Новая Эра. Зов Крови

Вера Джантаева

Новая Эра. Зов Крови

Пролог: Шёпот в руинах

Сирина. 969 год от Великого Исхода. Четыре года после падения Надзора.

Закатное солнце Сирины окрасило руины замка Фрайна в густой, медово-золотистый цвет. Камни, помнившие тяжёлую поступь легионов Надзора и гулкие шаги беглецов, теперь мирно дремали, увитые плющом и мягким, бархатистым мхом. Воздух, чистый и прозрачный, пах нагретой за день каменной крошкой, полынью и далёкой, едва уловимой свежестью горных ледников.

Тишина здесь была особенной. Не мёртвая, как в склепе, а звенящая, наполненная эхом падающих капель и далёким гулом ветра в горных расщелинах. За четыре года, прошедшие после падения Дарена, природа брала своё – неумолимо и спокойно. Сквозь трещины в каменных плитах пробивались тонкие, цепкие ростки сиринской флоры, окрашивая серые стены в изумрудно-серебристые тона.

Тея Диксон сидела на обломке стены, с которой открывался вид на бескрайние, рыжие пустоши. Она прилетела сюда одна. Без Шона, без охраны, без брата. Ей нужно было побыть в тишине, подальше от шума Элиатеи, от бесконечных заседаний Совета, от взглядов, полных благоговения или скрытой зависти. Здесь, в руинах, где начался её путь воина, она надеялась найти ответы на вопросы, которые жгли изнутри.

Её белые волосы, собранные в небрежный, свободный хвост, развевались на ветру, который всё так же выл в расщелинах, но теперь этот вой не пугал, а успокаивал – словно планета напевала древнюю колыбельную.

Она посмотрела на свои руки. Красивые, изящные руки девушки, но с едва заметными мозолями на ладонях и тонкими шрамами на пальцах – память о тренировках с тростью-шокером и бесчисленных часах за штурвалом. Те самые руки, которые четыре года назад сжимали клинок, вошедший в спину её отца.

Мысль об этом больше не обжигала ледяным ужасом. Боль притупилась, превратившись в глухую, ноющую пустоту где-то под сердцем. «Прости…» – шепнул он тогда. И эти слова стали её пожизненным грузом. Она научилась жить с этим, спрятав тяжесть глубоко внутри, за семью замками воли. Но были вещи, которые не отпускали.

Сны.

Они возвращались каждую ночь, всё ярче, всё навязчивее. Ей снился огонь – не тот, что пожирал флаер матери, а другой, пульсирующий, тёплый, похожий на сердцебиение гигантского зверя. Она видела лица – десятки, сотни лиц, сменяющих друг друга с калейдоскопической быстротой. Они говорили на разных языках, но смысл был един: «Ты – последняя. Ты – ключ. Ты – дверь». И голос матери, Клеры, вплетался в этот хор, звучал отчётливее других: «Не бойся, девочка. Это твоё наследство. Прими его» .

Воспоминание о падении пришло внезапно, как всегда, без спроса.

…Тьма. Не просто отсутствие света, а плотная, вязкая, как смола. Она падала в эту тьму бесконечно долго, и единственным ориентиром был бешеный стук собственного сердца, готового разорваться. А потом – тишина. Абсолютная, мёртвая, всепоглощающая. И вдруг – звёзды. Мириады ярких, холодных точек, вспыхнувших прямо перед глазами. Она плыла среди них, и каждая звезда была чьей-то жизнью, чьей-то памятью. И среди этого звёздного океана возник силуэт. Женский. Тонкий, светящийся мягким, тёплым светом, так не похожим на холод звёзд. Лица было не разобрать, но Тея знала, что это мама. Голос, такой знакомый и такой далёкий, прошелестел в сознании: «Ты вернёшься. Ты – последняя. Ты должна выбрать».

Тея вздрогнула, выныривая из видения. Сердце колотилось где-то в горле. Она часто вспоминала ту темноту, что окутала её во время падения в ловушку. Это была не просто темнота. Её сердце по-настоящему остановилось во время этого падения. Но каким-то чудом она смогла вернуться. Голоса, лица… Во время полного обследования в Элиатее врачи говорили, что это обычный эффект кислородного голодания – галлюцинации. Но Тея знала: это было не так. Она видела нечто. И с тех пор её преследовали странные ощущения.

