Договор с князем тьмы

Но было кое-что иное. Среди этой тьмы мелькали искорки чего-то светлого, но увядшего. Любовь к дочери? Искренняя, но задавленная его эгоизмом? Жалость к жене, тут же затоптанная презрением к её слабости?

Дмитрий не кричал. Он стоял, дрожа, с лицом, искажённым осознанием всего содеянного. Он видел всё. Всех, кого предал, сломал, использовал. Все слёзы, всю боль.

– Прости… – выдавил он шёпотом, и в этом слове была такая бездна отчаяния, что Лена почувствовала, как сжимается её собственное сердце.

– Прощения проси у них, – холодно бросил Азазель, кивнув в сторону призрака в углу и на его живую жену, которая в ужасе смотрела на мужа, не понимая, что происходит. – Я же даю лишь справедливость.

Нити оборвались. Тёмная субстанция втянулась в ладонь Азазеля. От Дмитрия не осталось безжизненного тела, как в прошлый раз. Он просто… опустошился. Рухнул на колени, смотря в никуду мутными, ничего не видящими глазами. Его разум, его личность – всё, что делало его тем, кем он был, – было вырвано с корнем. Осталась лишь оболочка.

В комнате воцарилась паника. Кто-то звонил в скорую, жена рыдала, прижимая к себе дочь, которая громко плакала.

Азазель вернулся к Лене, стоявшей в дверном проёме. На его лице не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была только… завершённость.

– Готово.

Он повернулся, чтобы уйти, но Лена, движимая внезапным порывом, схватила его за руку. Вернее, попыталась схватить. Её пальцы коснулись не плоти, а ледяной, плотной тьмы, обжигающей холодом. Она дёрнулась, но не отпустила.

– Подожди!

Он медленно обернулся, его чёрные глаза сузились.

– Ты смеешь прикасаться ко мне?

– Ты стёр его. Не убил… стёр. Что с ним теперь будет?

– Он будет жить. Растительным существом. Напоминанием о том, что случается, когда играешь с чужими душами. Его жена получит состояние и свободу. Дочь – шанс вырасти без лживого образца. Это – равновесие.

– Это жестоко!

– Это – правда, – он резко высвободил руку. Его движение было стремительным, и он оказался слишком близко. Его ледяное дыхание коснулось её губ. – И ты начинаешь меня утомлять своими человеческими сантиментами. Ты думаешь, мир справедлив? Добрых награждают, злых наказывают? – он горько усмехнулся, и в этой усмешке звучала тяжесть тысячелетий. – Я – единственная справедливость, которая у вас есть. И ты теперь часть этой машины. Прими это.

– Я не могу принять это! Я не хочу видеть… чувствовать это!

– Ты уже чувствуешь, – он прошептал, и его голос вдруг стал низким, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее. – Я вижу, как ты дрожишь. Не только от страха. От возбуждения. От близости к силе. От того, что видишь истину, скрытую ото всех. Это темнит тебя, Лена. И это… интересно.

Он провёл пальцем по её щеке, и по телу пробежал разряд – леденящий и пьянящий одновременно.

– А теперь идём. Твой моральный кризис подождёт. В городе ещё столько греха, который требует очищения.

Он растворился в тени, оставив её одну на пороге пентхауса, в окружении чужих криков и плача, с губами, всё ещё обожжёнными холодом его присутствия, и с душой, в которой страх отчаянно боролся с чем-то новым, тёмным и запретным – с острой, непрошенной искрой любопытства к тому, что будет дальше.

Глава 4 Голод и невидимые узы

Последующие дни слились для Лены в череду кошмаров наяву. Азазель не давал ей покоя. Он будил её посреди ночи, заставлял бросать работу в библиотеке и следовать за ним в самые разные уголки города. Суды происходили везде: в тёмных подворотнях, в кабинетах с видом на город, в дешёвых мотелях и роскошных спа-салонах. Она видела, как он «забирал» насильника, преследовавшего свою жертву годами; как выжигал ложь из политика, продававшего интересы целого района; как обрывал нити манипуляций, опутавшие семью, где взрослые дети высасывали последние соки из престарелой матери.

Лена почти перестала спать. Ела на бегу. Перестала отвечать на звонки подруг и коллег. Она жила в постоянном напряжении, её нервы были натянуты до предела. И сквозь этот ужас всё сильнее пробивалось то самое, о чём он намекнул – странное, извращённое понимание. Она начинала «видеть» грех так же, как он. Тёмные пятна на душах, липкие нити, кривые ауры. Мир раскрывался перед ней как гниющее, но поразительно сложное полотно.

