Свет сквозь щели

С тобой, но без тебя. Навсегда».

Он откладывает тетрадку в сторону. Вздыхает.

«Как мне тут после такого работать? Слава богу, сейчас задач нет. И опять – про нас. Господи, кто эта женщина? Неужели правда наш ангел? Сколько мы с Женькой были на грани разрыва. А я вчера хотел наконец извиниться перед ней нормально. Да и она, видимо, прочла это и тоже что-то хотела сказать. Но мы не смогли вчера. Может быть, пора».

Он идёт на кухню. Она продолжает готовить. Руки дрожат. Почему так сильно?

– Жень?

Она оборачивается. Очень бледная. Что с ней?

– Да, что?

И дышит тяжело. Коротко, поверхностно, будто боится глубоко вдохнуть.

– Жень… Что такое?

– Что именно?

– Что с тобой? Я вижу, что тебе нехорошо.

– Всё нормально, – отвечает она. – Я просто не выспалась.

Он подходит. Замечает, что она держится одной рукой за стол, как будто ей трудно стоять.

– Жень… Тебе плохо? Почему ты мне ничего не говоришь?

– Говорю же, нормально, – раздражается она. – Я устала просто. Как тут можно не устать?

Он молчит. Вспоминает их разговор. Врач. Алена. Курс инъекций – две недели. Тогда ему было не до этого, он сам был укушен шершнем. Сейчас след ещё остался, но без последствий. Но теперь… она. Дрожащие руки. Бледность. Дыхание. Пазл складывается.

– Звездочка моя, – говорит он тихо. – Ты те уколы себе делать начала?

Она замирает. Ложка падает в кастрюлю с кашей.

– Откуда ты знаешь?

– Ты сама говорила. Забыла? Когда меня шершень укусил. Ну… начала?

– Нет пока.

– А почему?

– Потому что они очень болезненные. Я полгода назад уже делала. Еле вытерпела. Потом сидеть, не знаю сколько, не могла.

– Почему я об этом не знал?

– А почему я должна была об этом говорить?

– Серьёзно, Жень... Я твой муж вообще-то.

«И правда. Почему я не знал? Почему она всё время молчит, и я, если и знаю, то только о плохих анализах?»

– И что, ты вообще делать не собираешься?

– Нет, почему? Просто решиться начать не могу.

– Жень, ты обо мне подумала? Ладно, хрен со мной, о Саше. А если станет хуже?

– Не станет. Я всё контролирую, но…

– Что «но»? Ты чего ждёшь? Что станет хуже? Что в больнице окажешься? Что умрёшь? Что? Я знаю, какой у тебя гемоглобин, я видел бланк, где были онкомаркеры. Что ты ждёшь?

– Откуда ты это видел?

– Из сумки у тебя торчали листы.

– С онкомаркерами всё в норме.

– Слава богу. И что?

– Ты сейчас будешь меня ругать? – её голос дрожит. – За то, что мне страшно? За то, что больно? За то, что я заколебалась быть уже сильной? Что устала всё тащить сама?

Он молчит.

«Блин, что мне с этим делать? И пришёл я сюда не за этим. Но наступаю на те же грабли».

– Сигарету дай, – просит она.

– Ага. А по жопе тебе не дать?

– Отвали, – она отворачивается к плите. – Со своими шуточками.

Он молчит.

«Правда, сейчас это неуместно. Сейчас по максимуму надо быть деликатным. Блин, а я не умею. Как мне быть? Я не хочу, чтобы она боялась. Но и не хочу, чтобы она была больна».

– Жень, – кладёт руку ей на плечо. – Ну какие сигареты сейчас? Ты сама слышишь, как ты дышишь? Как я могу это дать тебе? И ругаю я тебя не за страх. А за то, что молчишь. Делаешь вид, что так и надо. Я должен догадаться? Но я не экстрасенс. Я понимаю, что тебе не хочется, что ты боишься. Но ведь ты сама даже не подпускаешь меня. Не даёшь помочь. И ничего не говоришь.

– А что ты хочешь, чтобы я сказала? «Никит, помоги, мне страшно?», «Подержи за руку, пока я себе не воткну в попу иглу». Чтоб ты смеялся? Ага, я вижу, уже ржёшь.

– Жень, ты дура?

– Да. Или как?

Он молчит.

«Блин, всё-таки задело. И извинения тогда не помогли. Значит, всё впереди. Каяться снова сейчас бессмысленно. Надо просто с этими уколами разобраться как-то».