Пальцы сами собой потянулись к виску, к невидимой дужке. Очки матери, «Очки Клеры», она почти не снимала. Сейчас они были сложены и висели на шее, рядом с амулетом-ключом. Иногда, в минуты особой задумчивости, Тее казалось, что линзы слабо пульсируют теплом, откликаясь на её состояние. Кайл говорил, что это невозможно – питание отключено. Но Тея знала: Хранители не использовали «невозможно». Для них существовали другие законы.

Она провела рукой по шершавому камню перил, счищая слой мягкого, бархатистого мха. Где-то там, глубоко под замком, в недрах горы, остался Саркофаг – генетический архив Хранителей. За прошедшие годы Тея и Кайл смогли не только подтвердить его существование, но и вычислить примерное местоположение. Собирали информацию по крупицам из обрывков данных, оставленных Клерой, из намёков в древних текстах. Осталось только спуститься в подземелья, туда, где, по расчётам Кайла, Надзор при отступлении частично обрушил тоннели.

Она прислушалась. Сквозь толщу камня и тишину пробивался тот самый звук – низкий, ритмичный, ровный. Гул Машины. Геотермальные генераторы, установленные первыми колонистами, продолжали работать. Иногда Тее казалось, что она слышит его даже здесь, на поверхности, или это просто кровь шумит в ушах в такт древнему ритму?

Она посмотрела на свои ладони. Они горели – не физически, а словно по ним пробегал слабый электрический ток. В последнее время это случалось всё чаще, особенно по ночам, когда снились те странные сны.

Тея сжала амулет на шее – тот самый ключ, что мать передала ей в последний день. Металл был тёплым, почти горячим, хотя ветер пронизывал до костей.

Она глубоко вздохнула, прогоняя остатки наваждения, и посмотрела на заходящее солнце. Огненный шар медленно опускался за горизонт, окрашивая небо в багрянец и золото. Красиво. До слёз красиво.

«Мама, – беззвучно шевельнулись её губы. – Что ты хотела мне сказать? Кто я такая на самом деле? И почему я начала чувствовать этот… зов?»

Ответа не было. Только ветер шелестел в пожухлой траве и завывал в скалах.

По прошествии стольких лет после падения Надзора, города Сирины восстанавливались медленно, но верно. Элиатея больше не сияла стерильным блеском под искусственным куполом – купол открыли, и теперь настоящий ветер и настоящее солнце врывались в улицы, разрушая и созидая заново. Новые кварталы росли прямо на руинах старых административных зданий, и в этом была какая-то символичная красота – жизнь, пробивающаяся сквозь пепел.

Тея вспомнила брата. Дик, ставший Магистром Диконом, проводил дни и ночи в заседаниях, пытаясь удержать власть в руках и не допустить новой гражданской войны. Он ненавидел эту работу, но делал её с ледяным упрямством, доставшимся от матери. Кейси была его тенью, его советником и единственным человеком, способным пробить его броню. Они готовились к свадьбе – тихой, без помпезности, но это событие откладывалось уже трижды из-за политических кризисов. «Если ты, Дикон, ещё раз перенесёшь свадьбу из-за какого-нибудь заговора, я лично придушу тебя своим подвенечным платьем!» – ворчала Кейси. Брат лишь усмехался в ответ, но в его глазах читалась усталость. Он нёс на плечах груз, который не выбирал, и эта ноша с каждым днём становилась всё тяжелее.

А Шон… Он был рядом. Всегда. Вернувшись в Элиатею, они поселились в небольшом доме неподалёку от бывшего музея, где когда-то работала Клера. Он помогал Рику восстанавливать древнюю технику, возился с Кайлом, натаскивал новую гвардию. Но последнее время Тея замечала, как он иногда застывает, глядя в одну точку, и в его взгляде появляется та самая пустота, о которой он говорил после гибели Даррелла. Месть свершилась, призраки прошлого отпустили, но что дальше? Чем заполнить пустоту? Он искал себя, и это был самый трудный бой в его жизни.

Тея резко поднялась. Хватит прятаться от правды. Завтра она расскажет всё Шону. И попросит Кайла помочь ей разобраться в том, что оставила после себя Клера. Мальчишка, хоть и занят своими полётами, обладает уникальной способностью чувствовать машины. Если кто и поможет ей подготовиться к спуску в Саркофаг, то это он.   Пришло время узнать правду.