Однажды поздним вечером они вернулись в её квартиру после «дела» с ростовщиком, калечившим должников не физически, а психологически, доводя до самоубийств. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от энергии произошедшего. Лена стояла посреди гостиной, дрожа, обхватив себя руками. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли.

– Сегодня ты молчала, – раздался голос Азазеля. Он материализовался у окна, глядя на ночной город. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из тёмного мрамора. – Не протестовала. Не пыталась отвернуться.

– Что толку? – её голос был хриплым, пустым. – Ты всё равно сделаешь по-своему. А они… они действительно были…

– Монстрами? – он закончил за неё, поворачивая голову. – Да. Но монстрами, которых взрастил ваш мир. Удобными, успешными, уважаемыми монстрами.

– Я не спорю, – прошептала она. И это была правда. Ужас этих дней стёр границы её прежней морали. Она чувствовала себя сбитой с толку, потерянной. – Я просто… устала.

– Голодна, – поправил он. Он оторвался от окна и медленно пошёл к ней. Его шаги были бесшумными. – Ты не ела нормально с момента нашего знакомства. Твое тело слабеет. А мне нужен крепкий проводник.

– Не заботься обо мне, – бросила она с горькой усмешкой.

– Это не забота. Это прагматизм. – Он остановился перед ней. Разница в росте заставляла её задирать голову. – Ты сейчас упадёшь в голодный обморок, и мне придётся таскать твоё беспомощное тело по городу. Это неэффективно. Ешь.

Он не приказывал. Он констатировал. Но в его тоне была железная воля, против которой невозможно было устоять.

– У меня… ничего нет. Я не покупала продукты.

Он вздохнул – звук, похожий на лёгкий ветер в пустой трубе.

– Примитивно. – Он сделал едва уловимый жест пальцами.

На кухонном столе, который секунду назад был пуст, появилась еда. Не домашняя, не простая. Изысканные блюда на серебряной посуде: сочный стейк с трюфельным соусом, рагу из молодых овощей, тёплый хлеб, фрукты, которые лоснились под светом лампы. И вино – тёмно-рубиновое, в хрустальном графине.

Лена уставилась на это изобилие.

– Это… откуда?

– Неважно. Ешь.

– Ты можешь… создавать вещи?

– Я могу переносить их. У кого-то из ресторана, что в двух кварталах отсюда, сейчас небольшой беспорядок на кухне и паника из-за пропавшего заказа для важного гостя, – он сказал это с лёгкой, зловещей усмешкой. – Ешь, пока я не передумал и не забрал это обратно.

Голод, наконец, прорвался сквозь онемение. Лена неловко опустилась на стул и начала есть. Сначала медленно, потом всё быстрее, почти жадно. Еда была невероятно вкусной, и тепло начало растекаться по её замёрзшему телу. Она налила себе вина, сделала большой глоток. Алкоголь ударил в голову, смягчив острые углы ужаса.

Азазель наблюдал за ней. Он не садился. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его чёрные глаза неотрывно следили за каждым её движением.

– Лучше? – спросил он, когда она отодвинула тарелку.

– Да, – выдохнула она, чувствуя тяжёлую сытость и лёгкое головокружение от вина. – Спасибо.

Слово сорвалось само собой, и она тут же пожалела. Благодарить демона за украденный ужин?

Он поднял бровь – единственная почти человеческая реакция, которую она у него видела.

– Благодарность? Интересно. Говоришь, что ненавидишь меня, боишься, называешь монстром… но «спасибо» вылетает само.

– Это была вежливость, – пробормотала она, отводя взгляд.

– Ложь, – он оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов в её сторону. – Ты начинаешь принимать ситуацию. Понимать необходимость. И… – он остановился прямо за её стулом. Она чувствовала ледяное сияние его близости на своей спине, – …тебя тянет к силе, которую я представляю. Ты видишь беспорядок, и ты видишь, как я этот беспорядок устраняю. Это возбуждает.

– Нет! – она резко обернулась на стуле, чтобы посмотреть на него. Вино ударило в голову, притупив осторожность. – Это отвратительно! То, что ты делаешь… как ты это делаешь…

– Но ты смотришь. И не отворачиваешься больше.

