Читать книгу Госпожа Бовари. Версия Дарьи (Вера Вонг) онлайн бесплатно на Bookz
Госпожа Бовари. Версия Дарьи
Госпожа Бовари. Версия Дарьи
Оценить:

4

Полная версия:

Госпожа Бовари. Версия Дарьи

Вера Вонг

Госпожа Бовари. Версия Дарьи

ГЛ А В А 1

Холодный сквозняк пробрался под тяжелое ватное одеяло, царапнул обнаженную щиколотку и окончательно вырвал Дарью Сидорову из сна. Она дернулась, ожидая привычно задеть локтем облупленную спинку кровати в общежитии педвуза, но пальцы уперлись в тугую шелковую стежку и массивную резьбу красного дерева. В углу полотна белели вышитые гладью переплетенные буквы: «Э» и «Б».

Дарья села, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. Комната была чужой, стылой и до неприличия буржуазной. С высоких окон сбегали тяжелые бордовые портьеры, за мутными стеклами моросил мелкий, унылый октябрьский дождь, а воздух пах сырой известкой, мылом и угасшим камином. Никакого гула трамваев за окном. Никакого будильника на смартфоне, напоминающего о первой паре по возрастной психологии.

Она спустила ноги на ледяной паркет, пошатываясь от внезапного головокружения, и подошла к овальному трюмо в тусклой бронзовой раме.

Из глубины мутного стекла на нее смотрела незнакомка с фарфоровой кожей, темными густыми волосами, растрепавшимися по плечам, и огромными, почти черными глазами, в которых читалось классическое меланхолическое томление. Изящный точеный профиль, длинная лебединая шея, припухшие губы — эталонная героиня французского романа середины девятнадцатого века.

Дарья медленно подняла руки, ощупала собственные скулы, провела ладонями по ключицам и вдруг резко, судорожно схватилась за горло. Пальцы сжали тонкую кожу, проверяя, нет ли на ней синюшных пятен, не сводит ли судорогой гортань, не жжет ли изнутри сладковатый привкус белой смерти.

— Спокойно, — прошептала она, прислушиваясь к собственному пульсу. — Дышим глубже, работаем по плану. Никакой рвоты, зрачки в норме, тремора нет. Значит, до аптеки господина Омэ эта дурочка еще не добежала.

Взгляд упал на ночной столик. Там, рядом с оплывшим огарком стеариновой свечи, лежал раскрытый томик в сафьяновом переплете. Между пожелтевшими страницами застыла засушенная, раскрошившаяся роза. Дарья нагнулась, пробежала глазами строку о том, как «пылкое сердце изнывает в оковах пошлой действительности», и брезгливо поморщилась.

Одним резким движением она смахнула книгу со столика. Томик глухо шлепнулся на ковер, подняв облачко пыли.

— Вот же зараза, — выдохнула Дарья, упирая руки в бока. — До чего доводит бесконтрольное потребление токсичной литературы! Никакой гигиены мышления, сплошная романтизация деструктивного поведения.

Она попыталась сделать глубокий вдох, чтобы успокоить колотящееся сердце, но грудную клетку словно сжали железным обручем. Только теперь Дарья осознала, что на ней надета тонкая батистовая сорочка, а поверх нее — тугой шелковый корсет на китовом усе, затянутый так безжалостно, что нижние ребра буквально впивались в легкие.

— Да чтоб вас всех разорвало с вашей эстетикой! — рявкнула она на чистом русском, дергая за концы длинных шнурков на спине.

Пальцы с непривычки путались в узлах. Корсет скрипел, упирался и никак не желал поддаваться. Дарья крутилась перед зеркалом, шипя от злости и поминания всех портных Второй империи и Июльской монархии в самых неакадемических выражениях, пока наконец узел не ослаб. Шнуровка с треском разошлась, и в легкие хлынул живительный, пусть и сырой, нормандский воздух.

Откинув корсет на кресло, она подошла к высокому комоду. На полированной крышке лежала стопка распечатанных конвертов с сургучными печатями. Дарья взяла верхний лист, развернула плотную бумагу и впилась взглядом в витиеватый почерк.

«Милостивая государыня, сим имею честь уведомить Вас, что заказанные Вами ленты и перчатки из Руана будут доставлены в Тост к пятнадцатому октября тысяча восемьсот сорок третьего года…»

Тысяча восемьсот сорок

Тост. Еще до переезда в Ионвиль, еще до бала в Вобьессаре, задолго до Родольфа, Леона и проклятого ростовщика Лёрё с его бесконечными векселями.

