Хрупкий лёд

Я ничего не ответила. Повернулась и почти побежала обратно к крыльцу, чувствуя, как мне в спину смотрят несколько пар равнодушных глаз в черных штормовках. И одна стеклянная, мертвая линза новой камеры, которая уже транслировала мое бледное лицо куда-то в недра Сити, на экраны мониторов СБ.

Внутри дома теплый воздух, пахнущий лавандовым парфюмом мамы и свежезаваренным чаем, не принес облегчения. Наоборот, панорамные окна гостиной теперь казались мне огромными, прозрачными стенами вольера. Я поднялась на второй этаж, задернула тяжелые блэкаут-шторы в спальне, погружая комнату в искусственную, душную темноту, и опустилась на край кровати.

Телефон со сколотым углом лежал на тумбочке, безмолвный и опасный, как неразорвавшаяся граната. Моё расследование в отношении Олега Петровича, маминого идеального преподавателя, рубилось на корню. Как я смогу проверить его связи, выехать в город или встретиться со старыми контактами из редакции, если теперь каждый мой шаг контролируется «по первому классу защиты»? Денис запер меня в идеальной, глухой шкатулке. Он выстроил вокруг меня золотые стены, через которые не должен был проникнуть ни один звук из внешнего мира.

Вечер опустился на поселок серой, промозглой хворью. Туман сгустился настолько, что сосны за окном превратились в размытые, призрачные силуэты.

Шорох шин его тяжелого внедорожника я услышала в седьмом часу вечера. Обычно этот звук вызывал у меня облегчение, но сегодня внутри всё натянулось, как гитарная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Тяжелая дубовая дверь прихожей открылась, и в дом вошел Денис.

От него веяло холодом, сыростью и тем специфическим, удушливым запахом больших денег и чужой ярости, который всегда приносили с собой мужчины семейства Соболевых после тяжелых раундов в Сити. Он был взвинчен до предела. Черное пальто распахнуто, галстук ослаблен, верхняя пуговица дорогой рубашки сорвана. На его лице, обычно безупречно спокойном и ироничном, сейчас залегли глубокие, темные тени. Жесткая линия челюсти была сведена так сильно, что на скулах отчетливо перекатывались желваки. Судя по всему, раздел старых активов Виктора — тех самых грязных, кровавых кусков империи, которые отец оставил после себя, — шел через войну. И Денис эту войну вел на уничтожение.

Он не успел даже сбросить пальто, когда я шагнула из темноты коридора прямо к нему, перекрывая проход в гостиную.

— Зачем эти камеры, Денис? — мой голос сорвался на звенящий, вибрирующий от долгого ожидания протест. — Зачем этот цирк на заборе? Зачем твои люди смотрят в окна моей спальни?!

Денис замер. Его темные, почти черные в полумраке прихожей глаза медленно поднялись на меня. В них не было привычной теплоты, не было того нежного, ласкового света, которым он окружил меня после родов. Там клубилась глухая, тяжелая гроза. Старая, яростная одержимость, которую я так надеялась похоронить весной, снова подняла голову из самых темных глубин его души.

— Майя, не сейчас, — его голос был тихим, хриплым от усталости и слишком низким. — Я не настроен на сцены. Иди в спальню.

— Нет, сейчас! — я сделала шаг вперед, сжимая кулаки. Обида, страх и удушье, копившиеся во мне весь день, прорвались наружу неуправляемым потоком. — Я не твоя вещь, Денис! Я не твоя собственность, которую можно обнести колючей проволокой и запереть под замок! Твоя служба безопасности называет моего ребенка «плодом» и диктует мне, когда выходить на улицу! Ты превращаешь этот дом в тюрьму! Ты становишься точно таким же, как твой отец!

Последние слова стали роковой ошибкой.

Лицо Дениса исказилось. В одно мгновение он преодолел разделяющее нас расстояние. Я даже не успела охнуть, как его тяжелая, горячая ладонь перехватила мои запястья, сжимая их вместе с такой силой, что пальцы мгновенно онемели. Это было не больно — он ювелирно дозировал физическое давление, помня о моей беременности, — но эта демонстрация абсолютной, подавляющей мужской силы не оставляла шансов на сопротивление.

Одним жестким, слитным движением он впечатал меня спиной в холодную, крашеную стену прихожей.

