На краю сцены

Литтл — Дакота Этвуд / Майя Уэллс / Ивонн Барруа / Аманда Брукс

Четыре ворона – Юки Като, Эдмунд Картер, Луи Дюран, Брайан Эдвардс

Три сойки – Николь Хокинс, Йонг Сон Пак, Алита Серрано

Лес / воспоминания – кордебалет

Занавес раздвигается.

Загорается тусклый белый свет, символизирующий луну, и неторопливо освещает неподвижный кордебалет в темно-зеленых нарядах. С первыми звуками симфонического оркестра артисты оживают, словно после долгого сна, и синхронно исполняют выразительный танец ночного леса, безмолвного и таинственного, как затонувшая тысячелетия назад цивилизация. Кордебалет долго кружится по сцене опавшей листвой, слаженность и точность движений артистов завораживает и не отпускает. Высокие ноты фортепиано пронзают зал, и артисты вдруг перемешиваются и разбегаются в стороны, подхваченные холодным порывистым ветром.

Обстановка накаляется, и под громкий низкий пассаж контрабаса на сцену вылетают из-за кулис дикие черные вороны. Они исполняют па-де-катр с утрированной жестикуляцией, резкостью и ускорением, стараясь внушить страх и предупредить об опасностях волшебного леса. Вороны вихрем проносятся по сцене, то одновременно совершая пируэты, стремительные хлесткие фуэте, то подпрыгивая ввысь, исполняя элевации и устремляясь к черному беззвездному небу. Они – охранники, судьи и палачи, чьи сильные крылья способны нанести смертельный удар любому, кто попадется им на пути. Их вера в собственную непобедимость околдовывает, страх смешивается с восхищением, и, когда вороны скрываются, мир без них уже не тот, что прежде.

Под легкое звучание скрипки и флейты луна сменяется ранним утренним солнцем, вся сцена медленно светлеет, и даже высокие деревья кажутся теперь умиротворенными. Их длинные ветви плавно покачиваются в па балансе и тянутся к ласковым лучам, которые освещают мирно спящую Литтл, свернувшуюся клубочком в светло-голубой пачке на голой земле. Она укрывается от непослушных лучей, но они настойчиво будят ее и заставляют открыть сияющие глаза и взглянуть на дивную картину природы.

Литтл осторожно садится и с неподдельным интересом озирается, видит окружающие ее деревья и понимает, что оказалась вовсе не там, где засыпала. Испуганная, она становится на полупальцы и исполняет десяток пируэтов в надежде, что, кружась, вернется в свою постель, но лес никуда не исчезает и все также приветственно машет ей после нескольких вращений ан дедан. Маленькими несмелыми шажками па-де-бурре Литтл движется по лесной поляне, устремляя взгляд и руки в манящую даль, словно желает почувствовать спасение от проглотившего ее леса, но не находит его даже тогда, когда произнесены молитвы.

Новая волна страха толкает Литтл в жете антрелясе к зеленым ветвям, и перекидными прыжками одинокая девушка движется сквозь деревья, еще больше запутываясь и теряясь в бесконечном лабиринте. Ее танец долог, труден и замысловат, каждое движение точно, резко и остро, ведь Литтл торопится на свободу, но ее спешка не оправдывается, и на встревоженном лице кричит безысходность.

Литтл падает духом, и прежде чем погрузиться в глубокую печаль о кончине своей судьбы, она последний раз прыгает в па-де-ша и опускается на колени в безмолвных рыданиях.

Судьба никогда не щадила юную Литтл. Ей приходилось трудиться не покладая рук, ухаживать за больной матерью, сталкиваться с предательством, ложью и злобой и едва сводить концы с концами в мире, который отвергал ее и насмехался над девичьей мягкостью, отзывчивостью и добродушием. Однажды у нее был жених, но он разбил ей сердце на тысячу кровавых осколков, и с тех пор Литтл не помнит, что такое радость.

Фортепианная музыка разливается беспокойным морем, и перед Литтл мелькают печальные картины из ее недолгой, но тяжелой жизни. Воспоминания хватают и уносят ее, однако неожиданно Литтл понимает, что она ведь обладает удивительной волей, которая помогала пробираться через мучительные невзгоды. Литтл вдруг осознает, что у нее нет права сдаться прямо сейчас, она не может подвести близких и себя саму.

Она должна найти выход.

