скачать книгу бесплатно
Список состоял из трех имен, около каждого были указаны телефон и адрес электронной почты: специальный агент ФБР Мэттью Траут, Макс Клинтер, старший следователь (в отставке) полиции штата Нью-Йорк, и другой старший следователь полиции штата Нью-Йорк Джек Хардвик.
Гурни удивленно уставился на последнее имя. Джек Хардвик был крайне умен и крайне неприятен в общении, и с Гурни его связывали неоднозначные отношения: им приходилось встречаться при странных и запутанных обстоятельствах.
Гурни пошел звонить Ким. Он решил поговорить с Хардвиком, но прежде хотел выяснить, почему Ким внесла его в список консультантов.
Она сразу же взяла трубку.
– Дэйв?
– Да.
– Я как раз собиралась вам звонить. – В голосе ее слышалось скорее напряжение, чем удовлетворение. – После вашего разговора с Шиффом дело сдвинулось с метровой точки.
– Как именно?
– Он пришел ко мне в квартиру – как я понимаю, после вашего разговора. Пожелал осмотреть все, о чем вы рассказывали. Прямо-таки взбесился, что я вымыла пол на кухне – плохо, да? Но откуда же мне было знать, что он явится? Сказал, вечером придет полицейский и осмотрит подвал. Похоже, к лучшему, что я побоялась туда спускаться и не стала мыть лестницу. Боже, дрожь берет, как вспомню! И он настаивает, что надо развесить везде эти мерзкие камеры, пусть шпионят.
– Правда, что он уже предлагал установить камеры, а ты отказалась?
– Это он вам сказал?
– Еще он сказал, что в лаборатории сделали анализ крови, которую ты обнаружила в ванной.
– И?
– По твоим рассказам у меня сложилось впечатление, что он ничего не делал.
Она ответила не сразу.
– Не о том речь, что он там делал или не делал. Речь о его отношении. Вот это был отстой. Запредельное равнодушие.
Ответ этот не рассеял сомнений Гурни, однако он решил промолчать, по крайней мере пока.
– Ким, я вот смотрю на список дополнительных контактов на последней странице – в частности, там значится детектив по фамилии Хардвик. Как он связан с твоим проектом?
– Вы его знаете? – голос ее звучал настороженно.
– Да, знаю.
– Ну… несколько месяцев назад, когда я начала исследовать дело Доброго Пастыря, я посмотрела, кто из органов упоминался в печати в этой связи. Одно из первых убийств произошло на территории, подведомственной Хардвику, и он какое-то время был одним из следователей.
– Какое-то время?
– Недели, кажется, через три, картина изменилась: одно из убийств произошло за пределами штата, в Массачусетсе. Тогда в дело вступило ФБР.
– Специальный агент Мэттью Траут?
– Он самый. Кретин с командирскими замашками.
– Ты с ним говорила?
– Он сказал, чтоб я шла домой и читала пресс-релизы ФБР, потом велел изложить свои вопросы в письменной форме, в итоге все равно отказался отвечать. Если это можно назвать разговором, то да, говорили. Бюрократ хренов!
Гурни улыбнулся про себя. Добро пожаловать в ФБР.
– Но Хардвик охотно с тобой разговаривал?
– Не слишком, пока не узнал, что Траут пытается контролировать каналы новых сведений. Кажется, он был рад ему досадить любым возможным способом.
– Ну, это Джек. Когда-то он говорил, что ФБР означает Федерация болванов-расследователей.
– Он и сейчас так говорит.
– Но если Траут ничего тебе не сказал, почему ты внесла его в список?
– Больше для РАМ-ТВ. Со мной Траут, может, и не станет говорить, но есть еще Руди Гетц. Вы бы только знали, кто отвечает на его звонки. И как быстро.
– Интересно. А что третий, Макс Клинтер?
– Макс Клинтер? Хм. С чего бы начать. Вы что-нибудь про него знаете?
– Имя слышал, не более.
– Клинтер – детектив в отставке и оказался замешан в последнем нападении Доброго Пастыря.