Я оказалась зажата между его массивным, тяжело дышащим телом и твердой поверхностью. Его лицо находилось в паре сантиметров от моего, так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его кожи, и мятный, горький привкус его дыхания. От его темной, давящей ауры кружилась голова. Жесткая ткань его дорогого шерстяного пальто грубо прошлась по шелку моего домашнего платья.

— Никогда, — прорычал он прямо мне в губы, и его пальцы на моих запястьях сжались чуть сильнее, фиксируя меня у стены. — Слышишь меня, Майя? Никогда больше не смей сравнивать меня с Виктором.

— Тогда отпусти меня… — прошептала я, пытаясь дернуться, но его тело, плотное как скала, заблокировало малейшее движение. — Отпусти, ты делаешь мне больно…

— Я не делаю тебе больно, — отрезал он, и его взгляд на секунду скользнул по моему округлившемуся животу, после чего снова вернулся к моим глазам, выжигая в них остатки сопротивления. — Я удерживаю тебя от глупостей. Ты думаешь, это моя прихоть? Думаешь, мне нравится тратить миллионы на новые протоколы СБ и бригады со специальным допуском?

— Так объясни мне! — выкрикнула я ему в лицо, чувствуя, как по щеке ползет горячая, злая слеза. — Объясни, почему я должна жить как в карцере!

Денис приблизил свое лицо еще ближе, так что его лоб почти коснулся моего. Его дыхание было рваным, тяжелым, грудная клетка ходила ходуном, прижимаясь к моей груди через слои одежды. В этом физическом контакте было столько же яростной страсти, сколько и пугающего контроля. Он был одержим мной, одержим безопасностью этого ребенка, и эта одержимость стирала все цивилизованные грани.

— Потому что ты ни черта не понимаешь, Майя, — выдохнул он, и в его хриплом голосе впервые прорезалась глухая, страшная усталость. — Ты не знаешь, что происходит снаружи. Ты не видишь, какие крысы сейчас лезут из старых отцовских нор. Ты будешь сидеть за этими стенами, Майя. Будешь сидеть под каждой камерой, которую я прикажу поставить. Если понадобится — я заколочу эти окна и буду сам носить тебе еду. Ты будешь сидеть здесь, потому что за этими стенами — ад. И я скорее сам сдохну, чем позволю тебе и моему сыну в него вернуться. Тебе всё ясно?

Я смотрела в его потемневшие, безумные от напряжения глаза и понимала: спорить бесполезно. В этом состоянии Денис Соболев не воспринимал логику. Он превратился в хищника, который забился в угол своей пещеры и скалился на любой шорох, готовый перегрызть горло каждому, кто приблизится к его самке. Его «защита» была абсолютной, удушающей и не предполагала компромиссов.

Он ждал моего ответа, по-прежнему удерживая мои руки над моей головой, прижатыми к стене. Его тело давило на мое, заставляя чувствовать каждый изгиб его жестких мышц, каждую пуговицу его пальто.

— Да, — едва слышно выдохнула я, прекращая борьбу. — Мне всё ясно, Денис.

Только после этого его пальцы медленно, словно нехотя, разжались.

Денис резко отступил на шаг, словно испугавшись собственной вспышки. Он тяжело взглянул на меня напоследок, развернулся и быстрыми, рубящими шагами направился в глубину коридора. Секундой позже в самом конце галереи глухо, с коротким щелчком замка закрылась тяжелая дверь его рабочего кабинета.

Я осталась стоять у стены в полумраке прихожей.

Спина сквозь тонкую ткань домашнего платья отчетливо чувствовала холод штукатурки. Запястья горели от его недавней хватки, на коже остались бледные, постепенно наливающиеся красным следы от его пальцев. Мое сердце колотилось где-то в районе горла, а внизу живота все еще сохранялся этот тревожный, тянущий узел.

Я медленно опустила руки и посмотрела на свои ладони. Они дрожали.

Воспоминания о нашей весенней беседе — о том тихом, благословенном вечере, когда сосны за окном казались дружелюбными, а Денис говорил, что его броня треснула, — вспыхнули в памяти издевательской насмешкой.

«Я не стал другим. Я просто перестал притворяться… Броня треснула», — говорил он тогда, утыкаясь носом в мое плечо.

Какая глупость. Какая наивная, слепая вера с моей стороны.