– Жень, иди сюда. – Он раскрывает руки.

Она не сопротивляется. Он прижимает её к себе. Подбородком касается макушки.

– Я не засмеюсь. Я, если и усмехнулся сейчас, то только потому, что ты это смешно сказала. Но на самом деле – нет. Я сделаю всё, что ты скажешь. Подержу за руку, пока ты не воткнёшь себе эту чертову иглу. Ты знаешь, я тоже могу. Но ты же сама не разрешаешь.

Она молчит. Отворачивается, но не вырывается из объятий. Он тоже молчит. Просто держит.

– Жень, – тихо начинает он. – Давай уже сейчас сделаем этот укол.

Она вздрагивает. Оборачивается на него.

– Я сама.

– Как скажешь. Только давай сейчас, не оттягивай.

Она открывает ящик стола. Достаёт ампулы, шприц, салфетки.

– Выйди. Я сама, не хочу, чтобы ты смотрел.

– Ладно, как скажешь. Но я здесь, если что.

– Иди уже.

Он выходит. Садится перед ноутбуком. Но ему вообще не до задач. Закрывает глаза руками.

«Что происходит? Почему она так боится и не хочет, чтобы я был рядом. Я, конечно, догадываюсь. Только не знаю, сказать ли ей. Вдруг она ещё больше закроется. Сегодняшнее письмо. Детские травмы. Видимо, это. Но она не может сказать. Я помню, как она всю беременность тряслась перед врачами. А перед родами. И не боли боялась. А чего-то другого.

Да блин, у меня эти травмы тоже есть. Но я уже подростком был и мог хотя бы про себя послать всех куда подальше. Что потом и сделал. Даже не про себя.

А она… Неужели она стесняется? Бред, не может быть. Что, я её голой не видел? Но… в постели – это одно. А в момент боли и беспомощности – совсем другое.

А если не только это. Если я когда-то что-то не то сказал? Про шрамы после тех же родов? Про что-то ещё?»

Она держит ампулу и салфетку. Смотрит на шприц.

«Как же я устала. Я привыкла сама. Чтобы никто не видел. Ни в боли. Ни в слабости. Он вроде бы может. Но я не могу. Доверие – это риск. А риск – это снова боль».

Он сидит. Прислушивается. Тишина. Слышит щелчок. Её сдавленный вскрик. Всхлипывание. Звук бьющегося стекла. Он встаёт.

«Она не зовёт. Но я должен идти. Что бы ни было».

Он идёт на кухню. Медленно открывает дверь.

– Жень…

– Отстань от меня.

Он смотрит. В углу валяется разбитая ампула в луже лекарства. Она сидит на корточках и дует на указательный палец. С него капает кровь.

– Порезалась? Пока ампулу ломала?

– Да. А ты не видишь? – сквозь слёзы раздражённо отвечает она.

Он не отвечает. Берёт чистую салфетку со стола.

– Дай руку.

– Я сама.

– Дай.

Он берёт её ладонь. Аккуратно прижимает салфетку к порезу.

– Больно?

– Нет.

– Врёшь.

Она не отвечает. Слёзы текут без звука.

– Ты ведь сейчас не из-за пореза. Так?

Она кивает, но не смотрит на него.

– А из-за чего?

– Из-за того, что я не смогла. Из-за того, что я плачу. И я не хочу, чтобы ты это видел.

– А что случится, если я увижу?

Она задумывается. Молчит. Потом сглатывает.

– Ничего, – шепчет она. – Просто не хочу. Не хочу, чтобы ты видел меня не такой, какой я должна быть.

Он смотрит на её руку. На салфетку, пропитанную кровью. На разбитую ампулу и лужу лекарства.

«Блин, ну точно что-то издалека. Из давнего. Я должен как-то мягко. А я не умею. И как говорить, чтобы не ранить ещё больше?

Помню, когда-то в универе мне нужно было принимать экзамен по предмету, который я вообще не знал. И сказали: “Как-нибудь”. И я сообразил в начале поспрашивать отличников, чтобы самому разобраться. И вник. К концу экзамена был уже в теме. Но тут так не выйдет. Тут нельзя просто “вникнуть”».

– А какой я должен быть? – тихо спрашивает он.

– Никит… Ты о чём?

– А ты?

Она не отвечает. Он брызгает на руки антисептиком. Берёт новую ампулу, ломает её.

– Что ты делаешь? – хмурится она.

– То, что ты боишься и не хочешь делать одна.

– Нет, – вскрикивает она. – Я сама!