Дарья выдохнула и оперлась ладонями о край комода. Паника, еще минуту назад грозившая перерасти в истерику, отступила, уступив место холодной, злой со-

бранности студентки-отличницы перед заваленной сесси-

ей. Ей досталось тело избалованной провинциалки с нулевой финансовой грамотностью, мужа-тюфяка и готовый билет на кладбище в финале.

— Ну уж дудки, господин Флобер, — твердо сказала она в пустую комнату, подбирая с пола тяжелое темно-синее шерстяное платье с высоким белым воротничком. — Сюжет отменяется. Начинаем антикризисное управление.

* * *

Лестница на первый этаж скрипела под практичными кожаными полусапожками, которые Дарья нашла в самом дальнем углу гардероба, безжалостно задвинув вглубь шелковые туфельки на тонкой подошве. Внизу царил полумрак и пахло старой бумагой, уксусом и влажной штукатуркой.

Врачебный кабинет занимал узкую комнату с окном, выходящим на мокрый двор. Дарья остановилась на пороге, прищурившись, словно проверяющий из санэпидемстанции. Картина открывалась удручающая: заваленный бумагами дубовый стол, колченогий стул, кушетка с протертой клеенкой и высокий застекленный шкаф, в котором теснились склянки, банки и коробки с непонятными этикетками на латыни.

— Так, фиксируем проблему, — пробормотала Дарья, закатывая узкие рукава шерстяного платья. — Полная антисанитария и отсутствие инвентаризации.

Она распахнула дверцы шкафа. На средней полке, за банками с сушеной пижмой, прогорклым свиным салом и мутными настойками, притаился небольшой пузатый флакон из темного синего стекла. Бумажная наклейка покоробилась от сырости, но черные печатные буквы читались отчетливо: *Arsenicum album*. Белый мышьяк.

Дарья не вздрогнула. Она взяла флакон двумя пальцами за горлышко, перенесла его на самую верхнюю полку, задвинула за толстые фолианты фармакопеи и с сухим щелчком повернула ключ в замке шкафа. Вынув медный ключик из скважины, она без колебаний спустила его за резинку плотного шерстяного чулка.

— Вопрос с суицидальным исходом закрыт, — констатировала она, отряхивая ладони. — Теперь перейдем к кредиторской задолженности.

Она перешла к письменному столу и принялась методично разгребать завалы. Среди рецептурных бланков, пятен от чернил и засохших корочек хлеба лежал тяжелый кожаный том — анатомический атлас с гравюрами мышц и сухожилий. Дарья приподняла его, чтобы смахнуть пыль, и из-под переплета выскользнул сложенный вчетверо лист гербовой бумаги.

Развернув его, она почувствовала, как к горлу подступает знакомый ледяной спазм, точь-в-точь как в тот день, когда в деканате ей объявили об отмене повышенной стипендии. Это была долговая расписка, подписанная размашистым, но неуверенным почерком Шарля Бовари. Сумма займа составляла тысячу двести франков — деньги, взятые у руанского поверенного еще при первой жене и перекочевавшие в новое хозяйство вместе с драконовскими процентами и штрафными пенями за просрочку. Срок погашения истекал через четыре месяца.

— Тысяча двести франков, — тихо повторила Дарья, глядя на чернильные завитушки. — Да за эти деньги в Нормандии можно купить полдеревни вместе с коровами и кюре в придачу.

Она метнулась к каминной полке, где, как подсказывала смутная память прежней хозяйки тела, хранились наличные сбережения семьи. Жестяная коробка из-под леденцов оказалась неприлично легкой. Дарья сорвала крышку. На дне, среди пуговиц и обрывка суровой нитки, тускло поблескивали три серебряных франка и горстка мелких медных супеков.

Ни золотых луидоров, ни банковских билетов. Голый кассовый разрыв.

Дарья медленно опустилась на стул. На секунду ей захотелось положить голову на стол и завыть — от абсурдности происходящего, от этой чужой нищеты, от проклятого дождя за окном. Но тут же перед глазами всплыло лицо декана педагогического факультета и его любимая присказка: «Сидорова, слезы в отчетность не подошьешь».