Она развернулась и пошла к полуразрушенной взлётной площадке, где её ждал одноместный флаер – подарок Дика, лёгкий, как стрекоза, и быстрый, как мысль. Проходя мимо заваленного входа в глубинные уровни, она остановилась на мгновение. Ей показалось, или она действительно услышала низкий, ритмичный гул, похожий на сердцебиение? Он словно звал её по имени.

Наваждение исчезло так же быстро, как возникло. Тея тряхнула головой и зашагала дальше. Завтра начнётся новый день. А сегодня – последняя ночь тишины.

Она летела навстречу закату, в Элиатею, к Шону. Она не знала, что в ту самую минуту, когда она коснулась мыслью гула Машины, за тысячи километров от Элиатеи, на законсервированной военной базе, зажглись огни. И человек с белыми волосами и серыми глазами, в которых не было ни тепла, ни сомнений, улыбнулся, глядя на пульсирующую на голограмме точку.

– Ну вот мы и встретились, сестрёнка, – прошептал он в тишину пустого ангара. – Я так долго тебя ждал.

Глава 1: Тишина перед бурей

Несколько дней спустя

Утро в Магистрате начиналось не с рассвета, а с гула. Низкого, вибрирующего, всепроникающего гула бесчисленных систем жизнеобеспечения, связи и мониторинга. Этот звук, въевшийся в стены ещё при Дарене, был хуже любой сирены – он напоминал, что здание никогда не спит, что оно дышит, переваривает данные и следит за каждым уголком планеты. Дик иногда ловил себя на мысли, что даже в самые тихие минуты, когда системы переходили в эконом-режим, этот гул всё равно оставался где-то на грани восприятия – как шум крови в собственных ушах, как напоминание о том, что ты никогда не один.

Дик, Магистр Дикон, как его теперь официально именовали, ненавидел это место. Огромный, стерильно-чистый комплекс из стекла и адаманта, доставшийся в наследство от человека, чья кровь всё ещё текла в его жилах, казался ему гигантским мавзолеем. Памятником той самой власти, которую он поклялся искоренить. Но выбора не было – отсюда, из этого нержавеющего сердца Сирины, тянулись нити управления всей планетой. Слишком тонкие, слишком хрупкие, чтобы рисковать, перенося их в другое место. Иногда, бродя по ночам по пустым коридорам, он замечал следы старых табличек на стенах, закрашенных, но всё ещё различимых под слоем краски. «Доступ только для высшего командного состава», «Зона особого режима». Он приказал их убрать, но память камня, как и память людей, была неистребима.

Он стоял у огромного панорамного окна в своих личных апартаментах на сто тринадцатом уровне. Внизу, в утренней дымке, просыпалась Элиатея. Настоящее, не искусственное солнце медленно заливало золотом шпили новых кварталов, прораставших прямо среди руин старого административного центра. Архитекторы называли это «органичным возрождением», а простые люди – просто жизнью. Где-то там, вдали, всё ещё чернел остов башни, где четыре года назад состоялся его поединок с отцом. Дик приказал не сносить её – как напоминание. Себе и другим. В лучах утреннего солнца она не выглядела мрачной, скорее – скорбной, как старый памятник павшим в давно забытой войне.

Кружка с горячим, обжигающе-крепким кофе остывала в его руке, пока он слушал докладчика. Голос сухого, педантичного чиновника из министерства ресурсов, человека с лицом, напоминающим старую, вытертую монету, монотонно жужжал где-то на периферии сознания, ввинчиваясь в висок, как надоедливое насекомое.

– …на южных рудниках снова недовольство, Магистр. Люди требуют пересмотра квот и, цитирую, «достойной компенсации за годы рабского труда при Надзоре». Бывшие надзиратели, оставшиеся на своих местах – по вашей же амнистии, – саботируют реформы. Тормозят поставки оборудования, «теряют» накладные. Агитаторы неизвестного происхождения сеют панику, используя старые, но эффективные методы: запугивание, подкуп, дезинформацию. Вчера на шахте «Глубокая» произошла стычка, есть пострадавшие.

