишине своих роскошных кабинетов. И вместо того чтобы готовиться к расплате, они ищут… лазейки. Сегодняшний – особый случай. Он не просто грешник. Он – раковая опухоль на системе. Коррумпированный судья. Тот, кто продаёт приговоры, ломает судьбы не из ярости или слабости, а из холодного, расчётливого цинизма. Его грех – интеллектуальный. И потому особенно ядовитый.

– И он… пригласил тебя? Как?

– Через посредника. Шарлатана, колдуна, называй как хочешь. Тот, почуяв приближение Конца, решил подзаработать в последний момент. Провёл ритуал «защиты и переговоров». Молитву, адресованную… мне. Вернее, к тому, что, как он надеется, стоит за моей сущностью. К жажде сделки.

Он остановился у подземного перехода, ведущего в более благополучную часть города. Его лицо в свете неоновой вывески казалось высеченным из обсидиана.

– Они думают, что я – ещё один демон, которого можно купить, задобрить, обмануть. Они не понимают, что я – не торговец. Я – бухгалтер. И пришло время аудита.

Он шагнул в темноту перехода, и Лена последовала за ним. Когда они вышли на другую сторону, они оказались в тихом, престижном районе. Старинные особняки за высокими заборами, ухоженные газоны, видеокамеры на каждом столбе.

Азазель подошёл к одному из самых внушительных домов, стилизованному под старинную усадьбу. За коваными воротами виднелась подсвеченная фасадом колоннада.

– Он там. И не один. С ним его «защита». – Демон повернулся к Лене. – На этот раз ты будешь не просто свидетельницей. Ты будешь… моим голосом.

– Что? – Лена отпрянула. – Почему?

– Потому что они ожидают монстра. Грозного, ужасающего. Они подготовились к этому. Их защита настроена на отражение чистого ужаса, демонической ярости. Они не готовы к… девушке. К человеческому лицу, за которым скрывается нечто большее. Это сломает их психологическую оборону. И мне интересно посмотреть, как ты справишься.

В его словах не было просьбы. Было испытание. Он смотрел на неё, ожидая, изучая её реакцию.

Лена почувствовала, как горло перехватывает. Страх вернулся, острый и свежий. Но под ним клокотало что-то ещё. Гнев? На этого судью, который торговал чужими жизнями? Или азарт? Желание доказать ему… и самой себе, что она не просто беспомощная пешка?

– Что я должна сказать? – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим.

– Правду. Ту, что ты увидишь. Я буду рядом. Я буду направлять, если понадобится. Но слова… будут твои.

Он протянул руку, и ворота перед ними бесшумно распахнулись. Охранник в будке у входа сидел, уставившись в пустой монитор, его глаза были остекленевшими – ещё один эффект влияния Азазеля.

Они прошли по гравийной дорожке к парадному входу. Дверь была массивной, дубовой. Прежде чем Лена успела подумать, что делать, она сама отворилась.

Внутри пахло старыми деньгами, полированным деревом и страхом. Просторный холл был освещён хрустальной люстрой. Напротив, у камина, в котором тлели дрова, стояли трое.

Мужчина лет шестидесяти, в дорогом костюме, с лицом, на котором застыло высокомерное спокойствие, под которым, однако, угадывался нервный тик. Это был судья Зарубин.

Рядом с ним – тощий человек в тёмном плаще, с лицом, испещрённым татуировками-рунами. В руках он держал дымящуюся чашу с чем-то горько-пахнущим. Колдун-посредник.

И третий – огромный, плечистый мужчина с пустыми глазами и странными, мерцающими сакральными символами на обнажённых предплечьях. Телохранитель, заряженный, как Лена догадалась, какой-то обережной магией.

Когда они увидели в дверях не ожидаемого монстра, а худую, бледную девушку в потрёпанной куртке, наступила секунда полного, оглушительного недоумения.

Колдун первый пришёл в себя. Он резко задвигал руками над чашей, что-то забормотал.

– Стоп! – его голос был хриплым, срывающимся. – Дух, принявший облик девицы! Яковлев крестом и солью заклинаю, яви своё истинное лицо!