И как только Литтл становится в изысканный аттитюд, к ней спускаются с ветвей прекрасные сойки с ярким оперением и зовут готовую к новой борьбе Литтл за собой. Исполняя резвые прыжки па-де-сизо, сойки кружатся вокруг своей гостьи, восхваляют ее утонченное очарование, а Литтл лишь скромно улыбается и тянется к птицам, как к родным сестрам. Сойки вдохновляют ее своей жизнерадостностью и чудным танцем, который еще больше убеждает Литтл, что она не смеет опускать руки, ведь ее путь еще не окончен. Она побежит за веселыми птицами, доверится их глубинным знаниям, и они помогут ей выбраться из беспощадной клетки.

А если нет, Литтл сломает клетку.

***

– Стоп! – Уильям поднял руку, и бодрая музыка фортепиано сразу же оборвалась. За годы работы молчаливый Энди привык, что на репетициях композиция длится в среднем одну минуту, и его просят резко остановиться, а потом начать играть заново чаще, чем он доходит до середины. Таков удел музыкантов, которые работают с принципиальными хореографами, готовыми исправлять каждую ошибку недалеких артистов, и Уильям Марло был как раз из тех, кто не прощал погрешности и требовал моментального исправления.

Когда в зале повисла тишина, Уильям не позволил долго ею наслаждаться:

– Ивонн, что ты сегодня ела?

Танцовщица озадаченно посмотрела на явно недовольного ее танцем хореографа и не поняла, действительно ли ей нужно отвечать. Делиться подробностями своего питания, тем более при всех, желания у Ивонн не было. Она знала, что другие думают о ней всякие мерзости, мол, она сидит на жесточайших диетах, питается парами горошин и пьет только минеральную воду. Но как бы ей не хотелось объяснить, что все у нее в порядке, убеждать труппу в своей нормальности казалось еще более глупым, будто ее заботит их мнение и она нуждается в их одобрении. Здесь никто не знал сострадания, и Ивонн Барруа считала, что лучше просто игнорировать любые сплетни вместо того, чтобы носиться за коллегами и умолять поверить в ее правду.

Уильям скрестил руки на груди и терпеливо ждал ответ. Остальные с хитринкой в глазах переглядывались в ожидании чужого провала. Ивонн же смотрела своими серо-зелеными глазами на хореографа и молчала. Она вытащила из заплетенных волос карамельную прядь и теперь накручивала ее на палец, представляя, что закручивает в неразрывное кольцо громкий позыв расплакаться. У нее не было права плакать, и Ивонн убеждала себя, что Уильям не собирается разнести ее танец в пух и прах. Однако на ее веснушчатом лице эмоции проступали сильнее, чем того хотелось, и Уильям добавил:

– Не надо так пугаться, это обычный вопрос.

– Овсянку. У меня из-за температуры аппетит не очень, – прошептала Ивонн. Одну репетицию она уже пропустила и больше не собиралась пропадать дома, пока другие разучивают вариации и пробивают себе путь к ролям.

– Густую или водянистую?

– Не знаю.

– Мне кажется, водянистую, потому что танцуешь ты именно так.

– А есть связь? – серьезно спросил Юки. Он стоял возле зеркала и наблюдал за переволновавшейся Ивонн, воплощающей своим внешним видом идею маленького легкого перышка. Она была довольно приятным человеком, даже милой, когда не ныла о несправедливости, как, впрочем, и все тут, даже он сам, но танцевала посредственно, и ей давно нужно было взять себя в руки, особенно если она хотела получить роль Литтл.

– Конечно, вы же знаете поговорку. Ты то, что ты ешь.

– А если я ничего не ем? – усмехнулась Майя и прошлась долгим взглядом по Ивонн, подчеркивая, что речь вообще-то идет о ней. Француженка, которая больше курила и вздыхала, что ее не замечают, чем старалась улучшить свое никуда не годное мастерство, забавляла Майю, и Уэллс не могла дождаться, когда Уильям прекратит этот бессмысленный цирк и отправит бесхребетную Ивонн обратно в кордебалет. Давать ей шанс продемонстрировать первые вариации Литтл было явно не лучшим решением, и ему уже пора было это понять.

– Советую есть побольше фруктов, красных и оранжевых, возможно, они добавят тебе сочности и энергии, – Уильям не шутил, и от этого Ивонн смущалась еще больше.