Она выдвинула ящик стола. В самом низу, под кипой старых газет, обнаружилась толстая конторская тетрадь в твердом переплете из синего коленкора. Ни одной исписанной страницы — девственно чистая бумага в аккуратную линейку. Рядом валялся обрывок записки с каллиграфическим почерком прежней Эммы: перечень желаний, среди которых значились «шелковый капор с перьями марабу» и «флакон парижских духов».

Дарья фыркнула, взяла со стола гусиное перо, обмакнула его в чернильницу и решительным, жирным росчерком перечеркнула шелковый капор. Ниже, прямо поверх каллиграфических завитков, она крупно приписала: *«Дезинфекция кухни. Щелок. Ревизия дебиторки»*.

Затем она раскрыла синюю тетрадь на первой странице и твердым, четким почерком вывела заголовок: «Баланс активов и пассивов хозяйства Бовари».

* * *


Входная дверь распахнулась с таким грохотом, словно в дом ворвался сам ураган. По половицам прихожей тяжело застучали подкованные сапоги, раздалось сдавленное чертыхание и звон упавшей трости.

Дарья оторвалась от расчетов, захлопнула синюю тетрадь и вышла в коридор.

На пороге стоял Шарль. Он был высок, широк в плечах и до смешного нелеп в своем добротном, но безнадежно старомодном коричневом сюртуке, подол которого был щедро забрызган рыжей дорожной грязью. Из-под сбившегося набок белого галстука выглядывала покрасневшая от ветра шея, а в правой руке, отведенной далеко в сторону, словно ядовитая змея, он держал кривой хирургический ланцет с бурыми, еще не подсохшими каплями крови.

Увидев жену, Шарль замер. Его круглое добродушное лицо вытянулось, карие глаза испуганно округлились, а кожаный саквояж со стуком выскользнул из левой руки и рухнул на пол.

— Эмма, душенька… — пролепетал он, неловко пряча окровавленный инструмент за спину. — Я… право слово, не думал, что ты уже спустилась. У мельника в Берто у свинопаса случился прескверный нарыв, пришлось вскрывать на месте, я сейчас же…

Он втянул голову в плечи, точно огромный виноватый сенбернар, ожидающий привычного потока упреков, брезгливого вздоха или ледяного молчания, от которого по вечерам в доме становилось холоднее, чем на улице. Запах дешевой карболки, мокрой овчины и конского пота мгновенно заполнил тесную прихожую.

Дарья смерила супруга оценивающим взглядом, как староста группы — опоздавшего на практику первокурсника. Ни обморока, ни трагического заламывания рук.

— Так, стоп, ни шагу дальше на ковер, — произнесла она ровным, командным голосом, не терпящим возражений. — Инструмент в лоток, сапоги снять у порога, руки — на кухню, мыть с щелоком и горячей водой. И спину выпрями, Шарль, ты врач, а не провинившийся школяр.

Шарль моргнул. Он открыл рот, закрыл его, снова посмотрел на жену — на ее строгое темно-синее платье, гладко зачесанные волосы и абсолютно спокойное, деловое лицо — и вдруг послушно, почти с облегчением выдохнул.

— Если ты полагаешь это верным, Эмма… Я сию минуту.

Через пять минут они сидели на просторной, но запущенной кухне. Шарль, без сюртука, в одной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, с какой-то детской признательностью грел широкие, натруженные ладони о глиняную кружку с горячим липовым отваром, который Дарья заварила на скорую руку. Он все еще поглядывал на нее с робким изумлением, словно пытаясь понять, куда делась его капризная, вечно томная супруга и кто эта собранная женщина с живым, цепким взглядом.

Дарья не дала ему времени на раздумья. Она пододвинула через стол раскрытую синюю тетрадь и положила рядом тонкую стопку замусоленных бумаг, изъятых из кабинетного ящика.

— Пей, пока не остыло, и объясняй мне систему учета, — сказала она, постучав костяшками пальцев по столу. — Где журнал учета пациентов за последний квартал?

Шарль поперхнулся отваром, поспешно вытер губы тыльной стороной ладони и растерянно развел руками.

— Журнал? Но, Эмма, зачем же в наших краях журнал? Я всех помню наперечет. Вот старуха Лефрансуа с подагрой, кузнец с вывихом плеча, батраки с фермы…

— Отлично, — перебила Дарья, обмакивая перо в чернильницу. — Значит, память у тебя хорошая. А теперь скажи мне, сколько из этих уважаемых людей расплатились с тобой звонкой монетой за прошлый месяц?