Дик поморщился. Амнистия… Он надеялся, что милосердие растопит лёд в сердцах. Вместо этого оно породило болото, в котором удобно размножались старые привычки. Он сжал переносицу пальцами, прогоняя остатки сна. Тяжесть во всём теле говорила о том, что спал он от силы часа три, уткнувшись лицом в отчёты.

– Я помню, – не оборачиваясь, бросил он. Голос был низким, чуть хриплым от недосыпа. – Что предлагает Совет?

– Совет… разделился, Магистр. – Чиновник зашуршал бумагами, хотя все данные были на голографическом планшете в его руках. Старая привычка, от которой многие не могли избавиться – шуршание бумаги создавало иллюзию основательности, которой не хватало в эпоху цифры. – Часть настаивает на жёстких мерах: показательные аресты зачинщиков, комендантский час. Другая – на бесконечных переговорах. Адмирал Вейра снова требует отчёта о реформе флота. Ей не нравится, что мы распустили элитные части Надзора, не создав им полноценной замены. Она считает, что новые добровольческие отряды – сброд, а не защитники. Недостаточно обучены, плохо экипированы, морально нестабильны. – Чиновник поднял глаза от бумаг. – Она, смею заметить, не лишена оснований, Магистр. Вчера патруль в восточном секторе разбежался при первых признаках драки в портовом баре.

Дик криво усмехнулся, глядя на своё отражение в стекле. Вейра была права. Во всём права. Старая школа, закалённая в боях с Хранителями, она мыслила категориями силы и иерархии. И если он сейчас начнёт восстанавливать структуру, хоть отдалённо похожую на Надзор, его немедленно обвинят в диктатуре – и будут правы. А Совет, который он сам же и создал, чтобы избежать единоличной тирании, оказался тем ещё болотом. Демократия – штука медленная, шумная и мучительно трудная. Особенно когда привык решать всё одним ударом клинка, а ответственность за каждое решение теперь множится на сто голосов, каждый из которых тянет одеяло на себя.

– Хорошо. Подготовьте сводку по рудникам и флоту. И график работы комиссии по расследованию стычки. Я разберусь. – Дик, наконец, повернулся и забрал у чиновника планшет, бегло просматривая данные. Цифры прыгали перед глазами, складываясь в общую картину медленного, но неуклонного разложения. – И проследите, чтобы отчёт комиссии был публичным. Пусть люди видят, что мы не прячем правду.

Чиновник поклонился и вышел, его шаги бесшумно поглотило ковровое покрытие, которое Дик ненавидел не меньше, чем гул систем. Слишком мягкое, слишком… цивилизованное. Ему иногда не хватало грубого камня замка Фрайна, где всё было честно: холод, сырость и смерть за каждым углом.

Он наконец сделал глоток ледяного кофе. Вкус горечи, смешанной с металлическим привкусом воды из-под очистителя, показался удивительно уместным.

Дверь, реагирующая на биометрию, бесшумно скользнула в сторону, и в комнату вошла Кейси. Только она имела привычку входить без предупреждения – и только ей он это позволял. На ней был лёгкий светлый комбинезон, волосы, рыжие, как осенние листья на той, земной планете, которую никто из них не видел, были небрежно стянуты в хвост. В руках – планшет с утренними новостями и две дымящиеся кружки. Она выглядела свежей, отдохнувшей, являя собой разительный контраст с его помятым после бессонной ночи лицом. От неё пахло травами и чем-то неуловимо домашним, отчего в груди разливалось непривычное тепло. Наверное, так пахнет обычная жизнь, которую он никак не мог нащупать.

– Ты опять не ложился? – спросила она без тени упрёка, скорее констатируя факт. Подошла и встала рядом, забирая у него остывшую кружку и заменяя её на свежую, дымящуюся. Её пальцы на мгновение коснулись его руки – короткое, но такое нужное прикосновение.

– Нужно было разобрать вчерашние отчёты, – буркнул Дик, позволяя себе это маленькое удовольствие – заботу. – И сводки с юга. Там неспокойно. Вейра снова рвётся к власти через флот. Торговая гильдия требует снижения пошлин. Аграрии грозят перекрыть поставки, если не поднимем закупочные цены. И это только начало дня.

– Я знаю. – Кейси прищурилась, глядя на него снизу вверх. В её зелёных глазах плясали знакомые искорки – смесь иронии и нежности. – И знаешь, что ещё говорят в народе, помимо неспокойных южных рудников и аграрных кризисов?