В памяти всплыли обрывки газетных статей.
– Это не он ехал в машине со студенткой гуманитарного факультета?.. Пьяный в стельку… палил в окно из пистолета… задел мотоциклиста… его еще обвинили в том, что Добрый Пастырь ушел?
– Да.
– И он – твой источник?
Ким стала оправдываться:
– Я беру всех и вся, кого могу найти. Трудность в том, что каждый, кто имел отношение к этому делу, отсылает меня к Трауту, а это просто черная дыра.
– И какие сведения ты почерпнула от Клинтера?
– Сложно сказать. Он странный человек. Себе на уме. Мне кажется, я далеко не все понимаю. Может, поговорим об этом завтра по дороге? Я не знала, что уже так поздно, нужно еще принять душ.
Гурни ей не поверил, но возражать не стал. Ему не терпелось поговорить с Джеком Хардвиком.
Телефон не отвечал, и он оставил голосовое сообщение.
Быстро темнело. Он не стал зажигать свет в кабинете и прошел с папкой Ким на кухню. Мадлен все еще сидела в кресле у теплящегося огня. “Война и мир” лежала уже не на коленях, а на журнальном столике. Мадлен вязала.
– Ну как, выяснил, откуда эта стрела? – спросила она, не поднимая глаз.
Он посмотрел на буфет, на черное матовое древко и красное оперение – и его едва не замутило.
Тошнота была предвестником воспоминания: в памяти всплыл эпизод из детства. Он жил в Бронксе, ему было тринадцать. Уже стемнело. Отец задерживался то ли на работе, то ли в кабаке. Мама ушла на Манхэттен на урок по бальным танцам – это была ее новая страсть, сменившая рисование пальцами. Бабушка сидела у себя в спальне, перебирая четки. А он был в маминой спальне – именно маминой, отец к тому моменту спал на диване в гостиной, а вещи хранил в шкафу в коридоре.
Он тогда открыл одно из двух окон. В щель проник морозный воздух, запахло снегом. У него был деревянный лук – настоящий, не игрушка. Он купил его на карманные деньги, которые откладывал два года. Одно время мечтал, как поедет на охоту в лес, подальше от Бронкса. Он стоял у распахнутого окна, его овевал холодный воздух. Его охватило непонятное волнение, он приложил к тетиве красноперую стрелу, поднял лук повыше, к темному небу за окном шестого этажа, натянул тетиву и выстрелил в ночь. Потом, внезапно оцепенев от страха, стал вслушиваться, куда она попадет: ударит в невысокую крышу соседнего дома, лязгнет о машину внизу или упадет на тротуар. Но ничего не услышал. Вообще ничего.
Эта неожиданная тишина пугала.
Он вдруг представил, как бесшумно, должно быть, входит стрела в человеческое тело.
Всю ночь он гадал, что могло случиться. То, что могло случиться, пугало его до смерти. Но непереносимей – и неотступней – всего был вопрос, мучивший его и теперь, спустя тридцать пять лет, вопрос без ответа: зачем? Зачем он это сделал? Что такое им овладело, почему он решился на этот безрассудный поступок, не суливший никакой понятной выгоды, полный бессмысленной опасности?
Гурни снова взглянул на буфет. Его поразило это странное сходство двух загадок: тогда он пустил стрелу из маминого окна, неизвестно почему и неизвестно куда, теперь стрелу пустили в сад его жены, неизвестно почему и неизвестно откуда. Он помотал головой, словно разгоняя туман в душе. Пора заняться другими делами.
Тут весьма кстати зазвонил мобильный. Это была Конни Кларк.
– Я хотела добавить еще одну вещь – утром не сказала.
– Э-э?
– Я не то чтобы специально. Это непонятная вещь: то кажется, что она имеет отношение к делу, а то вроде и нет.
– Да?