Шарль виновато потупился, разглядывая сучок на столешнице.

— Видишь ли, год выдался дождливый, урожай неважный… Мельник обещал прислать два мешка муки к Рождеству, фермер Дюбуа отдал на прошлой неделе корзину яиц и гуся, правда, гусь оказался жестковат… А остальные просили подождать до ярмарки. Не могу же я требовать серебро с бедняков, когда у них дети хворают!

Дарья закрыла глаза на три секунды. Внутри нее закипало праведное возмущение человека, который два года подрабатывал репетитором и знал цену каждому рублю и каждому франку. Бессребреник. Благородный альтруист с дырой в кармане и просроченным векселем на шее.

— Послушай меня внимательно, Шарль, — произнесла она тихо, но так веско, что доктор невольно подтянулся на табурете. — Твое милосердие — вещь прекрасная. Но через четыре месяца истекает срок руанского займа на тысячу двести франков. Если мы не закроем долг и проценты, судебные приставы опишут и твой ланцет, и этот стол, и гуся, которого ты еще не съел. С понедельника мы вводим четкий прейскурант и ведем книгу прихода.

Шарль смотрел на нее во все глаза. В его взгляде сквозь привычную растерянность вдруг промелькнуло искреннее, горячее восхищение, от которого у Дарьи на секунду потеплело в груди.

— Право слово, Эмма… Ты рассуждаешь точь-в-точь как нотариус из Руана, — пробормотал он, и в голосе его впервые зазвучала робкая гордость. — Я и сам тяготился этими долгами, но не знал, с какого края подступиться.

Он не успел договорить. С улицы, со стороны мокрого гравия подъездной дорожки, донесся резкий перестук деревянных башмаков и пронзительный звон колокольчика у парадной двери. Половицы в коридоре заскрипели, дверь кухни с треском распахнулась, и на пороге появился Шарль — нет, в дверях возник перепуганный мальчишкапосыльный, а следом за ним, тяжело дыша, ввалился сам доктор Бовари? Нет, Шарль сидел перед ней, а дверь распахнулась от сильного порыва ветра, впустившего в кухню кухарку Настасью с перекошенным от ужаса лицом — и тут же, оттолкнув ее, на пороге возник запыхавшийся кучер из соседнего поместья, сжимая в окровавленных руках охотничий нож.

— Доктор! Скорее, доктор! Господин маркиз на охоте распорол себе бедро!


ГЛ А В А 2

Утро в Тосте началось с того самого вязкого нормандского дождя, который, казалось, не падал с неба, а просто висел в воздухе, пропитывая сыростью и булыжник двора, и старую обивку кресел, и даже страницы утренней газеты. В гостиной пахло мокрой шерстью, угасающим торфом и свежей золой.

Дарья стояла у окна в своем темно-синем шерстяном платье с высоким белым воротничком — единственном наряде, который не стеснял движений и не волочился по пыли, словно подол занавеса в провинциальном театре. За плечами осталась бессонная ночь: Шарль вернулся из поместья только на рассвете, пропахший лошадьми, бренди и йодоформом, с бледным от усталости лицом, но с таким сиянием в глазах, будто он только что выиграл битву при Аустерлице. Рану маркизу он ушил чисто, артерию перевязал без единого лишнего движения, а управляющий сунул в карман его сюртука пять золотых наполеондоров — сумму, от которой в их доме впервые за полгода зазвенело настоящее серебро и золото.

Именно на этот звон, словно ворона на блестящую пуговицу, ровно в девять утра явился господин Лёрё.

Он вошел в гостиную не как торговец, а как жрец тайного культа красоты. Тяжелый сливовый сюртук с бархатными отворотами сидел на его коренастой фигуре безупречно, на шелковом жилете покачивалась массивная золотая цепочка от часов, а гладкие, холеные пальцы с тяжелым серебряным перстнем уже развязывали тесемки огромного сафьянового баула.

— Сударыня, сущие пустяки, проезжал мимо и не мог не заглянуть! — запел он елейным, обволакивающим тенором, раскладывая на полированном столе каскад переливающихся тканей. — Из самого Лиона. Взгляните на эту тафту цвета утренней зари. А эта фланель! Мягче пуха гагары. Для благородного вкуса нет цены, мадам Бовари, а в нашей глуши так редко встретишь даму, способную отличить парижский шик от руанской подделки.