– Жень, – он на секунду замолкает, набирая раствор. – Я не буду тебя колоть насильно. Как ты это вообще себе представляешь? Я просто подготовлю. Если захочешь – сделаешь сама. Если нет – скажешь: «Сделай ты». И я сделаю. Без всяких «жоп», «поп», «не напрягай жопу», «терпи», «ты не маленькая», «мама расстроится, если ты плакать будешь» и прочего. Надо будет, буду делать и потом. И не буду тебе с утра перед вечерним уколом выносить мозг. Да, и рассказывать об этом тоже никому не буду.

Она замирает. Смотрит на шприц.

– Откуда ты это знаешь всё?

– Да потому что всё это испытал на своей пятой точке. – Он откладывает шприц на стол.

– Тебе тоже кто-то так говорил?

Он кивает.

«Тоже кто-то так говорил… Значит, я был прав. Значит, надо быть предельно нежным. Как я не умею».

– Мне лет шестнадцать было. Бронхит был острый. Врач уколы назначил. Я уж не знаю, насколько они были нужны на самом деле. Ну у меня тётка медсестра, ты же знаешь. Мать сама делать не умела. Ну и я тогда тоже. Вот тётка и делала. Ужас. Мало того, что больно. Да ещё со всеми этими словами. Интересно, она своим пациентам так же говорила? И ещё мать заходила в самый ответственный момент, хотя я её просил выходить. Либо тётка причитать и сюсюкать начинала наигранно: «Какой у нас мальчик храбрый, терпеливый». Хотя мне уже шестнадцать лет было. Да твою ж мать… А потом ещё маман с подругами обсуждала это по телефону, так чтоб я это слышал.

Она молчит. Смотрит на него широко открытыми глазами. В них – его боль.

Он смотрит на неё. Слегка кивает.

– Я угадал? Было так?

Она молчит, но кивает.

– Ты, наверное, ещё маленькая была?

Снова слёзы. Снова отворачивается от него.

– Никит, – выдавливает она из себя. – Я не… не…

– Девочка моя, – тихо говорит он. – Я не настаиваю. Ты не обязана рассказывать.

«Девочка моя… Блин, как это странно звучит. Когда я в последний раз так говорил? И говорил ли вообще? Но сейчас так нужно. Да так и есть. Не зря же я перед этим прочитал сегодня эту страницу в тетради. Надо говорить, пока слышит».

– Жень, – он кивает на шприц на столе. – Хочешь, я выйду?

– Нет, – отвечает она. – Сделай ты… Пожалуйста.

Он замирает. В этих словах всё: доверие, усталость и одновременно какая-то отчаянная сила.

– Хорошо, – тихо говорит он. – Что ты хочешь, чтобы я ещё сделал?

– Не знаю. Просто будь. Поцелуй меня в лоб. Обними. Я не знаю, что ещё…

Он крепко прижимает её к себе. Гладит по волосам, чувствуя мелкую дрожь. Не торопит. Целует в лоб. Долго.

«Как мне ещё её поддержать? Что мне сказать? Как мне не разрушить это доверие?»

– Жень, тебе страшно?

– Да.

– Ты мне доверяешь?

– Да.

– Хочешь, чтобы я что-то говорил? Или лучше молчать?

– Не знаю…

– Если будет очень больно, не сдерживайся. Плачь. Кричи. Я буду рядом. Я не обижу.

– Матом можно?

– Да, только не очень громко. Саша испугается.

Они молчат.

– Жень, ты готова?

– Нет, – вздыхает она. – Но делай.

– Повернись, пожалуйста.

Она сглатывает. Закрывает глаза. Потом медленно поворачивается к нему спиной. Каждое движение даётся с трудом.

Он берёт шприц и салфетку. Стучит пальцем по цилиндру, выпуская пузырьки.

«Блин, как же я сам боюсь. Можно я лучше ещё раз к шершням схожу? Пусть меня ещё какая-нибудь дрянь укусит. Только бы не было этих страданий. Моральных в первую очередь. Я не буду спрашивать, готова она или нет. Глупый вопрос, понятно, что она никогда не будет готова».

Он обрабатывает кожу салфеткой. Она замирает.

«Никит, я доверяю тебе. Боюсь, но доверяю», – его мысль или её безмолвный отклик? Неважно. Он чувствует.

Он быстро втыкает иглу и начинает медленно вводить лекарство. Видит, как она сжимает пальцы, слышит её напряжённое дыхание.

