Родной

Родной

__________________

__________________

Данное произведение представляет собой художественный вымысел. Все персонажи, имена и сюжетные события — плод воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми, ныне живущими или умершими, абсолютно случайны. Мысли и высказывания персонажей не отражают личную позицию автора. Исторические события, упомянутые в книге, служат фоном для вымышленного повествования и не претендуют на документальную точность изложения.

__________________

Городу, где меня поцеловали небеса

__________________

СЧАСТЬЕ — САМАЯ НЕОПРЕДЕЛЁННАЯ

И ДОРОГОСТОЯЩАЯ ВЕЩЬ НА СВЕТЕ.

— Эрих Мария Ремарк

«Три товарища»

Пролог

Я очень счастливый человек. Точнее сказать, везучий. Или счастливый, потому что везучий. Или и то и другое вместе. В общем, я умею сбывать свои мечты. Или как правильно сказать? Воплощать в жизнь. Нет, «воплощать» — слишком напряжённое слово. А путь к мечте должен быть простым и радостным. Наверное, это и есть мой главный ориентир: если дорога в тягость, значит, я пытаюсь переместиться не в том направлении.

Впрочем, мои способности время от времени получать приятные подарки от жизни начали проявляться с самого детства, а потом расцвели в годы учёбы, частенько радуя удачей на бесчисленных экзаменах.

Особенно запомнилось, как в институте сдавали философию — предмет, выучить который даже при желании было невозможно. За это все его особенно любили. И, вероятно, по той же причине к экзамену прилагался обязательный курсовик, который мы готовили с тщательностью, достойной, ни больше ни меньше, докторской диссертации. Жаль, конечно, что тема моего научного труда уже безнадёжно стёрта из памяти, но в тот момент я могла продекламировать свой выстраданный текст даже явившемуся во сне Канту. Более того, в те лохматые времена все работы писались от руки в буквальном смысле — иногда до кровавых мозолей. Можете себе представить, что идея, за которую была пролита собственная кровь, навсегда остаётся с человеком. И потому привычка смотреть на события и явления жизни под философским углом закрепилась у меня на долгие годы.

...Да, так что же с экзаменом?

Последние трое суток мы почти не спали, с горем пополам одолев лишь половину билетов. В страшный «день икс» на завтрак съели по полпузырька таблеток валерьянки и, прихватив с собой все оставшиеся, отправились навстречу судьбе. В кабинет заходили по одному — каждый сам решал, узнать ли свой приговор поскорее или ещё потешить себя надеждой на вечно неуловимую студенческую «халяву». Я выбрала путь стойкого ожидания, втайне надеясь, что по прошествии многих часов общения с теми, кто не утруждал себя ночными бдениями с учебниками, преподаватель станет более снисходителен к моим скромным знаниям.

Но вот настал и мой черёд. После выматывающих часов под дверью кабинета и выпитого пузырька валерьянки моему спокойствию могли бы позавидовать египетские сфинксы. И я с лёгким сердцем быстро вытянула первый попавшийся билет.

О, в этот момент расхохотались все великие философы, которые наблюдали за этим действом со своих чинно развешанных над кафедрой портретов! Первым вопросом была... тема моей курсовой работы! А вторым... А до второго дело не дошло. Моя пятёрка оказалась единственной на курсе.

Как вы, наверное, уже поняли, я недаром завела речь о мечтах и дорогах к ним. И по радостному тону моё настроение тоже должно быть очевидным. Да, для этого действительно есть замечательный повод. Потому что именно сейчас я чувствую себя не взрослой тётей Светланой Викторовной, какой должна была бы стать к своим солидным сорока шести годам, а маленькой девочкой Светой на пути в сказочную страну, в которую мечтала попасть почти всю свою жизнь.

Тридцать лет я считала эту мечту несбыточной. Тридцать лет на пути вставали то учёба, то работа, то дети, то вечное отсутствие денег. Да и часто ли мы обращаемся к себе с вопросом: «А чего бы мне именно хотелось?» Просто хотелось. Не рационального и необходимого, не оправданного какими-то обстоятельствами, не логичного и целесообразного. А просто для себя.

Ладно, каждому своё, а я раскрываю интригу.