Дарья не спеша подошла к столу. В ее темных глазах не отразилось ни единого блика восхищения — только холодный, прищуренный интерес товароведа на приемке бракованной партии.

— Лионский шелк, говорите? — спокойно уточнила она, присаживаясь на край стула. — Позвольте взглянуть поближе.

Не дожидаясь разрешения, она потянулась к шкатулке на бюро, достала оттуда тяжелую латунную линейку Шарля и его круглую медицинскую лупу в роговой оправе. Лёрё чуть приподнял брови, но улыбки не снял — решил, что барыня забавляется.

Дарья приложила линейку к кромке тафты цвета утренней зари, навела лупу и принялась методично, вслух, отсчитывать нити на квадратный сантиметр.

— Раз, два, три… двенадцать… двадцать восемь. Понятно. — Она отложила лупу, взяла край отреза двумя пальцами и слегка потянула по утку. Ткань издала сухой, предательский хруст. — Господин Лёрё, это не лионский шелк. Это полушелковая саржа с добавлением крученого хлопка, выработанная, скорее всего, на мануфактурах под Руаном. Плотность плетения ниже стандарта на треть, а краситель — дешевый анилиновый суррогат, который выгорит на солнце через две недели. За такое выдавать цену первого сорта — это уже не коммерция, а прямой обман потребителя.

Улыбка сползла с лица торговца, словно масло с горячей сковороды. Его хорьковые серые глаза сузились, длинный ястребиный нос хищно дернулся.

— Мадам шутит, — произнес он уже без прежнего елея, хотя голос по-прежнему стелился мягко, как кошачья лапа с выпущенными когтями. — Впрочем, я понимаю: доходы скромного лекаря в Тосте не всегда позволяют платить наличными. Но зачем же отказывать себе в радостях? Запишем на счет. Я человек добрый, могу и с векселем вашего супруга подсобить — перекупить у руанского поверенного, дать отсрочку на полгода… Всего-то и нужно, что ваша маленькая подпись вот здесь, внизу.

Дарья откинулась на спинку стула и посмотрела на него с искренним, почти академическим любопытством. Вот она, классика жанра: кредитная игла, замаскированная под заботу о женском гардеробе.

— Так, фиксируем проблему, — проговорила она ровным, лекторским тоном. — Вы предлагаете мне принять на себя поручительство по чужому долгосрочному обязательству в обмен на товар ненадлежащего качества. Напомню вам, любезный, статью двести семнадцатую Гражданского кодекса: замужняя женщина без письменного согласия супруга не вправе обременять имущество новыми закладными. А согласно базовой логике и уставу торговой гильдии Руана, завышение цены более чем на пятьдесят процентов при рассрочке влечет аннулирование сделки и штраф в пользу казны. Мне позвать клерка из мэрии, чтобы мы вместе перемерили ваши отрезы, или вы сами свернете лавочку?

Лёрё замер. На его гладком лбу выступила испарина. Он явно не ожидал услышать из уст молодой провинциалки ни статей кодекса, ни калькуляции торговой наценки. — Мадам… весьма осведомлена в юриспруденции, — процедил он сквозь зубы, поспешно сгребая со стола тафту и фланель в свой сафьяновый баул. — Прошу простить за беспокойство. Желаю вам… здравия.

Он отвесил короткий, деревянный поклон и направился к выходу. Но уже в прихожей, натягивая шляпу, вдруг остановился и прищурился на стену у зеркала, где на булавке все еще висел старый, выцветший эскиз бального платья, нарисованный прежней Эммой. На секунду в его глазах мелькнул острый, цепкий расчет, после чего входная дверь глухо захлопнулась.

Дарья выдохнула, подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Первый раунд остался за ней. Но она прекрасно понимала: этот человек не отступит. И чтобы победить его окончательно, нужно не просто обороняться в глухом Тосте — нужно самой выйти на рынок.

* * *

Вечером в столовой было непривычно тихо и тепло. В очаге весело потрескивали березовые поленья, на столе дымился густой луковый суп с гренками, а рядом с тарелкой Шарля лежала аккуратная стопка золотых монет — гонорар из поместья маркиза, пересчитанный и разложенный Дарьей по номиналу.