«Блин, что делать? Не спрашивать же – больно или нет? Тупой вопрос, понятно, что больно. Ну а как?»

– Маленькая моя… Я люблю тебя…

«Странные обстоятельства для таких слов. Лучше бы при других, конечно. Ну а чего стесняться? Это же правда. И в данный момент – единственная правда».

Она вздрагивает. Но не от боли. От его слов.

– Не надо, – шепчет. – Не сейчас.

Он вынимает иглу и прижимает салфетку. Она продолжает тяжело дышать. Он быстро закрывает иглу колпачком и откладывает пустой шприц в сторону.

– Почему? – спрашивает он. – Почему не сейчас? А когда? Ты ведь тоже читала ту страницу, ну ту после вчерашней молитвы. Она писала это бывшему мужу. А почему я не могу говорить то же, когда я рядом? Почему нужно этого бояться?

Она поворачивается к нему. Лицо мокрое от слёз.

– Потому, – тяжело говорит она, – что я это не сказала раньше. И даже сейчас не знаю, смогу ли ответить.

Он молчит. Смотрит на неё. Ждёт.

«Я понимаю, что это не отказ. И понятно, что она меня тоже любит. Просто долго молчала. Как и я. Хотя, немного обидно, конечно. Но ничего, не такое переживали».

– А я сказал не для того, чтобы ты ответила, – наконец начинает он. – Я сказал это, потому что ты должна это услышать.

– А раньше почему не говорил? Надо обязательно было уколов дождаться? Или письмо прочитать?

– Жень…

Он не знает, с чего начать. Он нёс в себе это долго.

– Давай я потом это объясню. А сейчас уже надо к Саше идти. Что-то у него там больно тихо. Даже подозрительно. И мне поработать нужно. И я так понимаю, каша подгорела.

– Я новую сварю.

– Хорошо.

Он выходит. Возвращается в гостиную.

«Блин, а так хотелось сказать… Но это так сложно – и объяснить, и произнести. Ладно, соберусь. Сформулирую. Не зря ж я хоть чуть-чуть, но препод».

В гостиной Саша. Стоит у ноутбука. Нажимает кнопки. У Никиты холод внутри.

«Блин… Нет… Только не это. Это ж мой проект, мой код. Мне за него премию обещали. А если он в базу ещё влез?»

Он бросается к ноутбуку.

– Саша! – кричит он.

Мальчик вздрагивает. Смотрит на отца широко открытыми глазами, но, как и прежде, пустым отсутствующим взглядом. Строки кода подчёркнуты красными волнистыми линиями. Конфиг исчез. И всплывающее окно мессенджера от руководителя: «Никита, с тобой всё в порядке? Что ты мне какую-то хрень шлёшь?»

Он резко хватает Сашу за плечи.

– Что ты сделал? – в гневе кричит он. – Я тебе говорил: нельзя трогать! Это не игрушка.

Саша пугается. Не кричит, не плачет. Просто замирает. Не понимает слов. Но чувствует: папа сердится, папа кричит. И он уже уходит внутрь. В свою оболочку. В комнату вбегает Женя.

– Никита, что здесь происходит?

– Он стёр код, над которым я работал. Но это полбеды. Ещё и файл один удалил. Этот файл – это деньги. Это его занятия. Это возможность отдохнуть. И ещё послание шефу написал. Меня шеф уроет, что ноут без присмотра оставляю.

– Никит, ты чего на него орёшь? – её голос дрожит, она делает шаг вперёд. – Он же не понимает. Он просто играл. Он их трогал ради прикосновений, ощущений, ради звуков.

– Ага, – кричит он с красным лицом. – Как кусаться – он понимает? Как волосы тебе выдирать – тоже? Как овец в ряд выставлять – понимает? А здесь нет. Говорил же: нельзя. Это не песочница, Жень. Это моя работа. Которую я ненавижу. Но это наши деньги.

Саша стоит. Не двигается. Он уже где-то далеко. В своём коконе. Где его не достанут папины крики. Где они – просто фоновый гул.

Он опускается на стул. Закрывает глаза руками. Внутри как будто всё разрушено. Всё, что только что возникло, доверие, нежность, то самое «Люблю», которое он наконец сказал… – всё рассыпалось и стало напрасным.

– Никит, для него это ничего, – продолжает она, пытаясь говорить спокойно. – Просто свет, просто возможность прикоснуться, просто щелчки. Ты хочешь, чтобы он тебя боялся?