Я еду на родину любимой бабушки — самого мудрого и светлого человека в моей жизни.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Ты здесь не влюбилась?

— Не очень.

— Мне бы это было совершенно безразлично.

— Замечательное признание. Уж это никак

не должно быть тебе безразлично.

— Да я не в таком смысле. Я даже не могу тебе

толком объяснить, как я это понимаю. Не могу

хотя бы потому, что всё ещё не знаю, что ты

нашла во мне.

— Пусть уж это будет моей заботой.

— А ты это знаешь?

— Не совсем. Иначе это не было бы любовью.

Трудно найти слова, когда действительно

есть что сказать.

— Эрих Мария Ремарк

«Три товарища»

Бабушка

Бабушка родилась в Сибири — где-то в районе современного Красноярского края. За пару лет до этого события её отец Григорий Евсеев, спасая семью то ли от голода, то ли от бездушных порядков нового времени[1][1], принял решение перебраться из родного села подальше на восток, где, по слухам, можно было найти хорошую работу на строительстве железной дороги. В каком населённом пункте они остановились, доподлинно неизвестно. В паспорте у бабушки в графе «место рождения» была указана какая-то не существовавшая ни в какой момент истории деревня. В те времена прибавление в семействе ещё никто не документировал. Да что говорить, тогда даже и паспортов не было — их ввели уже позже, и то только для городских жителей.

Бабушка появилась на свет в конце июня. По какой-то давней традиции право выбрать имя для малютки предоставлялось старшим детям. И ребятня назвала её Татьяной.

Едва моей бабуле исполнился месяц отроду, Евсеевы решили двинуться обратно на родину — в деревушку недалеко от Тары, небольшого старинного городка, который в ту пору относился к Западно-Сибирскому краю.

И вот ближе к августу крохотная Танюська, замотанная в тугой свёрток, отправилась в дальнюю дорогу в сопровождении мамы, папы, бабушки, трёх сестёр и брата.

Я очень любила бабулины истории из детства. И рассказ об этом первом в её жизни путешествии, о котором она знала со слов матери, был одним из самых впечатляющих. И в сотый раз я слушала его, затаив дыхание, в красках представляя себе всё происходящее. Ещё бы — ведь речь шла в буквальном смысле о том, быть или не быть мне на этом свете.

Итак, большая часть пути проходила по железной дороге, а затем семье предстояла переправа на пароме через Иртыш.

Лето в тот год в Сибири выдалось особенно жаркое. Отражаясь в ленивых водах реки, нещадно палило солнце. Люди на раскалённой палубе, утомлённые долгой дорогой, сидели молча, лишь время от времени утирая катившийся ручьями со лба пот. Детишки дремали, прислонив головы к узлам с пожитками.

Рядом с бабушкиной мамой пристроилась у кормы немолодая уже женщина. И всё поглядывала в её сторону. Потом вдруг развязала лежавший на коленях платок, достала шмат вяленого мяса и протянула матери:

— Держи-ко. Небось, исть-то нечо. Робят вона скока у тобе.

Бабушкина мама была человеком гордым и довольно суровым. Окинула соседку исподлобья молчаливым взглядом и сказала, как отрезала:

— Не надоть нам. Сваво хватат.

— Ну как знашь, — женщина, поджав губы, убрала съестное обратно в платок.

На какое-то время опять воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом Иртыша за бортом. Танюська завозилась внутри свёртка и начала слабо попискивать. Мать с тихим шиканьем потеснее прижала её к себе.

— Девка али парень? — опять решилась заговорить соседка, кивком указывая на свёрток.

— Девка, — коротко ответила мать.

— А откудова сами-то? — попутчица явно не хотела заканчивать беседу.

— С Крапивина.

— Слыхала... — многозначительно произнесла женщина. И тут, видимо, решилась наконец перейти к тому, ради чего и заводила разговор.

— Робятишки-то ладные у тобе. Да поди трудно-то нонче ростить таку ораву? А мы-от не народили своих... Шибко худо одним-то... Може, отдадите нам дитятку? Мужик у мине справный. Буде жить как царица...