Его голос был низким, настойчивым, как физическое прикосновение. Он наклонился, оперся руками о спинку её стула, зажав её между своими руками. Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Она могла разглядеть мельчайшие детали: идеальную линию бровей, длинные ресницы, оттеняющие бездонные глаза, тонкие, холодные губы.

– Ты дрожишь, – прошептал он. Его дыхание пахло холодным камнем и далёким дымом. – Но не только от страха. Скажи, Лена… когда я сегодня забирал того ростовщика, когда он молил о пощаде… что ты чувствовала? На самом деле? Глубоко внутри?

Она хотела крикнуть «отвращение!», «ужас!». Но слова застряли в горле. Потому что правда, прорывающаяся сквозь барьеры разума и морали, была иной. Было… облегчение. Чистое, холодное, безжалостное облегчение. И чувство справедливости. Уродливой, жестокой, но – справедливости.

– Я… – её голос сорвался. – Я рада, что он больше никому не навредит.

– Вот видишь, – его губы растянулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённой всякого тепла. – Ты учишься. Тёмная сторона правды открывается тебе. И она тебе нравится.

– Мне она не нравится! – попыталась она протестовать, но звучало это слабо, даже в её собственных ушах.

– Лжешь себе. Самый опасный вид лжи.

Он выпрямился, освободив её из ловушки своих рук. Лена почувствовала странное опустошение, как будто источник холода и силы вдруг отдалили.

– Мы сделали перерыв. Теперь – снова за работу.

– Сейчас? Но уже ночь… Я устала.

– Грех не спит, – сказал он просто. – Одевайся. На этот раз… это будет близко. Очень близко.

В его голосе прозвучала новая нота – некое предвкушение. Лена, всё ещё пьяная от вина и сытости, медленно поднялась.

– Кто? Где?

– В соседнем подъезде. Третий этаж. Муж и жена. – Его глаза метнули искры адского пламени. – Он регулярно избивает её. А она… покрывает его. Лжёт врачам, соседям, себе. Их грех переплетён, как ядовитые плющи. Интересный случай.

Лена похолодела. Это было здесь, в её доме. За стеной.

– Нет… – прошептала она. – Не заставляй меня…

– Тебя уже никто ни о чём не просит, – его голос стал твёрдым, как сталь. – Ты идешь. Или я пойду один, а потом вернусь и расскажу тебе каждую деталь. И ты будешь видеть это в своих снах. Выбирай.

Выбора, как всегда, не было. Она накинула куртку и вышла за ним в ночь, чувствуя, как стены её собственного дома, её убежища, рушатся, погребая под обломками последние остатки её прежней жизни. И где-то в глубине, под слоями страха и отвращения, копошилось жуткое, непрошенное понимание: он был прав. Она хотела видеть. Хотела знать, что будет дальше. Даже если это сожжёт её душу дотла.

Глава 5 За стеной

Лестничная клетка в соседнем подъезде пахла старой штукатуркой, варёной капустой и отчаянием. Лампочка на третьем этаже мигала, отбрасывая нервные тени. Лена стояла, прижавшись спиной к холодной стене, слушая.

Сначала доносился мужской голос – густой, хриплый, переполненный яростью.

– Я тебе сказал, курица бестолковая! Где деньги? Где мои деньги?!

Женский голос в ответ – тихий, плачущий, заикивающий:

– Витя, я не брала, клянусь… Может, ты сам…

Звук оплеухи был резким, влажным. Затем глухой удар о что-то мягкое – вероятно, о тело.

– Не ври мне! Ты всё врешь!

Азазель стоял рядом, невидимый для мира. Его профиль в полутьме казался вырезанным из чёрного льда. Он не смотрел на дверь, из-за которой доносились звуки. Он смотрел на Лену.

– Слышишь? – его мысленный голос был тише шепота, но отчётливей крика. – Не просто звуки. Слышишь разрыв? Её душа рвётся на части. От страха. От лжи, которую она вынуждена носить в себе. А его… его душа уже не рвётся. Она каменеет. Обрастает скорлупой самооправдания.

Лена сжала кулаки, ногти впились в ладони. Она хотела закричать, броситься туда, вызвать полицию… Но её тело не слушалось. Его воля держала её на месте, как в тисках.

– Почему мы просто стоим? – прошипела она, обращаясь к пустоте, в которой только она могла видеть его очертания. – Иди и… сделай что-нибудь! Как с теми!