Я подняла глаза к высокому потолку прихожей, где в самом углу уже подмигивал крошечный зеленый светодиод свежесмонтированного датчика объема.

Его броня не треснула. Он не избавился от нее, не уничтожил свой токсичный, соболевский кокон контроля. Денис просто перестроил его. Он расширил масштабы своей цитадели, превратил свои внутренние шрамы в реальные, осязаемые золотые стены из титана, бетона и вооруженной охраны. И запер внутри этой брони меня.

Кольцо сжалось. Теперь я была изолирована от мира в его безупречной крепости, один на один со своей тайной, шантажом Виктора и нарастающим безумием мужчины, которого я, несмотря ни на что, продолжала любить.

************

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной и с героями «Хрупкого льда». Мне очень важно знать, как вам эта глава — какие эмоции отозвались, где было напряжённо, а где, может быть, хотелось сказать героям что-то своё.

Если у вас будет пара минут и желание — напишите пару строк в комментариях под этой главой. Для меня каждый ваш отклик — как маленький компас, который помогает писать дальше.

А полный отзыв на книгу, если захочется его оставить, лучше приберечь до финала.

С теплом, ваша Вера Вольф

Глава 4. Вспышка из прошлого

Глубокая ночь пропитала спальню глухим, осязаемым одиночеством. Плотные шторы, задернутые еще с вечера, глушили уличный шум, превращая спальню в склеп. Никаких звуков извне — ни шороха подмосковных сосен, ни гула далекого шоссе. Только мертвый полумрак и еле слышный, свистящий гул приточно-вытяжной вентиляции холдинга, нагоняющей морозный воздух. Воздух казался разреженным, как в барокамере. Я лежала на самом краю огромной кровати, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом, шершавая ткань которого колола подбородок. Я считала серые тени на потолке, косясь на тусклую полоску света под дверью коридора. Ладони были влажными. В ушах все еще звенел его вечерний, соболевский тон — этот ровный, безжалостный голос, от которого волоски на теле вставали дыбом. И багровый след на запястье, где серебряная ласточка врезалась в кожу, зудел и горел.

Часы на тумбочке беззвучно отсчитали половину третьего, когда полоска света под дверью исчезла.

Дверь приоткрылась без единого звука — петли в этом доме были смазаны идеально. В темноту комнаты скользнула высокая, массивная тень. Я замерла, вцепившись пальцами в край простыни так, что заболели суставы. Ложное чувство безопасности, которое я так бережно выстраивала, осыпалось сухой штукатуркой.

Денис не включал свет. Он двигался в полумраке уверенно, на ощупь, но его шаги были непривычно тяжелыми. С глухим стуком на ковер упали туфли. Затем послышался резкий, рвущий шелест снимаемой рубашки, сухой треск оторвавшейся пуговицы, отлетевшей куда-то в угол. Кровать ощутимо просела под его весом — он сел на самый край, спиной ко мне, и замер, опустив голову на ладони. На его широких плечах тускло блеснул шрам — след старого наезда отцовских конкурентов.

В тишине спальни его дыхание звучало рвано, с прерывистыми, тяжелыми выдохами. От него пахло табаком, коньячной горечью и тем самым ледяным штормом, который он принес вечером из Сити после очередного раунда войны за наследство Виктора Соболева. Это было его безмолвное раскаяние. Он никогда не умел просить прощения словами — гордость и сломанная отцовским воспитанием психика не позволяли ему произнести простые «извини меня». Вместо этого он приносил свое разбитое, измотанное до предела эго и без остатка вымещал его на мне.

Он медленно повернулся и лег на постель. Одеяло взметнулось, и в следующую секунду меня обдало его сильным, обжигающим теплом. От него шёл жар, как от раскаленной печи.

Денис придвинулся вплотную, уничтожая любое расстояние между нами. Его большая, жесткая ладонь, покрытая мозолями от спортивных тренажеров, легла мне на талию, властно сминая ткань ночной сорочки. Он уткнулся лицом в мое обнаженное плечо, шумно, судорожно втягивая в себя запах моих волос. Его кожа была горячей, почти лихорадочной. Колючая щетина обожгла шею.

— Майя — едва слышный, хриплый выдох сорвался с его губ и разбился о мою кожу.