У Танюськиной мамы аж глаза округлились от таких речей! Да как же можно отдать чужим людям своё дитя?! Она даже и сказать ничего не успела, как бабушка Нюра, давно слушавшая краем уха весь этот разговор, вмиг выхватила свёрток с сопящей внучкой из маминых рук:

— Ну-кось, Настасья, дай-ко мне Татю.

И бойко скомандовала, зыркнув на назойливую попутчицу:

— Айда, там Григорий тобе зовёт.

И мама, окинув долгим уничтожающим взглядом свою странную соседку, послушно направилась к мужу. Шустрая бабушка Нюра с Танюськой на руках пробиралась через лабиринт тюков и коробок вслед за ней...

Вот такая история. Чем не кино?..

В общем, как вы поняли, в тот судьбоносный день всё закончилось хорошо. И семейство моей бабули благополучно добралось всем составом до родного Крапивина, в котором когда-то появились на свет и мой прадед Григорий, и прабабушка Анастасия. Там у них родилось ещё двое детей — Юрик и Зина.

Татьяна прожила в деревне до пятнадцати лет.

Эти годы вместили в себя всё: и недолгое, но счастливое детство в дружной семье, и страшную весть с фронта... Великая Отечественная война навсегда забрала Григория Евсеева — он пропал без вести в первый же год боёв.

Анастасия, потеряв любимого мужа, так и не оправилась от этого удара. Она стала совсем замкнутой и хмурой, с утра до ночи работала в колхозе, не давая себе почти ни дня отдыха. Детьми же и домом занималась вездесущая бабушка Нюра — маленькая, быстрая, с огненно-рыжими волосами, не знавшими седины.

Когда война закончилась, Татьяну позвала в няньки к своему первенцу Николаше самая старшая из сестёр, которая к тому времени вышла замуж за путейца[2][2]из Калачинска. Там же, в местной артели[3][3], бабушка выучилась на швею и до конца жизни шила себе и всей семье обновки покруче, чем в любом современном ателье. В Калачинске она познакомилась и со своим будущим мужем — моим дедом. Вместе они уехали в Белгородскую область, где спустя много лет появилась на свет и я.

Бабушка была совершенно уникальным человеком. Она относилась к жизни с каким-то непостижимым спокойствием и смирением. Но одновременно была очень деятельной и энергичной и никогда не опускала рук — даже в самые сложные времена. А таких на её долю пришлось немало.

Удивительно, но за сорок пять лет рядом с бабулей я никогда не видела её сердитой и раздражённой, не слышала гневных нот в её голосе. По отношению же к людям, которые её недолюбливали, а иногда и открыто могли сказать что-то обидное, она оставалась абсолютно равнодушной и встречала любую грубость со своим неизменным: «Бог им судья. Жизнь долгая и всё расставит по своим местам». И никогда не унижала себя недобрыми словами в ответ. Если же срывалось задуманное дело и шло наперекосяк всё намеченное, бабушка вздыхала и со вселенской лёгкостью произносила волшебную фразу: «Да и ладно!..» И это чудесным образом спасало уже готовый обрушиться мир.

Но полтора года назад моей лучшей на свете бабушки не стало. Она ушла очень быстро и тихо — точно в рождественскую ночь, как и полагается людям, чей путь от первого до последнего дня был пронизан добротой, мудростью и достоинством.

Может быть, кому-то эти слова покажутся слишком пафосными и не совсем объективными. Что ж, каждый смотрит на мир из собственной реальности. Я же рассказываю о той, в которой живу сама.

Дядя Юра

Помню, ещё со школьных времён я мечтала побывать на бабушкиной родине — добраться до той деревеньки, где бегали её маленькие босые ножки. Выйти на берег легендарного Иртыша, воды которого помнят тот самый усталый паром, где записывалась первая глава в большой книге жизни очень близкого мне человека.

Иртыш... Ах, как много раз я представляла себе эту далёкую реку! Суровую, загадочную и могучую, как сама сибирская земля. Я безошибочно находила Иртыш на школьных картах, знала все его притоки, высчитывала расстояние до деревни, которое пришлось преодолеть семье после той переправы...

А сколько мысленных путешествий я совершила на страницах автомобильных и железнодорожных атласов!.. И всё время просила бабушку взять меня с собой, когда они с дедом время от времени ездили к родным в Сибирь. Но родители не отпускали меня: говорили, что я ещё слишком мала для таких долгих дорог.