Ничего не произошло. Лена стояла на месте, чувствуя, как ледяная уверенность Азазеля обволакивает её, как доспехи. Она слышала его голос у себя в голове, тихий, как шёпот на ухо: «Иди. Говори. Судья – твой.»

Она сделала шаг вперёд. Её каблуки отчётливо стукнули по паркету. Звук был настолько человеческим, настолько обыденным, что это смутило их ещё больше.

– Судья Зарубин, – сказала Лена, и её голос, к её собственному удивлению, звучал ровно и холодно. – Ваше время истекло.

Судья попытался сохранить достоинство.

– Кто вы? Как вы смеете врываться в мой дом? Охранник! Полиция!

– Ваш охранник спит. А полиция… – Лена позволила себе тонкую, ледяную улыбку, которую подсмотрела у Азазеля, – …слишком занята разбором дел, которые вы продали. Дела номер 45-78, например. Дело Широкова. Вы знали, что он невиновен. Но вам заплатили за обвинительный приговор. Он умер в колонии через год. От «несчастного случая».

Лицо судьи побелело. Колдун забормотал быстрее, дым из чаши сгустился, принял форму когтистых лап.

Телохранитель с рёвом бросился вперёд. Его заряженные символы вспыхнули ослепительным светом. Он занёс руку, чтобы схватить Лену.

И замер в полуметре от неё. Его огромное тело сковал невидимый лёд. Глаза выкатились от ужаса, когда он увидел то, что стояло за Леной. То, что видел только он, благодаря своей «защите». Истинный облик Азазеля.

Телохранист рухнул на колени, издавая булькающие звуки, а потом и вовсе потерял сознание.

Колдун вскрикнул и отбросил чашу. Она разбилась, разливая вонючую жидкость по персидскому ковру.

– Нет… это не тот… это НЕ ТОТ! – завопил он. – Это Князь… это сам…

Он не успел договорить. Тень от камина ожила, протянулась, как чёрная рука, и обвила его горло. Колдун захрипел, его глаза полезли на лоб, а затем он беззвучно осел на пол, задыхаясь от собственного страха больше, чем от удушья.

Лена и судья Зарубин остались одни в центре комнаты. Судья дрожал, его высокомерие испарилось, оставив только животный, панический ужас.

– Кто… что вы хотите? Денег? У меня есть деньги! Много! Имена! Я назову имена всех, кто платил! – он залепетал, отступая к камину.

– Спроси его, – прозвучал в голове Лены голос Азазеля. «Спроси, сколько стоит человеческая жизнь по его прайсу.»

– Сколько? – повторила Лена вслух, и её голос теперь звучал как эхо из бездны. – Сколько вы брали за приговор? За сломанную жизнь? Была ли скидка за оптовую партию?

– Я… я не… это была система! Все так делали! – взвизгнул Зарубин.

– Все? – мысленно усмехнулся Азазель. «Интересный аргумент. Спроси, считает ли он, что массовость оправдывает убийство.»

– Если все прыгнут с обрыва, вы последуете? – голос Лены стал твёрже. Она делала шаг за шагом наступая на судью. Её собственный страх трансформировался в нечто иное – в холодную, яростную праведность. – Вы продавали не бумаги. Вы продавали время. Свободу. Будущее. Людям, которых никогда не видели. Чувствуете их теперь? Они все здесь. Смотрят на вас.

Она не выдумывала. Теперь, с Азазелем рядом, она видела их. Смутные, страдальческие тени в углах комнаты – призраки тех, чьи судьбы он погубил. Их было много.

Зарубин оглянулся, ничего не увидел, но почувствовал. Его рассудок начал трещать по швам.

– Уберите их! Я всё отдам! Всё!

– Слишком поздно, – мысленно произнёс Азазель, и Лена повторила это вслух, как своё собственное решение. – Нет такой цены, которая могла бы выкупить то, что вы сделали. Ваша душа – это чёрная дыра, поглотившая слишком много чужого света. И теперь пришло время этой дыре… схлопнуться.

Азазель наконец проявился. Не полностью – лишь как сгусток абсолютной тьмы за спиной Лены, с двумя горящими углями глаз. Но этого было достаточно.

