На краю сцены

Литтл не медлит, она сразу же бросается к птице и пытается освободить ее от гниющей рыбацкой сети. Они вдвоем кружатся, их руки переплетаются, и парный танец, па-де-де, сближает девушку и лебедь, превращая их из незнакомок в близких друзей. Когда Литтл наконец сбрасывает сеть, лебедь бросается к ней в объятия, а потом, свободная и возродившаяся, словно феникс из пепла, исполняет коду в быстром темпе, и силы возвращаются к ней с каждым порывистым движением. Литтл наслаждается лебединым танцем, но вскоре свет в глазах птицы потухает, и она подлетает к Литтл и делится с ней горем, злом, из-за которого она так долго страдала в одиночестве.

Лебедь рассказывает Литтл о грозной колдунье, чья жестокость уничтожила сияние и доброту леса. Никто не помнит, когда и откуда колдунья пришла, казалось, она родилась вместе с первыми деревьями и цветами. Раньше она поддерживала порядок, помогала несчастным и порицала злодеев, но со временем колдунья становилась всё более суровой, ее страшные наказания пугали всех лесных жителей, и теперь колдунья навевает один только страх и никогда не спасает тех, кто оказался в беде, как лебедь. Колдунья с наслаждением управляет стихиями, телами и душами, и никто не способен противостоять ее силе.

Пока лебедь рассказывает историю леса, кордебалет оборачивается темными силами колдуньи и, буйно танцуя под симфонию ударных инструментов, с гордостью изображает все подробности лишенной радости жизни леса, раскрывает черты всемогущей колдуньи и пародирует затравленных зверей.

Чернота сметает всё на своем пути, озеро бушует, противится, и лебедь толкает Литтл, приказывает ей бежать как можно дальше, чтобы зло не накрыло гостью своей высокой беспощадной волной. Испуганная Литтл оставляет озеро позади, а лебедь, осмелившаяся оскорбить колдунью-покровительницу, стойко принимает свою судьбу и поддается неизбежным чарам.

Когда темнота уходит, лебедь лежит на земле, глаза ее закрыты, а тело недвижимо, как у мертвеца, и неизвестно, сон это или вечность.

***

– Не слишком ли мрачной получается легенда? С самого начала там все только страдают, – Ивонн опустилась на пол рядом с коллегами, когда хореограф решил заняться Амандой и ее новой ролью. Как Ивонн безрадостно предсказывала, ее саму быстренько вернули в кордебалет, словно никаких репетиций партии Литтл и не проходило в этом зале, и теперь она вместе с массой безликих артистов танцевала озеро в новой части постановки. С самого верха в самый низ. Только с Ивонн могли провернуть такую бесчестную шутку, потому что только она могла покорно согласиться с унижениями.

– Да уж, совсем как-то не по-рождественски. И самое забавное, что Уильяму постоянно мало отчаяния, будто свести нас с ума хочет, – согласилась одна из танцовщиц кордебалета.

– Нарушаем правила на всю катушку. Рождество превратили из веселья в тлен, – Майя не знала, нравится ли ей такой необычный подход или же отталкивает.

Уэллс перевязывала непослушные волосы и внимательно следила за танцовщицей, исполняющей партию лебедя под строгие указания хореографа. Аманда, которую понизили с Литтл до птицы, старалась изо всех сил, но Уильям по-прежнему придирался к каждому ее движению, его не устраивал подъем стопы артистки, эластичность мышц, выворотность, и Майю все эти придирки откровенно веселили. Она мельком взглянула на Ивонн и усмехнулась уже вслух. Больше никудышная Барруа не считалась ее соперницей, и Майя вновь вела себя вполне дружелюбно с танцовщицей, даже не противилась сидеть вместе и болтать о балете. Раздражало Майю сейчас только общество Дакоты Этвуд.

– Какая жизнь, такой и балет. Время романтизации прошло, настало время жестокой реальности, – поделилась своим мнением Дакота.

Балерина не отсиживалась в стороне, словно запасной игрок в команде, а репетировала самостоятельно рядом с отдыхающими. Она видела, что Флоренс Мидоу делает то же самое, и не собиралась расслабляться даже на минуту. Трудолюбие Дакоты танцовщице из Эдинбурга не переплюнуть, пусть и не надеется.

– Представляю, как удивятся зрители, когда придут в театр и получат огромную порцию страха, одиночества и безысходности, – сказала Майя и улыбнулась. Ей нравилось, когда другие живут в страхе, одиночестве и безысходности.

– Надеюсь, впереди нас ждет что-нибудь хорошее, – вздохнула Ивонн. Она грустила из-за своего провала, но не хотела, чтобы и сам спектакль провалился. А если его удручающая атмосфера так и не изменится, то хороших отзывов после премьеры руководству и труппе лучше не ждать.

Дакота ответила:

– Скоро должна быть встреча с колдуньей.

– Не особо обнадеживает, – призналась Барруа.

– А меня она заинтриговала, – сказала Дакота, становясь в утонченный аттитюд и не отрывая внимательного взгляда от зеркала. Смотрела она только вовсе не на себя.