Его поцелуи были мягкими, непривычно трепетными. Он медленно двигался губами от основания шеи к плечу, словно собирал обратно то, что сам же разрушил несколько часов назад у стены в прихожей. Его руки скользнули ниже, обнимая мой живот. Ладонь Дениса замерла, согревая меня. В горле пересохло, дыхание перехватило.

Тонкий серебряный браслет тихо звякнул, когда я рефлекторно попыталась убрать руку, и этот звук подействовал на Дениса как детонатор. Его пальцы рванули шелк сорочки вниз, тонкие бретельки с треском лопнули. Он перевернул меня на спину, нависая сверху всей своей массивной, подавляющей фигурой. В полумраке я видела лишь хищный блеск его потемневших глаз.

— Денис — хриплый стон вырвался против воли, я попыталась упереться ладонями в его жесткую грудь, чувствуя под пальцами бешеное, неровное сердцебиение. Но серебряный браслет с ласточкой снова оказался зажат его пальцами. Он переплел свои пальцы с моими, вжимая мои руки в подушку над головой. Боль обожгла нервные окончания, смешиваясь с острым, мучительным возбуждением.

Он не отвечал. Его губы накрыли мои в жестком, требовательном поцелуе, пахнущем алкоголем и табачным дымом. Он вжимался в мои губы, ломая любое сопротивление, выбивая воздух из легких. В его движениях была дикая, первобытная жадность — он брал свое, выжигая из головы мысли о камерах за окном, о его безумном контроле, о моих страхах.

Это была наша старая, токсичная магия. Наша личная территория зверя, где физическая близость становилась единственным доступным языком. Денис любил меня на грани фола, ломая мои границы. Его тело двигалось ритмично, мощно, затапливая мой разум волнами чистого удовольствия. Живот отозвался легкой, горячей пульсацией. Денис перенес весь свой вес на локти, оберегая меня, но не замедляя этот сумасшедший, изматывающий темп. В глазах темнело.

Я выгнулась навстречу его толчкам, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи. Слезы сами покатились из глаз, горячие и горькие, затекая в уши. Это был катарсис, замешанный на удушающем страхе. В самый пик, когда комната вокруг начала кружиться, а судорога стянула низ живота, выламывая поясницу, Денис резко остановился.

Он замер внутри меня, тяжело и страшно дыша. Его лицо опустилось к самому моему уху, его мокрый от пота лоб прижался к моему виску. Его голос прозвучал тихим, вибрирующим от глухой ярости полтоном:

— Если ты от меня что-то скроешь — его пальцы до боли сжали мои запястья, заставляя звенья браслета с ласточкой снова впиться в кожу. — Если ты оставишь меня во тьме, Майя я сожгу этот мир. Слышишь? Сожгу все дотла. Не смей мне врать. Никогда не смей мне врать.

Я всхлипывала под ним, содрогаясь всем телом от уходящих волн наслаждения и леденящего, парализующего ужаса. Я кусала губы, чтобы не закричать, потому что прямо сейчас, растворяясь в его объятиях и чувствуя его бешеное сердцебиение, я уже врала ему. Я утаивала от него правду об Олеге Петровиче. Я вела свою игру за его спиной, в его собственной золотой клетке.

Утреннее солнце пробивалось сквозь щели плотных штор тонкими, пыльными иглами. Денис уехал рано, около шести. Я слышала сквозь чуткий сон, как внизу тихо шуршали шины его внедорожника, увозящего хозяина холдинга обратно в Сити — на его бесконечную войну за отцовское наследство. Он ушел, оставив после себя измятые простыни, стойкий запах табака и тяжелое ментальное похмелье.

Я поднялась с кровати только в десятом часу, чувствуя во всем теле тяжелую, свинцовую слабость. Нижняя часть живота неприятно ныла после ночи, а на запястьях отчетливо проступали багровые полосы — следы от серебряного браслета и тяжелых пальцев Дениса. Маленькая металлическая ласточка оставила на коже четкий, темный полумесяц. Кожа вокруг него припухла.