Шарль сидел за столом в расстегнутом коричневом сюртуке, с блаженной, слегка растерянной улыбкой на круглом лице. После удачной операции у маркиза он словно вырос на пару дюймов, но стоило Дарье положить перед ним раскрытую синюю конторскую тетрадь, как его широкие плечи тут же по привычке опустились.

— Взгляни сюда, Шарль, — сказала Дарья, пододвигая свечу ближе к страницам, разлинованным четкими столбцами и кривыми линиями. — Я свела твою практику в Тосте за последние два года. Видишь эту линию? Она ползет вниз, как температура в ноябре. В округе триста дворов, половина — бедняки, которые платят раз в год яблоками, а вторая половина при малейшей колике вызывает доктора из Руана, потому что у тебя нет ни аптеки под боком, ни нормальной дороги.

Шарль нервно потер переносицу, глядя на чернильные графики так, словно перед ним лежала схема устройства парового котла.

— Право слово, Эмма… Ну куда же нам ехать? — пробормотал он, вжимая голову в плечи. — Матушка на прошлой неделе писала: «Сиди в Тосте, Шарль, не дергайся, здесь хоть крыша над головой да мэр тебя знает». А на новом месте кто я? Чужак. Там меня, пожалуй, и на порог не пустят…

Дарья внимательно посмотрела на мужа. В его голосе звучала не лень, а застарелая, въевшаяся в кости неуверенность человека, которому с детства твердили, что его потолок — это вскрывать нарывы свинопасам. Включать сейчас командирский тон было бесполезно — он просто закроется в раковину. Нужна педагогика. Классическое позитивное подкрепление.

— Шарль, посмотри на меня, — мягко произнесла она, накрыв его широкую, пахнущую травяным мылом ладонь своей рукой. — Вспомни сегодняшнюю ночь. Когда маркиз истекал кровью, а его домашний лекарь бегал по комнате и заламывал руки — кто остановил кровотечение? Кто наложил такой ровный узловой шов, что даже руанский консультант утром прислал записку с похвалой?

Шарль моргнул. На его щеках проступил густой, почти юношеский румянец.

— Ну… я просто вспомнил лекции профессора Дюпюитрена, — тихо ответил он, но спина его незаметно выпрямилась. — Там главное было не задеть бедренную ветвь…

— Именно. Ты первоклассный практик, Шарль. И зарывать такой талант в грязи Тоста — экономическое преступление. — Дарья перевернула страницу тетради. — Я наводила справки у кучера из поместья. В двадцати милях отсюда лежит Ионвиль-л’Аббеи. Крупное торговое местечко, ярмарки каждую неделю, тракт на Руан, богатые фермеры. Там есть аптекарь по фамилии Оме — болтун и химик-самоучка, но ни одного дипломированного врача с лицензией. Люди вынуждены ездить за рецептами за три лье!

Шарль задумался. Он перевел взгляд с синей тетради на золотые монеты, затем на спокойное, уверенное лицо жены. В его карих глазах впервые за весь вечер зажегся тихий, упрямый огонек.

— А ведь правда… — медленно проговорил он. — Аптека под рукой — это великое дело. Не нужно самому толочь порошки по ночам… Но ведь переезд стоит денег, Эмма.

— У нас есть пять наполеондоров маркиза. Этого хватит на первый взнос за дом и перевозку вещей, — твердо сказала Дарья, протягивая ему гусиное перо и чистый лист гербовой бумаги. — Дышим глубже, работаем по плану. Подписывай прошение в префектуру о переводе медицинской практики.

Шарль взял перо. Пальцы его чуть дрогнули, но через секунду он решительно обмакнул кончик в чернильницу и крупно, без единой кляксы, вывел свою фамилию.

* * *


Ровно через неделю, на сером предрассветном дворе в Тосте, пахло мокрым сеном, конским навозом и свежей побелкой. Старый скрипучий дилижанс, нанятый за три серебряных франка, стоял у крыльца, а рядом возвышалась внушительная баррикада из сундуков, узлов и тяжелых дубовых ящиков с медицинскими склянками и книгами.

Возница — коренастый нормандский детина с багровым носом и перекошенным набок левым плечом — обошел ящики вокруг, смачно сплюнул на гравий и упер здоровую руку в бок.

— Нет, господин доктор, так не пойдет, — хрипло заявил он, дернув подбородком. — Рессоры сядут на первой же колдобине. За такой перевес накидывайте еще десять франков, иначе я даже вожжи в руки не возьму.

bannerbanner