Иногда к нам в гости приезжал бабушкин младший брат дядя Юра. Они были очень дружны в детстве и потом всю жизнь поддерживали связь.

Дядя Юра запомнился мне высоким, смуглым и очень весёлым. Подтянутая фигура и военная выправка создавали впечатление довольно-таки молодого человека, даже несмотря на то, что на его голове почти не осталось волос. Он постоянно говорил какие-то остроумные вещи, так что взрослые в его обществе всё время смеялись и становились особенно добрыми. И тогда мне разрешалось съесть десятую конфету из вазочки на накрытом для вечернего чая столе, играть с фарфоровыми рыбками из серванта, трогать которые в другое время не позволялось, и сидеть допоздна в постели, рассматривая картинки в моей любимой старой детской энциклопедии.

Однажды во время летних каникул, когда мне было уже лет восемь, меня оставили на несколько часов с гостившим в тот момент дядей Юрой. До этого дня мы не особенно с ним общались, я даже как-то немного его стеснялась или побаивалась. Он казался мне огромным и шумным, не похожим ни на кого из близких в моей семье.

Дядя Юра не знал, что со мной делать, и повёл меня гулять.

Мы шли с ним вдоль центральной улицы нашего городка, он заводил меня во все встречающиеся по пути магазины и говорил: «Ну, выбирай, чего тебе больше хочется!»

Признаться, такое предложение повергало меня в полную растерянность, ибо покупка подарков без какого-либо повода никогда не входила в привычки моих родителей. Я бродила вдоль прилавков с кружащейся от непосильной задачи головой, а дядя Юра терпеливо ждал, не пытаясь меня торопить или помогать с выбором — ни намёком, ни взглядом.

Спускаясь с крыльца третьего или четвёртого магазина, я уже осмелела и решила побольше узнать о своём необычайно щедром родственнике.

— А у вас дома в Сибири есть дети? — спросила я, предполагая, что только большой опыт общения с моими сверстниками может хоть как-то объяснить столь великолепное понимание составляющих детского счастья.

— У меня есть сын, — услышала я в ответ, — но он уже совсем взрослый и сейчас служит в армии.

Я живо представила себе, какое потрясающее детство было у сына дяди Юры, и мне захотелось узнать имя этого счастливчика.

— А как его зовут?

— Олег.

— Моего соседа по парте тоже зовут Олег, — сказала я, не найдя, как ещё можно продолжить разговор.

— Не обижает тебя? — поинтересовался дядя Юра.

— Да ну! — махнула я рукой. — Он очкарик, и его самого все дразнят. А ещё он всё время приносит из дома еду: яблоки там, печенье... И со мной всегда делится. Даже если яблоко одно — режет его линейкой. Мальчишки увидели и теперь кричат нам всегда: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» Хорошо, что каникулы начались... Вообще не хочу больше с ним сидеть...

Я и сама не заметила, как разоткровенничалась всерьёз. А дядя Юра слушал внимательно и даже не улыбался.

Улица была очень длинной, и магазинов было много. Постепенно пакет с покупками становился всё объёмнее и тяжелее. Там уже теснились пушистая лупоглазая собачка, которая особенно жалобно посмотрела на меня в магазине игрушек, несколько книжек, карманные календарики для коллекции, которую я собирала чуть ли не с рождения, кулёк «каракума» — моих любимых шоколадных конфет, набор разноцветных ручек — точно такой, как я видела у одноклассницы, большой тульский пряник в коробке, значки с героями мультиков и даже ситцевый сарафан с ромашками на зелёном поле — дядя Юра сказал, что он особенно подходит к моим глазам.

В общем, к концу этой чудесной прогулки мы уже были лучшими друзьями. До дома оставалось всего ничего, как на нашем пути вдруг возник киоск со всякой чепухой, на которую я любила глазеть по дороге в булочную. И я внезапно вспомнила про одну занятную игрушку там на витрине — небольшую плоскую куклу Буратино с руками и ногами, скреплёнными винтиками в местах сгибов, так что им можно было придавать любое положение. Буратино был одет в настоящую одежду из ткани, застёгнутую на крошечные пуговки, и постоянно притягивал мой взгляд. Я даже как-то сказала маме, что хотела бы себе такую игрушку, но она, рассмотрев предмет моих желаний, вынесла вердикт, что это «какая-то ерунда», и вообще я уже большая, и лучше купить «что-то стоящее».