– Нетерпение, – в его тоне прозвучала лёгкая насмешка. – Ситуация не столь однозначна. Он – агрессор. Но она – соучастница. Своей слабостью, своим молчанием она даёт ему право продолжать. Она связала себя с ним узами страха и искажённой любви. Это нужно разорвать. Обоим.

За дверью послышались рыдания, чередующиеся приглушёнными стонами.

– Пора, – сказал Азазель и сделал шаг к двери. Она отворилась сама собой, без звука, будто замки и защёлки просто перестали существовать.

Квартира была убогой. Запах немытой посуды, дешёвого алкоголя и страха. В центре комнаты, на засаленном ковре, стоял крупный мужчина в растянутой майке. Его лицо было красным от злости. Перед ним, прижавшись к дивану, сидела худая женщина с заплывшим от слёз лицом. На её щеке алел свежий синяк.

Они оба замерли, увидев в дверном проёме Лену. Удивление на секунду затмило гнев и страх.

– Ты кто? – рявкнул мужчина, делая шаг вперёд. – Как вломилась? Пошла вон!

Но его взгляд скользнул мимо Лены и ухватился за фигуру, которая вошла следом. Азазель материализовался во всей своей леденящей душу красе, заполнив собой убогое пространство.

Женщина вскрикнула и забилась в угол дивана. Мужчина отпрянул, его злость мгновенно сменилась животным ужасом.

– Ч… что? Кто вы?!

– Виктор, – произнёс Азазель. Его голос был тихим, но он резал слух, как стекло. – И Светлана. Два греха в одном гнезде.

– Убирайтесь! – закричал Виктор, но в его крике не было силы, только паника. – Я вызову полицию!

– Они не придут, – просто сказал демон. – Сегодня судят не они.

Азазель повернулся сначала к женщине.

– Светлана. Ты боишься боли. Боишься остаться одна. Боишься, что он уйдёт. И этот страх позволил тебе забыть, кто ты. Позволил тебе врать врачам, что ты упала. Позволил тебе оправдывать его перед соседями. Ты не жертва. Ты – сообщница в уничтожении собственной души.

Женщина зарыдала, закрывая лицо руками.

– Я не могу… он же…

– Ты можешь, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала не просто констатация, а нечто, похожее на давление. Не физическое, а волевое. – Посмотри на него. Не как на мужа. Не как на угрозу. Посмотри на него как на болезнь. Которая убивает тебя. И которой ты позволяешь убивать себя.

И Светлана посмотрела. И Лена, стоя в дверях, увидела, как в глазах женщины что-то меняется. Страх не исчез, но его сместило острое, болезненное осознание. Осознание всей правды, которую она годами хоронила в себе.

– Твой выбор сейчас, – продолжил Азазель. – Остаться в этом аду по своей воле, продолжая питать его своим страхом… или разорвать цепь.

– Я… я боюсь, – прошептала Светлана.

– Знаю. Но иногда единственный способ перестать бояться – сделать то, чего боишься больше всего.

Потом Азазель обернулся к Виктору. Тот уже был не тот самоуверенный тиран. Он дрожал, как осиновый лист, его взгляд бегал по комнате в поисках выхода, которого не было.

– А ты, Виктор. Ты ищешь силу в слабости других. Ты не мужчина. Ты – паразит, питающийся чужой болью. Твоя власть – иллюзия, построенная на страхе одной женщины. Посмотри, что останется, когда этот страх исчезнет.

И Виктор посмотрел на свою жену. И в её глазах он больше не увидел привычного страха. Он увидел… жалость. И решимость. И это было для него страшнее любого демона.

– Нет… Света, прости, я больше не буду, я… – он попытался подойти к ней, протянул руки.

Но Азазель снова вмешался.

– Слишком поздно для слов. Теперь – время расплаты.

Демон поднял руку. Но на этот раз он не стал вытягивать тёмную субстанцию. Вместо этого от его пальцев потянулись тонкие, почти невидимые нити света. Они обвили Виктора, не причиняя физической боли, но заставляя его застыть в неестественной позе.

– Ты так любил причинять боль, чувствовать власть? Теперь почувствуй это на себе. Но не физически. Ты будешь чувствовать каждую боль, каждую слезу, каждую секунду страха, которые причинил ей. Все сразу. И будешь чувствовать, пока не поймёшь. А поймёшь ли – зависит от тебя.