– Я могу повторить? – неуверенно спросила Барруа дрожащим голосом. Она хотела доказать, что способна хорошо танцевать и без разноцветных фруктов.

– А ты действительно можешь? По-моему, тебе лучше отдохнуть. Аманда! Твоя очередь, – Уильям обернулся к зеркалам, где на полу сидели и растягивались потенциальные участники вступления постановки, и поискал глазами следующую жертву. Сегодня он собирался критиковать всех. Как и во все последующие дни, потому что результат он ожидал от своих марионеток исключительный.

Аманда поднялась и поторопилась в середину зала. Ивонн же выбежала, прихватив свою сумку. Дверью она не хлопнула, хотя ей очень хотелось.

– Пошла закупаться яблоками, – Майя расплылась в зловещей улыбке.

– Сначала только выкурит пачку или две, – усмехнулась и Николь, за которой уже закрепили роль одной из соек, чем та очень гордилась.

– Вы ничем не лучше ее, – Дакота встряла в беседу. Она вновь и вновь повторяла вариации чуть поодаль, но их противные шуточки, отдающие чем-то болотным, хорошо слышала.

– Но ты зато лучше, да? – Майя скривилась, будто разговаривать с Дакотой доставляло ее физическую боль.

– Да, но я не позволяю себе такой подлости.

Уэллс раскрыла рот, чтобы напомнить Этвуд все те подлости, что та провернула с ней за три года, но потом передумала: слишком много свидетелей тогда узнают постыдные подробности о скверном падении Майи с Олимпа, о которых та предпочла бы забыть. Только вот воспоминания бились в ее сознании, как сумасшедшие, и никуда не собирались уходить даже под прицелом.

– Уильям, я еще нужна здесь? – Дакота позвала хореографа, но тот был увлечен танцем Аманды, точнее, ее грубыми ошибками и недостаточной живостью, поэтому лишь махнул головой. Балерина выполнила всё, что от нее требовалось, и на время могла заняться другими делами.

Послеобеденная репетиция начнется только через три часа, и Этвуд решила поискать раздосадованную Ивонн и предложить ей вместе перекусить. Она сначала подумала дождаться Тео с его плановой репетиции и как обычно провести перерыв с другом, но потом поняла, что по-настоящему хочет утешить Ивонн, хоть и знала, что ее утешения не подарят бедняжке партию Литтл.

Литтл была предназначена Дакоте, и Этвуд окончательно убедилась в этом, когда самой первой продемонстрировала все идеально выученные и искусно исполненные вариации антре, тем самым задав остальным танцовщицам планку, до которой ни одна из них не могла дотянуться.

Когда Дакота пришла к гримеркам, где проход почти не освещался благодаря надуманной экономии света, и уже собралась заглянуть в одну из них, из-за угла выглянул Винсент в мягком халате поверх танцевальной формы и с обручем в виде кошачьих ушек на голове. В руках он держал термокружку, и всё в этой ситуации говорило о том, что танцевать Глайд не торопится, хотя прошло уже два часа с начала первой репетиции.

– Ты чего здесь? – не смогла скрыть любопытство Дакота и махнула в сторону старинных красных кресел, где танцовщики Портенума постоянно делились переживаниями либо же выясняли отношения.

Винсент уселся и, зевнув, ответил сухим голосом:

– Пришел на работу и уснул.

– И никто не разбудил?

– Какое кому дело.

– А чего уснул-то?

– Ночью поспал только четыре часа.

Дакота ахнула. Свой организм она бы в жизни не решилась так мучать. Здоровое питание и здоровый сон помогали ей поддерживать красоту тела и лица.

– Что-то случилось? – Дакота добавила в вопрос беспокойные нотки.

– Шесть пинт пива и танцы до утра.

– Опять пил? Винс, ты же так расклеишься даже до двадцати семи.

– Уже расклеился, как видишь.

Такое наплевательское отношение к своему существованию до ужаса пугало. Дакота не представляла, как можно пускать жизнь на самотек, перед ней всегда стояли масштабные цели, которых срочно нужно было добиться. Впадала она в отчаяние только тогда, когда мечты не сбывались, а это случалось редко, ведь у нее имелся талант, упорство и деньги.

– Знаешь, тебе пора взять свою жизнь в руки.

– В свои руки? Ну уж нет, обойдусь. Могу отдать ее в твои руки, если тебя и правда это заботит. Лично мне уже без разницы.