Судья Зарубин вскрикнул и попытался броситься в сторону. Но его ноги стали ватными. Он упал, заполз спиной к камину, уставившись на приближающуюся тьму.

– Нет… пожалуйста… я…

Азазель протянул руку. На этот раз не было ни струн, ни нитей. Он просто… сжал ладонь в кулак.

И душа судьи, переполненная грязными сделками, цинизмом и страхом, не выдержала давления. Она не была вытянута. Она… лопнула. Как перезревший, гнилой плод. Тёмная, липкая энергия разлетелась по комнате, но прежде чем она коснулась чего-либо, тени Азазеля втянули её в себя, как пылесос.

От Зарубина осталось лишь пустое тело с открытыми, остекленевшими глазами, в которых застыло последнее осознание: он был ничем. И его ничто поглотило.

Тишина в доме стала абсолютной. Лена стояла, тяжело дыша, глядя на то, что осталось от судьи. Не было отвращения. Не было триумфа. Была только… завершённость. И страшная, леденящая ясность.

Азазель обернулся к ней. Его форма снова стала отчётливее. Он смотрел на неё долго и пристально.

Он подошёл к ней. Его холодное сияние обволакивало её.

– Ты не просто повторила мои слова. Ты вложила в них свою ярость. Своё понимание. Ты была не марионеткой. Ты была… партнёром.

Он поднял руку и на этот раз коснулся её щеки. По-настоящему. Кожа его пальцев была гладкой и холодной, как полированный чёрный гранит. От прикосновения по её телу пробежали мурашки – смесь леденящего ужаса и острого, запретного возбуждения.

– Ты удивительна, – прошептал он, и его голос звучал не в голове, а в ушах, низкий, бархатный, опасный. – С каждым днём ты становишься всё интереснее. И всё… ближе к краю. Готовься, Лена Воронцова. Потому что скоро ты должна будешь решить: отпрянуть от этой пропасти… или шагнуть в неё, чтобы увидеть, что скрывается на дне.

Он отпустил её, и его прикосновение оставило на коже ощущение ледяного ожога. Потом он растворился, оставив её одну в огромном, тихом доме, среди обломков чужих жизней и собственной, навсегда изменённой души.

Глава 9 Пир во время чумы

Тяжёлая, мёртвая тишина особняка судьи Зарубина давила на уши. Лена стояла, глядя на его пустой взгляд, и впервые не чувствовала потребности убежать или закрыть глаза. Внутри царила та же ледяная пустота, что и в комнате. Пустота после бури. После справедливости.

Её собственное дыхание казалось ей слишком громким. Она обернулась. Телохранитель всё ещё лежал без сознания в луже собственной мочи. Колдун сидел, прислонившись к стене, и тихо бормотал что-то себе под нос, его разум был сломан встречей с тем, от чего его дешёвые амулеты не смогли защитить.

«Уходи», – прошептал ей внутренний голос, всё ещё отдалённо похожий на её собственный. Но ноги не слушались. Она смотрела на роскошь вокруг: на портреты в золочёных рамах, на хрусталь, на ковёр, на котором теперь было грязное пятно от зелья. Всё это было куплено на чужое горе. И теперь это была просто груда вещей в доме с трупом.

– Не трофей, – раздался в её сознании голос Азазеля. Он не материализовался, но присутствовал – плотное, холодное пятно на периферии реальности. – Прах и тлен. Как и всё, что они копят, пытаясь убежать от итога.

– Что теперь? – мысленно спросила она, не в силах оторвать взгляд от мёртвого судьи.

– Теперь мы уходим. Полиция найдёт его. У них будет головная боль. Инфаркт, скажут. Или самоубийство под грузом вины. Неважно. Его книга закрыта.

Лена кивнула и, наконец, заставила себя двинуться к выходу. На пороге она обернулась в последний раз. Комната, полная теней невинных жертв, теперь казалась пустой. Они ушли. Получили ли они утешение? Она не знала.

На улице ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый после удушья особняка. Азазель материализовался рядом, идя в ногу с ней. Он не выглядел уставшим после «работы». Напротив, его чёрные глаза горели холодным, сосредоточенным огнём.