И тут у меня внутри всё прямо замерло от робкой надежды: «А что, если?..» — и ноги сами понесли меня к киоску. Дядя Юра пошёл за мной. Он сразу увидел эту куклу и, словно читая мои мысли, просто спросил, показывая на Буратино: «Это?» Я, смущаясь от осознания собственной дерзости, смогла только молча кивнуть. Через пару секунд заветная игрушка уже была у меня в руках.

...Мама только вздыхала, рассматривая содержимое пакета, с которым мы вернулись домой.

— Дядя Юра, да зачем же?..

— Пустяки. Я так захотел, — ответил мой благодетель и, подмигнув мне, отправился мыть руки.

Бабушка уже накрывала стол к ужину.

Через пару дней дядя Юра уехал. Больше я никогда его не видела. Говорили, что он сильно заболел и теперь не может приезжать к нам в гости.

И лишь потом, много лет спустя, мы узнали, что весной того далёкого 1986 года дядя Юра побывал в самой гуще событий на Чернобыльской АЭС. В те времена это была секретная информация, которую нельзя было доверять даже самым близким.

К истокам

За окном стремительно меняются пейзажи. Скорый поезд мчит меня в незнакомый город, навстречу прошлому, где меня ждёт сын дяди Юры — тот самый «счастливчик» Олег. Правда, я зову его «дядя Олег» — он ведь двоюродный брат моего отца, а значит, приходится мне двоюродным дядей. Из всей бабушкиной семьи только он остался жить в Омске — со временем и Тара, и Крапивино вошли в состав Омской области.

Идея этой поездки родилась год назад. После того как не стало бабушки Тани, мне нестерпимо захотелось исполнить эту давнюю мечту: увидеть своими глазами сибирские края, встретиться с кем-то из своих и наконец-то пройти по берегу Иртыша.

«А почему бы и... да!» — решила я. Красный диплом «инъяза» и ноутбук с интернетом уже давно сделали меня вольной птицей. И внезапно оказалось, что теперь есть и время, и средства отправиться в это дальнее путешествие. Разумеется, не одной — без Маруськи я теперь никуда. Но в свои неполные семь она уже достаточно взрослая, чтобы выдержать двухсуточный переезд по железной дороге через треть страны.

В Омск, конечно, летают и самолёты. Но с самолётами у меня особые отношения. Если честно, я боюсь их до беспамятства, поэтому такой вариант даже не рассматривался. Тогда как поезда, напротив, моя любовь с детских лет, и когда-нибудь я точно доберусь по стальным путям до самого Владивостока и обратно.

Когда решение было принято, дело осталось за малым — найти хоть кого-нибудь из родни. В идеале — дядю Олега.

Ах, знали бы вы, каких трудов мне это стоило! Его отец умер несколько лет назад. Телефоны бабушкиной младшей сестры Зинаиды и многочисленных племянников из старой записной книжки упорно не отвечали.

В конце концов, уже ближе к новогодним праздникам, в который раз разбирая архив фотографий, я наткнулась на сложенный тетрадный листок с мобильным номером, написанным знакомым отрывистым почерком: «Николаша нов.» И тут меня осенило: это же новый номер сына бабушкиной сестры из Калачинска, которого она когда-то нянчила!

К знакомству с Николаем Трофимовичем я готовилась основательно. Перечитала все свои записи. Из них следовало, что судьба решила оставить Николая без собственной семьи и детей. Он ни разу не был женат и прожил всю жизнь в родном Калачинске, работая на механическом заводе.

«Как-то очень печально у него всё сложилось. Точнее — не сложилось, — думала я. — Что может быть хуже одинокой старости?» И в голове настойчиво возникал портрет кряхтящего и ворчливого деда с артритом и давлением, уныло шаркающего по серой холостяцкой квартирке.