Превозмогая головокружение, я накинула халат и спустилась на цыпочках в гостиную. Из кухни тянуло приторно-сладким запахом ванильных блинчиков — мама возилась у плиты, оттуда доносился мирный звон посуды. Она была полностью уверена, что мы с Денисом живем в идеальной сказке. Она готовила завтрак, напевая что-то себе под нос, радовалась тому, что ее дочь наконец-то «пристроена» за надежной мужской спиной. Я остановилась на ступеньках, до боли сжав деревянные перила. Ей нельзя было знать, что эта спина в любой момент может развернуться и придавить нас своей тяжестью.

Мне нужна была правда. И нужна была немедленно.

Я вернулась в спальню, заперла дверь на защелку и полезла на самую верхнюю полку гардеробной. Там, под слоем старых, пахнущих лавандой шерстяных свитеров, лежал мой старый, потрепанный ноутбук со сколотым углом корпуса — свидетель моей прошлой, независимой жизни до того, как Соболевы переехали меня своим миллиардным катком. На нем все еще оставались следы старых наклеек пресс-служб и царапины от репортажных поездок. Пластик корпуса был холодным и шершавым.

Включать домашний Wi-Fi было нельзя. Я слишком хорошо знала Дениса: после вчерашней модернизации вся домашняя сеть гарантированно шла через серверы его службы безопасности в Сити с автоматическим зеркалированием трафика. Любой поисковый запрос об Олеге Петровиче — ландшафтном дизайнере, который так внезапно появился в нашем доме, — мгновенно зажег бы красную лампочку на пульте у старшего смены со шрамом. Денис узнал бы обо всем через три минуты.

Вытащив из потайного кармана сумки старую сим-карту, оформленную на несуществующего человека — мой рабочий расходник из бытности журналистом криминальной хроники, я вставила ее в древний USB-модем. Модем тупо моргал зеленым диодом, пытаясь поймать сигнал сквозь толстые кирпичные стены соболевского особняка. Наконец экран ноутбука моргнул, разгоняя темноту комнаты серым, холодным светом.

Пальцы мелко дрожали, когда я открывала старый, наполовину забытый мессенджер, которым мы пользовались в редакции газеты для передачи анонимных сливов. Мне нужен был Кирилл. Мой бывший коллега, который до сих пор сидел на сливах из налоговой, баз данных МВД и закрытых реестров, подрабатывая частным сыском для крупных изданий. Если кто-то и мог раскопать подноготную ландшафтной фирмы Олега Петровича без шума, то только он.

Майя: «Кир, привет. Это Майя. Мне нужна услуга. Срочно и максимально тихо. Нужно пробить ландшафтную фирму "Грин Скейп". И ее номинального руководителя — Олега Петровича. Посмотри учредителей, движение по счетам за последние три месяца и реальных бенефициаров. Пожалуйста. Это вопрос жизни. Не пиши на этот номер, только в этот чат».

Ответ пришел через долгие, невыносимые пятнадцать минут. Каждая секунда тянулась как часовая пытка под соболевскими камерами. Я кусала ногти, глядя на крутящийся значок загрузки.

Кирилл: «Майка? Ты жива вообще? Из Сити такие слухи про твоего благоверного ходят, что мы тут ставки ставим, когда он окончательно сожрет конкурентов. Ладно, не отвечай. Дай мне пару часов. По старой памяти сделаю, базы как раз обновились. Но с тебя должок — эксклюзивное интервью, когда решишь подать на развод».

Я закрыла ноутбук и убрала его обратно в тайник под ворох шерстяных вещей. Время потянулось как густой, липкий деготь. Я ходила по комнате из угла в угол, то и дело потирая горящие запястья. Серебряная ласточка казалась теперь не символом свободы, а маленьким, изящным клеймом, которое напоминало: из этой империи нет выхода. Даже если ты спишь в их постели.

Звонок раздался ровно через два часа. Старый телефон, подключенный к «левой» сим-карте, завибрировал на кровати, заставив меня вздрогнуть так, словно под ногами взорвалась петарда.

Я схватила трубку, прижимая ее к уху так сильно, что пластик хрустнул под пальцами. На лбу выступили мелкие капли пота.

— Кир? Да. Я слушаю. Говори быстро.

В динамике раздалось тяжелое, прерывистое дыхание. На заднем плане шумел столичный трафик, кто-то яростно сигналил. Когда Кирилл заговорил, его обычно циничный, уверенный голос газетного волка заметно дрожал, срываясь на испуганный шепот:

— Майя Ты вообще понимаешь, куда ты залезла? Ты в своем уме?! Твой этот Олег Петрович — ходячий труп, если об этом узнают в службе безопасности холдинга. Зачем ты туда лезешь?