Винсент сделал глоток из кружки и плотнее запахнул свой темно-синий халат, будто вдруг почувствовал холод. В действительности же он не чувствовал ничего. Каждый раз после ночного загула следующий день проходил для Глайда в тумане, вся его бодрость потухала, оставался только невеселый юмор, от которого остальные предпочли бы избавить себя. Выслушивать жалобы еще и от Винсента труппа не желала, у всех хватало своих проблем. Однако в этот раз Дакота пришла в Портенум настолько счастливой из-за появления в своей жизни Литтл, что была готова одарить счастьем и других артистов, даже если это счастье заключалось в обыкновенном разговоре по душам.

– Винс, почему ты так говоришь?

– Потому что родители, как ты знаешь, долго держали мою жизнь в своих руках и творили с ней всякие извращения, а когда отдали мне ее обратно, выпотрошенную, как курицу, то было уже поздно, я научился и привык обходиться без нее. Так что теперь мне незачем ее беречь, и я делаю всё что угодно, не переживая о последствиях.

Разговор свернул на самую скользкую дорожку, на родителей Винсента, которые с детства лепили из сына будущего премьера балета, хотя тот никогда не тянулся к танцевальному искусству. Винсент не мог простить семье того, что они бездушно провернули с ним, и каждый раз, оказываясь в неустойчивом положении, начинал вслух вспоминать и ненавидеть родню, как это обычно делают по пьяни с бывшими.

– Если ты не хочешь заниматься балетом, то уйди из театра, – таково было мнение Дакоты, и она не раз говорила это Глайду.

– И что я буду делать? – всегда отвечал тот. – Я же ничего больше не умею. Пока я не пойму, как зарабатывать другим способом, мне придется торчать в этой помойке.

Дакота ничего не ответила. Винсент вдруг оскалился:

– Знаешь, ты такая наивная. Думаешь, будто все живут счастливо-богато просто потому, что у самой нет никаких проблем. Безлимитный счет, прекрасные отношения с людьми, все сольные партии – сказка, а не жизнь. Разочарования в твоем мире не случаются.

Такое абсурдно лживое заявление моментально подняло Этвуд на ноги. Вся интимность беседы исчезла как по щелчку, и теперь Дакота глядела на сонного и безобразного Глайда без капли сочувствия. Зря она вообще проявила внимание к нему, в театре лучше думать только о себе.

– Если я не треплюсь с похмелья, это не значит, что у меня всегда всё хорошо.

– У тебя даже похмелья не бывает, принцесса ты наша.

Винсент тоже поднялся. Его ждала скучная репетиция, и как бы сильно Глайд ей не противился, все-таки он должен был попасть хотя бы на последние полчаса, чтобы окончательно не разозлить репетитора.

Когда мрачный коридор опустел, Дакота глубоко вздохнула и выдохнула. Ей приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы сохранять душевное равновесие в Портенуме. Она любила театр как идею, но реальность постоянно сводила ее с ума, и Дакота уже с трудом поддерживала свою известную безупречность. Иногда ей казалось, что в ее резервуаре стабильности оставалась лишь одна крохотная капля, и, когда эта капля исчезнет, всё внутри Дакоты рухнет, и из-под громадных обломков выберется кто-то другой, уродливый и жалкий, как и большинство людей.

Настроение заметно испортилось. Ни о какой Ивонн думать уже не хотелось, и Дакота не думала. Она отправилась в собственную гримерку, где собиралась почитать на твердом диване глупую книгу из пыльной стопки под столом, оставленной кем-то из прошлых обитателей.

Свою небольшую комнату Дакота ни с кем не делила с начала сезона: ее соседка по гримерке летом ушла из театра, а другие коллеги не особо рвались объединиться с ненавистной им Этвуд, что Дакоте играло только на руку, и она чувствовала себя полноправной владелицей потрепанного убежища, где половину пространства занимал диван со шкафом, а вторую половину – два огромных стола с зеркалами и многочисленными выдвижными ящиками. Дакота всегда считала себя человеком крайне организованным, однако творческий беспорядок в гримерке выдавал ее: повсюду валялась повседневная одежда, танцевальная форма, костюмы для выступлений; на обоих столах лежали не только расчески, косметика и украшения, но и немытые чашки, контейнеры от еды, раскрытые пачки шоколадного печенья, пуанты, монеты; на полу в разных местах стояли высокие фикусы, которые Дакота лично притащила, чтобы поддерживать кислород в гримерке; на стенах висели распечатанные фотографии и вдохновляющие картинки, но больше всего внимание привлекал огромный постер «Черного лебедя». Фильм много значил для Дакоты с тех самых пор, как она его впервые посмотрела, ведь она, как и Нина, стремилась к совершенству и была на все готова ради достижения своей цели.