Когда же ему позвонить — так, чтобы не оказаться некстати? Мне очень хотелось, чтобы впечатление от знакомства не было испорчено никакими случайными обстоятельствами. В конце концов я решила, что первый день Старого Нового года будет идеальным моментом, а всё остальное я отдаю в руки своему природному везению.

Николай Трофимович удивил меня сразу. Не только тем, что ответил уже на второй секунде, но и необычайно молодым и жизнерадостным голосом. Я даже ещё раз мысленно прикинула его возраст — да, ему уже должно быть под восемьдесят.

Узнав, что я внучка его любимой «няни» — именно так он называл мою бабушку в детстве — Николай Трофимович обрадовался так, словно в это детство вернулся. Сразу же стал расспрашивать меня об отце и нашей жизни с такой непосредственностью, будто мы разговаривали пару недель назад. К моей идее приехать в Омск и Крапивино он отнёсся прямо-таки с энтузиазмом. Даже сказал, что ради такого случая и сам постарается выбраться на встречу, благо Калачинск находится совсем недалеко.

Под конец Николай Трофимович пообещал найти для меня все телефоны и адреса остальных родственников и перезвонить. Правда, предупредил, что быстро не получится: как раз сейчас он собирается в баню с друзьями. Баня по воскресеньям — это святое! А завтра он планирует закончить ремонт в своей квартире. Ну, как ремонт? Всего лишь побелить потолок в одной комнате. Конечно же сам! Да он его каждый год белит! А потом до конца недели он уезжает в гости к своей подружке. Она живёт в посёлке недалеко от города, и там сплошная благодать — лес рядом. Они будут кататься на лыжах, а по вечерам пить чай из самовара и греться на печке... Поэтому позвонит он мне, наверное, через неделю. Да, не раньше.

Мы тепло попрощались, и я ещё долго смотрела на погасший экран телефона, размышляя о том, что на самом деле ничего не знаю о жизни одиноких старичков из Калачинска.

***

Всю неделю я провела в предвкушении нового разговора с Николаем Трофимовичем, мысленно потирая руки от того, что реальность начинает идти мне навстречу. Теперь уже можно было составлять конкретные планы на поездку.

Во-первых, где мы будем жить? Свалиться на голову родственникам, которые ещё вчера не знали о твоём существовании — точно не вариант. Что тогда? Гостиница? Снять квартиру? Кроме того, не нужно забывать про Марусю. Ведь встречи с чужими взрослыми и поездки в глухую деревню — явно не то, чем мечтает заняться шестилетняя девочка летом. Значит, надо продумать размещение и нашу культурную программу так, чтобы все остались довольны.

Полезла, конечно, в интернет — посмотреть, куда, собственно, я собралась. Оказалось, омская земля — особенная. Растянулась с севера на юг: от тайги до жарких степей. Повсюду озёра: и пресные, и солёные, и с лечебными грязями. Одно даже может потягаться по составу с Мёртвым морем. А ещё — болота. Их тут столько, что уму непостижимо. Знаменитые Васюганские — и те дотягиваются до Омской области. Но больше всего там всё-таки лесов. Берёзы, сосны...

О, а это идея! Может быть, нам остановиться в каком-нибудь санатории или доме отдыха недалеко от города? Это решило бы сразу кучу вопросов. Там и для ребёнка занятие найдётся, и природа, и воздух... А для меня — тишина и возможность выбираться в Омск по мере желания. Или, когда дядя Олег найдёт для нас время. Если вообще захочет. А то, можно подумать, он спит и видит, как к нему нагрянет незваная родня из-за тридевять земель. Так что да, надо попридержать свою фантазию.

Вот такие мысли занимали мою голову в ожидании звонка Николая Трофимовича.

Он разбудил меня воскресным утром.

Ах, да, у нас же три часа разницы во времени — в Курске только девять, а в Калачинске уже полдень. Сейчас я уже привыкла, а тогда всё ещё было в новинку.

Николай Трофимович подошёл к делу основательно. И я аккуратно записала под его диктовку все имена, адреса, телефоны и даже даты рождения нашей общей родни, разбросанной по всей стране. Потом он ещё немного поделился впечатлениями от своей насыщенной недели и спросил мой почтовый адрес. Выяснилось, что он тоже в своё время занимался исследованием истории семьи. И мы договорились держать связь.