– Что Магистр – трудоголик, который скоро сойдёт с ума от бюрократии? – хмыкнул он, делая глоток. Этот кофе был горячим, терпким, идеальным. Она знала, как он любит: три ложки сахара, капля сливок, щепотка корицы.

– Что Магистр думает только о своей сестре и забывает о невесте, – парировала она, но в её глазах не было ревности, только лёгкое, тёплое поддразнивание. – Люди начинают шептаться: а не прячет ли он её от всех? Не слишком ли много внимания одной Тее? Может, у них какие-то особые, династические планы? – Она театрально закатила глаза. – Я вчера в булочной такое слышала – закачаешься. Говорят, ты держишь её в башне из чистого золота и кормишь амброзией.

Дик напрягся, но тут же понял, что она шутит. Он действительно проводил с Теей много времени, пытаясь защитить её от навязчивого внимания прессы, от политических интриг, от тех, кто хотел бы использовать имя «последней Хранительницы» в своих целях. Но Кейси была права: со стороны это могло выглядеть… двусмысленно.

– Кейс, ты же знаешь, она… – начал он, чувствуя необходимость оправдаться.

– Я знаю, что она твоя сестра и ты её любишь, – Кейси коснулась его руки, сжимающей кружку, и её пальцы, тёплые и твёрдые, накрыли его ладонь. – Я не ревную, глупый. Я просто хочу, чтобы ты помнил: у тебя есть и другая жизнь. И другие люди, которым ты нужен. Например, я. И если ты будешь продолжать в том же духе, то к нашей свадьбе я буду вынуждена тащить тебя на себе, потому что ты просто упадёшь от истощения.

Она помолчала, и в её взгляде мелькнула хитринка.

– И, между прочим, твоя собственная свадьба – через два месяца. Если ты, конечно, не передумал тащить меня в этот твой ужасный Зал Посвящения. Я, знаешь ли, хотела бы венчаться где-нибудь в саду. При настоящем солнце. Чтобы ветер, птицы и чтобы платье не извозилось в исторической пыли.

Дик посмотрел на неё, и его обычно суровое, замкнутое лицо смягчилось. Кейси. Его якорь, его совесть, его самый строгий критик и самый верный друг. Та, кто ждала его четыре года, пока он хоронил прошлое и строил будущее. Та, кто вытаскивала его из тёмных ям отчаяния своим едким юмором и безоговорочной верой.

Он обнял её одной рукой, притягивая к себе, чувствуя, как её голова уютно ложится ему на плечо, а рыжие волосы щекочут шею.

– Не передумал. И ни за что не передумаю. Но ты же знаешь, как я отношусь к этим официальным церемониям. Может, просто распишемся в ближайшем отделе регистрации? Я, ты, Рик как свидетель, пара дронов с шампанским… И торт из синтезатора пищи.

– Даже не надейся, Магистр, – фыркнула Кейси ему в плечо. – Я три года ждала, пока ты разгребёшь свои политические завалы, пока Совет утвердит твои полномочия, пока мы не передохли от всех этих кризисов. Я хочу платье. Белое, длинное, чтобы шлейф метёл пол. Я хочу цветы – настоящие, из оранжереи, а не голографические. И чтобы все мои друзья напились в стельку и танцевали до упаду. И чтобы ты, наконец, улыбнулся по-настоящему. А не этой своей дежурной улыбкой политика. И никаких отделов! Мы это заслужили.

– Заслужили, – тихо согласился он, утыкаясь носом в её макушку, вдыхая запах её волос – свежесть, травы и едва уловимый аромат машинного масла, от которого она никак не могла отказаться, даже став первой леди.

На мгновение в комнате воцарилась та самая тишина, которой им так не хватало. Не мёртвая тишина подземелий, а живая, наполненная дыханием двоих, стуком сердец и далёким, приглушённым гулом города за окном. Дик закрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение покоя.

Идиллию разорвал резкий сигнал коммуникатора. Не стандартный вызов, а пронзительный, аварийный – по защищённому каналу, который они использовали только в крайних случаях. Дик вздрогнул, инстинктивно напрягаясь.