– Что у нас тут имеется? – Дакота села на пол, укутавшись пледом для уюта, и принялась разбирать чужие книги. – «Повелитель мух», «Миссис Дэллоуэй», «Черный принц», «Коллекционер», «Смерть героя», «Заводной апельсин». Стопка несчастного студента английской литературы.

В итоге Дакота остановилась на романе Вирджинии Вулф, потому что, во-первых, хотела таким жестом поддержать женщин как писательниц, а во-вторых, ей нравилось имя Вирджиния, и она даже не раз говорила об этом их хореографу Вирджинии Клауд, поставившей в театре «Маленького принца» и «Золушку».

Дакота включила электрический чайник, насыпала кофе в последнюю чистую чашку и разместилась с книгой на диване. Она уже открыла первую главу и приготовилась погрузиться в чужой поток сознания, как вдруг заметила на другом конце дивана, среди милых декоративных подушек, маленький золотистый блокнот. Раньше он здесь точно не лежал, ведь в хаосе своих вещей Дакота отлично разбиралась, и поэтому неожиданная находка удивила балерину. Она пролистала неизвестный блокнот и поняла, что держит в руках чей-то скетчбук, где на каждой странице красовались всевозможные наброски карандашом: фрукты, лица, животные, вещи, пейзажи, здания. Кто бы всё это не рисовал, Дакота не сомневалась, что владелец блокнота одержим своим делом и готов превращать действительность в живопись в любую секунду. Этого повода Дакоте Этвуд хватило, чтобы начать уважать таинственного художника.

Однако, как скетчбук оказался в ее гримерке, Дакоте еще предстояло узнать. Она внимательно осмотрела комнату в поисках других незнакомых ей вещей и обнаружила подозрительную бордовую спортивную сумку в темном углу.

– Интересно, – протянула Дакота и отложила книгу, так и не начав читать.

Она подошла к шкафу и с любопытством заглянула внутрь. На всех вешалках висела ее одежда, а на нижней полке стояла ее обувь, но Дакота чувствовала неладное.

Или кто-то случайно, а может, целенаправленно заглянул к ней в гримерку и забыл здесь свои вещи, или же у них в труппе на самом деле появилась новая танцовщица.

– Очень интересно, – снова произнесла Дакота вслух и закрыла дверцы шкафа.

Как раз в этот момент закипел чайник, и Дакота переключилась на кофе, хотя ее мысли все еще кружились вокруг вероятной соседки, о которой ее никто даже не предупредил, словно Дакота со своими привилегиями ведущей солистки ничего не значила.

Пока она размышляла о вероятных изменениях в их труппе и помешивала ложкой сахар в чашке, в дверь постучали, и не успела балерина ответить, как в гримерке появился довольный, но явно уставший после репетиции Теодор. Он помахал ей рукой в знак приветствия и с выдохом облегчения упал на диван.

– Будешь? Вода только закипела, – Дакота кивнула на банку кофе.

– Я лишь на минуту заглянул, еще к себе даже не заходил, – Норман указал на свою спортивную футболку и штаны, в которых занимался.

– Значит, не будешь?

Теодор немного подумал о перспективе провести десять минут с подругой и ответил:

– Ладно, давай.

Дакота улыбнулась.

– Тогда помой себе чашку.

– Как гостеприимно с твоей стороны. Мы когда пойдем обедать? Я сегодня по-особенному голоден.

– Чуть позже, я только сначала разберусь, кого мне подсунули.

– Куда подсунули?

– Да вот сюда, – Дакота взмахнула рукой. – Видишь блокнот? Он не мой.

Теодор сначала кое-как отмыл налет на чашке, а затем взял симпатичный золотистый блокнот и тоже пролистал его, чуть медленнее и внимательнее.

– Ого, здесь есть твой туалетный столик. Такие же вазы с цветами.