— Что там, Кир? Не тяни, умоляю, — холодный пот потек между лопатками.

— Эта твоя ландшафтная фирма «Грин Скейп» — глухая, стопроцентная пустышка! — почти выкрикнул Кирилл в трубку, тут же понизив голос до шипения. — Она была зарегистрирована три месяца назад через цепочку оффшоров на Кипре и в Белизе. Номиналы — подставные греки, которые даже не знают, где находится Москва. Но я поднял транзакции первого уровня через свои каналы в Центробанке. Знаешь, чьи структуры залили туда первоначальный капитал? Кто реальный хозяин всех счетов и денег?

Я не могла вымолвить ни слова. Горло перекрыл глухой, железный спазм. Перед глазами поплыли темные пятна, колени подогнулись, и я осела на край кровати.

— Структуры твоего свекра, Виктора Соболева! — выдохнул Кирилл, смывая последние остатки покоя. — Старые, законсервированные фонды «Империи», к которым у Дениса, похоже, даже нет прямого доступа. Старик выстроил эту схему задолго до всего. Они используют эту контору для вывода средств и Майя, там в назначении платежей зашифрованы закрытые субподряды на техническое обеспечение. Твой Олег — не просто преподаватель или дизайнер. Его наняли люди Виктора. И они используют эту фирму, чтобы вести слежку за вашим домом изнутри. Они мониторят каждый шаг Дениса и твой. Сворачивай удочки, Майя. Беги оттуда. Если Денис узнает, кто топчется у него под носом, он устроит тут вторую Чечню.

Вдруг в тишине спальни раздался отчетливый, металлический звук. Ровный, леденящий душу щелчок.

Массивная латунная ручка моей двери медленно, нажимаемая чьей-то рукой снаружи, начала опускаться вниз. Дверь на секунду натянулась на защелке, а затем ручка замерла в крайнем нижнем положении. Спрятать телефон я уже не успевала. Воздух застрял в груди.

Глава 5. Вкус собственничества

Пластиковый корпус дешевой «нокии», купленной в вокзальном ларьке, лип к ладони. Экран тускло отсвечивал синевой, окрашивая пальцы в мертвенный оттенок. Корпус телефона скользнул в глубокий карман кардигана, а крышка ноутбука захлопнулась с резким пластиковым щелчком ровно в секунду, когда дубовая дверь подалась внутрь.

— Майя, ты не спишь? — на пороге стояла мама.

В руках она адержала стакан с апельсиновым соком. На губах блуждала та самая мягкая, отсутствующая улыбка, которая появлялась у нее каждый раз, когда речь заходила об Олеге. О человеке, который собирал информацию о каждом нашем шаге для выжившего из ума старшего Соболева.

Во рту мгновенно появился кислый металлический привкус.

— Не сплю, мам. Заходи, — я сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы голос не сорвался на сип.

— Принесла тебе сок, надо пить, пока свежий. Совсем бледная, этот токсикоз из тебя все силы вытянет, — она опустила стакан на тумбочку, по комнате пополз резкий цитрусовый запах, смешавшийся с ароматом старого лака. Мама присела на край кровати, разглаживая светлую ткань юбки. С ее лица словно стерли серую вуаль прошлых лет. Ирина выглядела помолодевшей, ожившей — и пугающе беззащитной в этой своей новой, слепой вере в людей. — Нужно больше лежать. Скоро родится малыш, Денис только о сыне и говорит, ждет наследника...

— Мам, — я перебила ее, не выдержав этого ровного, благополучного тона. Горло сдавило. — Нам нужно поговорить.

Мама моргнула. Улыбка мгновенно сползла с ее лица, обнажив старые, глубокие морщины у губ. Годы нищеты и ожидания удара в доме Виктора въелись в нее слишком глубоко — она сразу подобралась, зажав плечи.

— Что опять случилось? С Денисом повздорили? Майя, нельзя постоянно гнуть свою линию, он мужчина, он вытащил нас из той ямы, оберегает...

— Денис здесь ни при чем, — я подалась вперед, переходя на глухой, свистящий шепот, и сжала ее запястье. Пальцы были ледяными. — Дело в Олеге.