Она присаживается на корточки напротив Саши. Снова пытается смотреть ему в глаза.

– Саша, – тихо и мягко говорит она. – Папа не злой. Папа тебя любит. Но это ноутбук. Он папин. Его трогать нельзя. Папа устал. Папа обиделся. Но он тебя любит. Пойдём собирать Маугли.

Берёт Сашу за руку и уводит в его комнату.

Он остаётся сидеть с закрытым руками лицом. В голове – снова то, что он вспоминал вчера. Как отец бьёт его по лицу без всякой вины с его стороны. А мать потом ещё извиняться заставляет. Жестоко. Бредово. И сейчас то же самое. Только вины нет и у Саши. Это он сам оставил ноутбук открытым и не заблокировал. Его оплошность полностью. И он выместил это сейчас на ребёнке, который не понимает, что такое «нельзя», что такое работа, что такое деньги. Который не может ответить, объяснить. Не может попросить прощения.

– Никит, – её голос из коридора.

«Господи, что же я теперь могу сказать?»

– Я не хотел... Я знаю, что он не виноват. Я просто…

Он замолкает. Голос дрогнул.

– Я просто устал. Я устал быть тем, кто всё держит. Я устал молчать, когда мне плохо. Я устал быть сильным. И вот сегодня, когда я наконец смог сказать, что люблю тебя, всё оказалось перечёркнуто. За пять минут лёгким движением пальцев.

Она подходит. Обнимает его сзади. Целует в макушку. Он берёт её руки в свои.

– Никита, – тихо говорит она. – Ничего не перечёркнуто. Ты просто мой. Ты гнездо шерневое разносил, нам всё обеспечиваешь, мои бзики прощаешь, курить разрешаешь, ну и не разрешаешь, не куришь при мне. Уколы делаешь. Всё тянешь. Любишь. И… я люблю тебя. Да, со всем этим адом.

Он замирает. В уголках глаз появляются слёзы. Немного. Но есть. Не от горечи, а от освобождения.

– Я… Я не хотел кричать на него. Я знаю, что он не понимает. И здесь, по сути, только моя вина. Я оставил ноутбук открытым. Это было неправильно. Но блин… когда я увидел эти красные подчёркивания, я сразу подумал о днях работы, которые пропали. И я снова теряю всё. И страх, и гнев – я же, по сути, на самого себя злился, выместил на нём. Помнишь, та женщина писала, что перенесла свою боль на мужа? Вот. А я сейчас – на ребенка. А это ещё хуже.

– Перестань. Ты не робот. Ты устаёшь. Тебя тоже можно понять. Я его успокоила, он пазлом снова занят. Может быть, как-то можно это восстановить? Ты слово какое-то говорил, что у вас где-то всё хранится?

Он не смотрит на неё. Глаза мокрые. Кивает.

– Жень, мне надо десять минут. Я отойду. Потом вернусь. Потом попробую восстановить файл. Ну начальнику попробую объяснить. Ну получу по шапке, конечно. Но думаю, не смертельно.

Пишет сообщение в чат шефу: «Лёх, извини, лоханулся. Оставил ноут открытым. Кот на клавиатуре потоптался. Больше не повторится».

«Блин, у нас нет кота. Ну и ладно, никто не знает об этом».

Он встаёт и идёт к двери. Она смотрит ему в спину.

«Я понимаю, зачем он уходит. Пусть идёт. Пусть побудет один. Ему нужно это сейчас. Пусть даже закурит. А я при нём – нет. Потом как-нибудь. Но блин, как же трудно.

Понятно, что он устал. Как и я. Мы оба не выдерживаем. И оба это знаем.

И хоть я сказала, что люблю его, но это было как бы между делом. А надо говорить. Говорить нормально. Пока слышит, пока дышит. Чтобы не было, как у неё. У этой женщины из тетрадки. Да и вообще – говорить. Не только “Люблю” и “Прости”. Не молчать.

Мне ещё не даёт покоя одна мысль с этой страницы. Про первого мужчину. Про первую близость. Никита не знает, но у меня ведь это тоже было страшно. Я такой боли даже в родах не испытывала. Мне и с этим тоже тяжело. Тело помнит. Хоть это было… страшно подумать, когда.

А сейчас ещё и постоянная боль из-за Саши. Другая боль и усталость. И я не знаю, как ему это рассказать. И надо ли? Не сделаю ли я этим только хуже? Но он обижается. Ладно, пусть он побудет один сейчас».