Глаза Виктора закатились. Он не кричал. Он просто издавал тихий, непрерывный стон, а по его лицу текли слёзы, но не от физического страдания, а от того внутреннего ада, в который его погрузили.

Потом Азазель повернулся к Светлане.

– Он будет в таком состоянии, пока не искупит свою вину перед тобой. А ты… ты свободна. Твоя связь с ним разорвана. Ты больше не боишься его. Теперь бойся за него, если захочешь. Или уйди и начни жизнь заново. Выбор твой.

Светлана медленно поднялась с дивана. Она не смотрела на своего мужа, который стоял, застывший в немом крике. Она посмотрела на Азазеля, затем на Лену. В её глазах была пустота, но пустота после бури, а не перед ней.

– Спасибо, – прошептала она и, не оглядываясь, вышла из квартиры, пройдя мимо Лены в полуобморочном состоянии.

Когда они остались одни, Азазель отпустил Виктора. Тот рухнул на пол, обхватив голову руками, и начал беззвучно рыдать.

– Пойдём, – сказал демон Лене, выходя в подъезд.

Она последовала за ним, её ноги подкашивались. На лестничной площадке она остановилась, облокотившись на перила.

– Что… что ты сделал? Ты не забрал его душу.

– Не всегда нужно забирать. Иногда нужно… переучить. Дать шанс. Его душа ещё не полностью окаменела. Была искра раскаяния, глубокая, под слоями гнева и оправданий. Я дал ему возможность эту искру раздуть. Или задохнуться в собственной вине.

– А она? Ты… помог ей.

Он обернулся. Его чёрные глаза в мигающем свете лампочки казались бездонными.

– Я восстановил равновесие. Она была в рабстве. Теперь свободна. Он был тираном. Теперь – узник собственной совести. Это более изощрённое наказание. И более действенное.

Он подошёл к ней. В тесном пространстве лестничной клетки его присутствие было почти физически ощутимым.

– Ты сегодня многое увидела. Не просто суд. Но и… милосердие, по-своему.

– Милосердие? – она фыркнула, но без прежней силы. – Ты сломал его разум!

– Я дал ему зеркало. Смотреть в него или разбить – его выбор. – Он пристально посмотрел на неё. – А ты? Что ты выбираешь, Лена? Продолжать дрожать от ужаса? Или начать видеть нюансы?

Он протянул руку, и его пальцы почти коснулись её подбородка. Она не отпрянула.

– Ты сильнее, чем думаешь. И темнее, чем надеешься. Мне начинает это… нравиться.

Его прикосновение так и не состоялось. Он опустил руку и растворился в тени, оставив её одну на лестнице, с эхом чужих рыданий за дверью и с новым, ещё более страшным вопросом в душе: что, если в его жестокости действительно есть своя, извращённая логика? И что, если её растущее понимание этой логики – это не предательство себя, а пробуждение чего-то нового?

Глава 6 Зеркало для души

На следующее утро Лена проснулась от оглушительной тишины. Не физической – за стеной бубнил телевизор, на улице гудели машины. Тишина была внутри. Тот привычный гул ужаса и паники, который сопровождал её последние дни, притих. Осталась только глухая, тяжёлая пустота и странная, звенящая ясность.

Она лежала, уставившись в потолок, и в голове, без его приказа, проигрывались вчерашние кадры. Не сам акт насилия, а моменты после. Взгляд Светланы. Не страх, а… освобождение. И Виктор, сломленный не физической силой, а грузом собственной вины.

«Милосердие, по-своему», – эхом отозвался в памяти его голос.

«Чушь», – тут же отрезала её рациональная часть. «Он сломал человека. Другого способа не было?»

Но был ли другой способ? Полиция? Соцслужбы? Она знала, как такие истории часто заканчиваются: бесконечные заявления, отпущение под подписку, возвращение домой и новая, усиленная волна ярости.

Она встала, её движения были медленными, автоматическими. Заварила кофе. Руки не дрожали. В этом и была странность – отсутствие привычной дрожи.

– Ты размышляешь, – его голос прозвучал у неё в голове так же естественно, как её собственные мысли. Он не материализовался. Просто был. Всегда.

Лена вздрогнула, но не от страха, а скорее от неожиданности. Она уже привыкла к этому внутреннему собеседнику.

– Разве я могу это остановить? – пробормотала она, садясь за стол с кружкой.

– Нет. И не надо. Рефлексия – признак работы сознания. Глупый инструмент мне не нужен.