– Скорее это все-таки совпадение. Добрый Пастырь совершил все свои убийства десять лет назад, ведь так? И как раз в это время пропал отец Ким. Мы уже два года как были разведены, и он иногда упоминал, что хочет поехать в кругосветное путешествие. Я не верила, что он и правда поедет, – хотя он бывал невероятно импульсивным и безответственным, потому я с ним и развелась, – а в один прекрасный день он оставил на автоответчике сообщение, мол, час настал, теперь или никогда, я уезжаю. Совершенно по-идиотски. Но это правда. Уехал в первых числах марта, десять лет назад. С тех пор ни строчки от него не получили. Представляете? Тупая, бессердечная скотина! Для Ким это был удар. Еще больший, чем наш развод за два года до этого. Невероятный удар.
– Тебе кажется, это совпадение что-то значит?
– Нет-нет, я не думаю, что эти убийства и исчезновение Эмилио как-то связаны. Разве это возможно? Просто и то и другое произошло в марте двухтысячного года. Быть может, поэтому Ким так волнует горе этих семей: в то время она сама лишилась отца.
Теперь Гурни понял.
– И в обоих случаях так ничего и не…
– Именно. Убийства, совершенные Добрым Пастырем, так и не были раскрыты, потому что самого его так и не нашли. А Ким так и не смогла принять исчезновение отца, потому что до сих пор не знает, что с ним произошло. Когда она говорит о семьях убитых, об их нескончаемой боли, я думаю, она говорит о себе.
Положив трубку, Гурни еще долго сидел за столом и размышлял, как исчезновение Эмилио Коразона могло отразиться на жизни Ким.
Мало-помалу он отошел от своих раздумий и услышал, как постукивают спицы Мадлен – тихонько, мерно. Она сидела в круге желтого света лампы, моток пряжи шалфейного цвета лежал в кресле рядом с ней, обретающий форму свитер того же цвета – у нее на коленях.
Гурни снова открыл голубую папку – написанную Добрым Пастырем Декларацию о намерениях. На странице с примечаниями кто-то – вероятно, сама Ким – отметил, что декларация была послана экспресс-почтой в конверте 9 на 12, на котором значилось: “Полиция штата Нью-Йорк, начальнику отдела уголовных расследований”. Дата доставки: 25 марта 2000 года – это была среда, а в выходные перед тем были совершены первые два убийства.
Гурни перевернул страницу и стал читать текст декларации. Вступления не было, автор сразу перешел к делу:
1. Если корень всех зол – любовь к деньгам, именуемая алчностью, то величайшее благо – алчность искоренить. 2. Поскольку алчность существует не как самостоятельное явление, а в душе человека, то искоренить ее можно только вместе с этим человеком. 3. Пастырь добрый очищает свое стадо, удаляя больных овец из среды здоровых, ибо доброе дело – не дать заразе умножиться. Доброе дело – защитить хороших животных от плохих. 4. Терпение – добродетель, но тот, кто нетерпим к алчности, не грешит. Если поднимешь руку на волка, сжирающего детей, – нет в этом греха. 5. Мы объявляем войну сосудам алчности и их тщеславию, карманникам, именующим себя банкирами, вшам на лимузинах и тле на “мерседесах”. 6. Мы очистим землю от поразившей ее заразы, одного за другим уничтожая переносчиков алчности, да сгинут молчание и бездействие и да затрещат черепа – покуда не очистится земля, да затрещат черепа – покуда не исцелится стадо, да затрещат черепа – покуда не сокрушится корень зла и не удален будет от земли.
Эти тезисы повторялись на разные лады еще на девятнадцати страницах, то академически сухо, то пророчески страстно. В качестве рационального довода приводились обширные сведения о распределении доходов, призванные наглядно продемонстрировать несправедливость американской экономической системы вкупе с анализом современных тенденций, согласно которому США все больше походили на страны третьего мира с их экономикой крайностей: на вершине пирамиды – прослойка несусветно богатых, внизу растет слой бедных, а средний класс исчезает.