Он сидит на той же скамейке, где и она сидела и курила. Теперь зажигает сигарету сам. Глубоко затягивается. Потом глубоко выдыхает, словно хочет выпустить ещё что-то.

Ветер. Птицы. Песочница, в которой уже не осталось следов от спиралей и человечков, за ночь их смыл дождь. Он закрывает глаза и видит перед собой лицо Саши. Его широко открытые, пустые глаза.

«Я, наверное, такими же глазами смотрел на родителей, когда меня обвинили в том, что это я испортил ту чёртову сумку».

Он вспоминал это уже вчера. Крики отца, пощёчины. Мать с её бесконечным «Извинись». Его не слышали. Ему не верили. Его осудили.

«Да, Саша может не понимать слов. Но вдруг понимает смысл? И просто не может сказать? Вдруг он чувствует больше, чем мы представить можем? И если сейчас я испугал его серьёзно? Стал для него источником страха, а должен быть защитой…»

Он задыхается. Не от сигареты. Он понимает, что практически повторил то, что сделали с ним. Да, иначе. Да, не так остро. Но повторил. Он стал тем, кого боялся. И наорал на сына, который не может ответить, не может объяснить. А тут ещё неизвестно, что хуже. Физическая боль или бессилие перед криком того, кого любишь.

«Опять должен… Да что ж я всем должен? Но правда, должен. Ей. Ему. Себе в конце концов. Я не хочу, чтобы было так. Вчера на чердаке казалось: вот оно, освобождение. Сегодня, когда она дала сделать этот укол, тоже думал – начинается доверие, какой-то мир. И теперь вот так вот. Видимо, так ещё будет не раз. Но надо же голову включать и понимать. И я… буду!»

Он делает последнюю затяжку. Потом тушит сигарету в банке, в которой за ночь скопилась дождевая вода с разбухшими вчерашними окурками. Женя поставила её вчера вечером. Она умеет позаботиться. Даже если так странно. Надо идти. Встаёт не сразу. Через несколько секунд. Потом поднимает глаза к небу. Не как к пустому пространству. Но как к тому, кто, возможно, может услышать. На секунду опускает глаза на свою ладонь, только что державшую сигарету. Потом снова смотрит вверх. Не закрывает глаза и ничего не говорит. Всё в мыслях.

«Я не знаю, как это называется. И не знаю, можно ли так… после всего этого. Но если Ты слышишь… просто не дай мне стать им. Не дай сорваться снова. Пусть они знают… что я их люблю. Даже когда всё рушится».

Несколько секунд он ещё просто стоит.

«Спасибо. Теперь я сам».

Он возвращается. Она раскладывает кашу по тарелкам. Наконец уже удалось её нормально сварить, ничего не подгорело. На столе три чашки. Две с чаем, одна – будто бы с кофе.

– Никит, – оборачивается она. – Я сделала тебе, как ты любишь. Чай с молоком и солью. Никогда не понимала такую экзотику, но тебе же нравится.

Он застывает в дверях.

«Ничего себе. Она помнит. Я даже сам себе давно его не делал. А она сделала. Специально. Она меня слушает. Она слышит. И заботится, пока я курю втихаря, как подросток».

Он медленно подходит. Криво и виновато улыбается. Садится. Берёт чашку. Горячая.

– Спасибо, – шепчет он.

– Я сейчас Сашу позову.

– Жень, – со вздохом говорит он. – Я должен с ним поговорить. Сейчас.

– Зачем? – удивляется она. – И что ты хочешь ему сказать?

– То, что нужно.

– Ты думаешь, он поймёт? Он уже забыл, наверное. Давай просто поедим. А то сегодня вообще не позавтракаем. И тебе свои файлы восстанавливать надо.

– Я не знаю, поймёт он или нет. Я не знаю, помнит он или нет. Но… если он всё понимает? Но не может это выразить из-за своих особенностей. То как быть? И нужно это сейчас до завтрака, пока он действительно может помнить. Не как с ребенком, которого надо успокоить. А как с человеком, который… может слышать.

Замолкает. Потом добавляет:

– Я сам его приведу.

– Давай только быстрее, всё остынет.

– Да.

Он идёт к Саше. Тихо приоткрывает дверь. Саша сидит за столом, перед ним – пазл с Маугли. С мальчиком в памперсах, как тут по-другому сказать. Рядом с пазлом – плюшевая овца. Всё та же овца. Рядом с Багирой.

Он подходит к Саше, который никак не реагирует на него. Медленно садится на корточки и легко кладёт руку на коленку сына.