– Неужели претендуешь и на эту роль? – Майя прищурилась, словно хитрый полицейский в ожидании признания, но Этвуд скромно молчала, погрузившись в работу.

Озвучивать ответ не было никакого смысла, правда не пряталась, а честно лежала на поверхности. Запасной вариант нужен был каждой танцовщице, и все, кто сейчас старательно разучивал партию Литтл, как последнюю партию в своей жизни, тайно решили для себя в случае неудачи получить роль колдуньи, потому что Уильям назвал ее ключевой, а это явно что-то значило. На меньшее никто из солисток не согласился бы.

Ивонн и Майя продолжили то ли удивляться, то ли возмущаться мрачным настроением постановки, Дакота же в беседу больше не встревала, она сосредоточилась на незатейливом танце, который почему-то не хотел получаться идеальным, сколько бы мастерства и артистизма балерина в него не вкладывала.

В какой-то момент Дакота сдалась и приняла угнетающую правду: она думает далеко не о Литтл в компании лебедя, а о противной Флоренс Мидоу по ту сторону зеркала. Новенькая ни с кем не разговаривала и ни разу не отвлеклась, ее тело и разум полностью отдали себя Литтл, и с каждой минутой Флоренс все больше сливалась с героиней. Дакота всем сердцем хотела это остановить, она жаждала помешать грандиозному преображению и слиянию души артистки с душой героини, потому что раньше только она сама была способна на такое чудо.

Прошла почти неделя, а Этвуд до сих пор ничего не предприняла по уничтожению новенькой, лишь пускала в ее сторону испепеляющие взгляды, и Дакота проклинала себя за бездействие. Пока она плохо спала, дергалась и нервничала, Флорнес Мидоу танцевала, танцевала и танцевала, и с каждым разом намного лучше. После их знакомства Флоренс не подходила к Дакоте, в гримерке старалась не пересекаться с балериной и даже ничего ей не сказала по поводу вырванного из блокнота листа. Казалось, Флоренс ни во что не ставит авторитетную Дакоту Этвуд, чья репутация заставляла других дрожать то ли от восхищения, то ли от ненависти. Но только не проклятую Мидоу. Так продолжаться больше не могло.

– Предложу ей пообедать вместе, – сказала Дакота и вскинула бровь, когда увидела на себе взгляды коллег.

– С кем? – спросила Ивонн.

– Что?

– С кем обедать задумала?

– Я вслух это сказала? – Дакота удивилась. Она не сомневалась, что размышляет про себя.

– Ты уже не отличаешь, где внутренняя речь, а где нет? С тобой всё в порядке? – хитро улыбнулась Уэллс.

Дакота сразу поняла, что та имеет в виду, и резко ответила:

– Я чиста как голубое небо в солнечную погоду.

– Давно я такой погоды не видела, – сказала Майя и добавила: – Так ты о Мидоу говорила? Ее на свидание звать собралась?

Дакота фыркнула:

– Я собралась ставить ее на место.

– Кажется, она на своем месте, – печально вздохнула Ивонн. Она теперь тоже наблюдала за новенькой и не могла перестать удивляться ее феноменальным талантам. Флоренс Мидоу казалась ей истинным совершенством.

Когда репетиция закончилась, и все артисты начали скорее расходиться по своим делам, Дакота не торопилась покинуть танцевальный зал. К ней внезапно пришла блестящая мысль надавить сразу на несколько рычагов. Она осталась крутиться напротив зеркала и украдкой наблюдать за Уильямом Марло и тем, как эмоционально он обсуждает балет с музыкантом, хотя тот явно хотел побыстрее закончить разговор и уйти на заслуженный отдых.

Как только Энди вышел из-за пианино, Дакота сразу же устремилась к Уильяму. Она обрушилась на хореографа безо всякого стеснения и опасений, что может еще больше оттолкнуть того от себя:

– Уильям, может, ты уже объяснишь, какого черта тут происходит?

Хореограф сделал вид, что не понял причины возмущения:

– Что случилось?

– Это я у тебя спрашиваю! Не отрицай, что собирался отдать Литтл мне, я единственная, кто этого заслуживает. Но тут ты приволок непонятную девку с улицы и теперь притворяешься, что меня даже не существует. Как это понимать? Кто вообще начинает карьеру не с кордебалета? Это против правил и морали!

Уильям на миг улыбнулся. Дакота всегда удивляла его своими искренними эмоциями, часто не такими уж добрыми, но зато настоящими. Он оперся на пианино, сложил по привычке руки на груди и ответил спокойным тоном:

– Я увидел, на что Флоренс способна, и решил, что ей нечего терять время в кордебалете.

– А я? По-твоему, я вдруг стала ни на что не годна?

– Ты же знаешь, что это не так, – вздохнул Уильям. – Но я не уверен, что Литтл подходит тебе. Я не говорю, что всё потеряно, еще всё может измениться, хотя пока мне кажется, что тебе предназначена другая роль.

Дакота заставила себя улыбнуться, чтобы не закричать. Внутри нее всё металось, как на бою посреди огромного поля, и удача была явно не на ее стороне.