– Спасибо за комплимент, – она с иронией сделала глоток горького кофе.

Последовала короткая пауза. Он, казалось, изучал её.

– Ты изменилась. За ночь. Страх отступил. На его месте… что? Любопытство? Принятие?

– Неприятие, – быстро ответила она. Но это была ложь, и они оба это знали. Неприятие боролось с чем-то другим. С пониманием.

– Лжешь, – констатировал он, и в его «голосе» прозвучало нечто похожее на удовлетворение. – Но это уже более сложная ложь. Не примитивный ужас, а попытка защитить остатки своей прежней морали. Это прогресс.

– Не называй это прогрессом, – резко сказала она вслух. – То, что я перестаю тебя бояться как монстра из сказки, не значит, что я начинаю тебе симпатизировать.

– А я и не монстр из сказки. Я – необходимость. И симпатия здесь ни при чём. Речь идёт о признании.

Он материализовался напротив, на пустом стуле. Сегодня он выглядел… менее осязаемым. Более как тень, на которую набросили форму. Возможно, он экономил силы. Или просто не считал нужным тратить их на полную материализацию.

– Меня зовут, – неожиданно сказал он.

Лена уставилась на него.

– Что?

– Меня. Зовут. Уже трижды за сегодняшнее утро. Не громко. Неуверенно. Но зовут. Ты не слышишь?

Она замолчала, прислушалась. К привычным звукам города. И потом… да, краем сознания. Слабый, дрожащий зов. Не словами. Чувством. Отчаянием, смешанным с крошечной, едва теплящейся надеждой.

– Кто? – спросила она.

– Девочка. Подросток. Её грех… необычен. Она просит помощи. У того, о ком слышала в древних книжках. У «Князя Возмездия». Это… один из моих титулов.

– Она… молится тебе? – Лена не могла скрыть изумления.

– Не молится. Взывает. Её душа в такой ловушке, что даже инстинктивно тянется к той силе, которая, как она смутно чувствует, может эту ловушку разбить. Любопытно.

– И что? Ты пойдёшь?

– Мы пойдём, – поправил он. – Такие дела… требуют деликатности. И человеческого… участия.

В его последних словах прозвучала лёгкая, язвительная нотка. Он встал.

– Она близко. В старом районе, у реки. Одевайся.

Район у реки был другим городом. Заброшенные фабричные корпуса, покосившиеся деревянные дома, горы мусора. Воздух пах ржавчиной и сыростью. Азазель шёл впереди, его тень, видимая только Лене, скользила по разбитому асфальту, не касаясь земли. Она шла следом, кутаясь в куртку, чувствуя, как тот зов, который он упомянул, становится всё сильнее. Теперь это было похоже на тихий, непрерывный плач.

Он остановился у одного из деревянных домов, больше похожего на сарай. Окна были заколочены, кроме одного на втором этаже – там горел тусклый свет.

– Здесь, – сказал Азазель. – Её ловушка – не снаружи. Внутри.

Он посмотрел на Лену, и его бездонные глаза казались особенно тёмными в сером свете дня.

– На этот раз ты войдёшь первая.

– Я? Почему?

– Потому что она позвала силу, но испугается её явления. Твоё лицо, твоя человечность… успокоят. Смягчат шок. А я… буду рядом.

В его словах была непоколебимая уверенность. И снова – не приказ, а констатация самого эффективного пути.

Лена глубоко вздохнула и постучала в покосившуюся дверь. Долгое молчание. Потом скрип шагов. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось бледное, исхудавшее лицо девочки лет шестнадцати. Глаза огромные, испуганные, с тёмными кругами.

– Чего? – голос был хриплым, безжизненным.

– Я… меня зовут Лена. Я… чувствую, что тебе плохо. Могу я войти?

Девочка уставилась на неё, изучая. Потом её взгляд скользнул за Лену, в пустоту, где стоял Азазель. И Лена увидела, как зрачки девочки расширились. Она почувствовала его. Не увидела, но почувствовала.

– Он… с тобой? – прошептала девочка.

– Да, – честно ответила Лена. – Но он не сделает тебе больно. Мы здесь, чтобы помочь.

Цепочка упала со скрежетом. Девочка отступила, впуская их в темноту.

Внутри было почти пусто. Матрас на полу, пара стопок книг – в основном, потрёпанные сборники по оккультизму и мифологии, – и тяжёлый, удушливый запах безысходности.