Дакота пригляделась и поняла, что Тео прав: три букета красных роз у зеркала были явно нарисованы сегодня прямо в гримерке.

– Я сразу поняла, что она без рисования жить не может.

– Почему в твоем голосе не слышно дружелюбия?

– У меня украли одиночество. Разве я могу радоваться?

– Да ладно, может, она милашка.

– Еще хуже. Одна милашка сегодня чуть не разревелась на репетиции, а другие смеялись над ней. Меня чуть не вырвало от отвращения.

– Ты про Ивонн?

– Уже знаешь?

– Нет, это просто логично.

Дакота ухмыльнулась. Репутация Ивонн Барруа опережала ее саму.

Балерина села рядом с Теодором, сбросила взволновавший ее блокнот на пол и с улыбкой посмотрела на своего единственного настоящего друга в театре. Она обожала доброго, честного, понимающего Тео, а он обожал ее, импульсивную, бесстрашную, оригинальную, и их взаимоотношения, основанные на доверии и уважении, длились уже очень долго, еще с тех дней, когда они учились в знаменитой балетной школе в центре города, куда попадали не только самые способные ученики, но в первую очередь те, чьи семьи могли оплачивать дорогостоящее обучение.

Родители Тео владели серьезным бизнесом в сфере программного обеспечения, и он никогда не знал финансовых ограничений, хоть и не пользовался всеми возможностями своего кошелька, потому что парень он по своей натуре был простой и даже сейчас жил в обыкновенной квартире, довольно крупной, однако все-таки не в собственном доме, куда Дакота перебралась сразу же, как только достигла совершеннолетия.

Отец Дакоты занимал должность финансового директора в крупной автомобильной компании, а ее мать работала скульптором-фрилансером, однако она чаще творила искусство для себя, чем для других, потому что у нее имелось приличное наследство. Брат матери, граф Денби, всегда поддерживал свою любимую племянницу во всех начинаниях и с радостью вкладывал деньги в балетную школу, чтобы наверняка обеспечить Дакоте счастливое пребывание и успех, хотя та не сомневалась, что и сама смогла бы достигнуть высот, потому что была рождена для балета. И балета не в затерянном Портенуме, а для огромной сцены, может, даже той, что находится в Париже, и танцовщица часто об этом думала и гадала, как же ей поскорее перейти на следующую ступеньку своего величия и славы.

За пятнадцать лет дружбы Теодор научился иногда угадывать мысли Дакоты, и сейчас, пока они сидели напротив друг друга и пили крепкий кофе, набираясь сил после первой репетиции, он почувствовал, о чем там задумалась.

– Чуть не забыл! – спохватился Теодор и одним глотком опустошил чашку. – Я же с новостями пришел. Сейчас такое расскажу, ты обалдеешь.

– Выкладывай.

– Мне Винс только что сказал, а ему сказал вчера в клубе какой-то парень из труппы, что Уильям не просто так волнуется из-за нового балета…

– Естественно, – перебила Дакота. – Он вечность ждал, чтобы его поставить.

– Да подожди, не только в этом дело. Винс говорит, что легенда о колдунье должна быть идеальной еще и потому, что на премьеру придет сама Одри Эддингтон. Ты можешь в это поверить? – глаза Теодора засверкали от радости.

Произнесенное имя в новой истории балета считалось священным, поэтому Дакота даже не сразу нашлась с ответом.

Амбициозная, уверенная и красивая, несмотря на то, что ей было уже за пятьдесят, Одри Эддингтон руководила Королевским балетом последние десять лет, и при ней и без того известный на весь мир балет прославился еще больше, потому что она стремилась удивлять зрителей, а не держалась за традиции, как их Габриэлла Пейдж, которую давно нужно было сместить и заменить Уильямом Марло, к чему тот, впрочем, откровенно стремился.

Если Одри Эддингтон решила посетить Портенум, то явно не из-за желания приятно провести вечер, для этого она могла выбрать миллион других способов. Она собиралась найти здесь самых лучших артистов и вытянуть их из пучины неизвестности, дать им возможность проявить себя в театре, где билеты на каждый балет разбирают за полгода. Дакота не просто догадывалась об истинных планах легендарной женщины, она нисколько не сомневалась в своей правоте.

Мольбы были услышаны. Теперь Одри Эддингтон придет к Дакоте и протянет ей свою руку, чтобы заслуженно возвысить балерину Портенума.