Автор декларации заключал:
Корень этой вопиющей, все возрастающей несправедливости – алчность власть имущих и владычество алчных. Тем более, что этот подлый и ненасытный класс контролирует СМИ – главный инструмент общественного влияния – и контролирует почти всецело. Каналы общения (которые в свободном обществе должны содействовать изменениям) присвоили, возглавили и заразили своим влиянием гигантские корпорации и отдельные миллиардеры, движимые смертельно опасной алчностью. Вот сколь отчаянно наше положение, вот почему неизбежен наш выбор и на чем основаны наша решимость и наши действия.
Внизу стояла подпись: “Добрый Пастырь”.
На отдельном листке, скрепкой прикрепленном к последней странице, автор указал точное время и место двух уже совершенных убийств.
Поскольку эти факты еще не были к тому времени освещены в новостях, они подтверждали, что автор документа и есть убийца. В постскриптуме сообщалось, что полные копии документа посланы одновременно в целый ряд национальных и местных СМИ.
Гурни перечитал декларацию. Полчаса спустя, откладывая папку, он уже понимал, почему дело Доброго Пастыря обрело в криминологии эталонный статус и в качестве образцового “убийства ради общественной миссии” затмило дело Унабомбера.
Декларация была куда яснее и однозначнее, чем манифест Унабомбера. Логическая связь между заявленной проблемой и ее решением – убийством – прослеживалась куда четче, чем в деле Теда Казинского: когда тот рассылал свои посылки с бомбами, непонятно, насколько важен для него был выбор жертвы.
Добрый Пастырь емко изложил свою концепцию уже в первых двух пунктах декларации: “1. Если корень всех зол – любовь к деньгам, именуемая алчностью, то величайшее благо – алчность искоренить. 2. Поскольку алчность существует не как самостоятельное явление, а в душе человека, то искоренить ее можно только вместе с этим человеком”.
Что может быть яснее?
И понятно, почему эти убийства так всем запомнились. В них было много захватывающего и театрального: простой мотив, ограниченное время действия, напряженность сюжета, пробирающий до костей ужас, эпатирующий вызов, брошенный богатству и власти, понятный список жертв, моментами – леденящие кровь столкновения. Про такое слагают легенды. В памяти людей эти убийства обрели свое законное место. Даже два законных места. Те, кого испугало нападение на богатых, увидели в Добром Пастыре революционера-террориста, подрывающего основы величайшей в истории страны. Для тех же, кто богатых презирал, он оказался героем-идеалистом, эдаким Робин Гудом, борцом с величайшей несправедливостью этого несправедливого мира.
Понятно, почему впоследствии это дело стало излюбленным примером преподавателей психологии и криминологии. Профессора охотно о нем вспоминали, когда хотели поговорить об определенном типе убийцы, ведь тут – редчайшая удача для гуманитарных наук – выводы были однозначны. Студенты же с удовольствием их слушали: эта незатейливая история увлекала своим ужасом. Даже тот факт, что убийца скрылся в ночи, был ученым на руку: нераскрытое дело оставалось актуальным и заманчиво щекотало нервы.
Гурни отложил папку, размышляя о неизбывной притягательности этой истории. Он испытывал смешанные чувства.
– Что-то не так?
Он поднял глаза. Мадлен смотрела на него с другого конца кухни, отложив спицы.
Он покачал головой.
– Наверно дурью маюсь, как обычно.
Мадлен не отводила взгляда. Он знал, что этот ответ ее не устраивает.
– Весь проект Ким – про дело Доброго Пастыря.
Мадлен нахмурилась.
– Его ж заездили до смерти. Когда происходили эти убийства, по телевизору только о них и говорили.
– У Ким свой подход. Тогда всех интересовал манифест, думали, как бы найти убийцу, строили гипотезы о его прошлом и воспитании, о том, где он прячется, обсуждали насилие в Америке, недостатки законов об обороте оружия, бла-бла-бла. А Ким все это не волнует. Ей важен тот урон, который понесли родственники убитых – то, как изменилась их жизнь.
Мадлен слушала с интересом, потом вновь нахмурилась.
– Так что не так?
– Да сам не пойму. Может, дело во мне. Говорю же, что-то я не в настроении.
Глава 7
Капитан Ахав