Голос Кайла, взволнованный, срывающийся от помех и невероятного возбуждения, ворвался в комнату, заглушая тишину:

– Дик! Дик, ты слышишь меня? Это срочно! Это очень, очень срочно! Я… я кое-что нашёл! В старых шахтах под замком Фрайна! Я спустился туда с новой аппаратурой, той, что мы с Риком собрали, провёл глубинное сканирование… Это не просто артефакт, это… это машина! Дик, она работает! Она, кажется, ждала Тею! Весь этот гул, который мы слышали когда посещали замок – это не генераторы! Это сигнал! Я должен вам всё показать! Я высылаю координаты! Там такое… такое… Я даже не могу объяснить! Это невероятно! Ждите, буду через час с личным докладом.

Связь оборвалась, оставив после себя лишь шипение статики.

Дик и Кейси переглянулись. В его глазах читалась мгновенная, профессиональная тревога, сменившая только что бывшее тепло. В её – понимание и лёгкая обречённость человека, который знал, что рано или поздно это случится.

– Начинается, – тихо сказала Кейси, отстраняясь, но не отпуская его руки. – Я же говорила: тишина перед бурей долго не длится. Особенно в нашей семье. Похоже, Кайл нашёл нечто такое, что перевернёт всё с ног на голову.

– Собери всех в малом конференц-зале через час. Рика, Шона. И вызови Тею. Немедленно. – Дик уже нажимал кнопку селектора, отдавая распоряжения охране. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Игра начиналась.

Малый конференц-зал Магистрата, несмотря на своё название, был просторным помещением с высоким, уходящим в темноту потолком и панорамными окнами, выходящими на восточную часть города. Сейчас шторы были задёрнуты, и единственным источником света служила огромная голографическая карта в центре стола, отбрасывающая причудливые тени на лица собравшихся. Воздух здесь был спёртым, пропитанным напряжением и запахом озона от работающих без перерыва проекторов.

Кайл, взлохмаченный, с красными от недосыпа глазами и лихорадочным румянцем на щеках, метался перед проектором, тыкая указкой в светящиеся линии и трёхмерные схемы. От него пахло озоном, машинным маслом и кофе, которого он выпил, видимо, не одну чашку. Его руки дрожали от возбуждения, когда он увеличивал очередной фрагмент схемы.

– Смотрите! – говорил он, и его голос, ещё не до конца сломавшийся, звенел от возбуждения, срываясь на фальцет. – Вот замок Фрайна. Вот уровень, где мы нашли Сердце Забвения. А вот здесь, – он ткнул в точку на триста метров глубже, и на карте вспыхнула алая метка, – находится объект. Я прозвал его «Машиной». Это не просто генератор, не просто архив! Это – передатчик! Мощный, направленный! Я думал, что спущусь, посмотрю, возьму пробы, но когда я включил сканер… – Он на секунду замолчал, переводя дух. – Дик, там такие поля! Они… они живые!

Голограмма сменилась: теперь на ней пульсировал сложный волновой график, уходящий за пределы схемы замка, в чёрную пустоту космоса.

– Видите? Сигнал идёт не на Сирину. Он уходит в глубокий космос. И он модулирован! Там закодировано сообщение! Я расшифровал только начало, потому что код древний, сложный, многослойный. Это не тот примитивный двоичный код, который используем мы. Там какая-то… квантовая вязь. Но то, что я прочитал…

Кайл перевёл дух и процитировал нараспев, словно заклинание, глядя прямо на Тею:

– «Если ты слышишь нас, значит, мы погибли, а ты – последняя. Ищи Ковчег. Он – ключ ко всему». И дальше идут координаты. Сложные, наверное, звёздные. Я ещё не расшифровал их до конца, там нужна особая матрица декодирования, которая, судя по всему, хранится… ну, вы поняли где.

– Ковчег… – эхом отозвалась Тея.

Она сидела рядом с Шоном, и их пальцы были переплетены под столом. Лицо её было бледным, но в серых глазах горел тот самый холодный огонь, который Шон научился распознавать – смесь страха, решимости и неутолимого любопытства. Она чувствовала это. Знала, что это послание имеет отношение к ней. К её снам, к голосам, к тому странному теплу, которое разливалось по телу, когда она касалась амулета матери. Амулет на её шее, скрытый под воротником комбинезона, вдруг стал горячим, пульсируя в такт словам Кайла.

– Мама говорила о Ковчеге, – тихо произнесла она, и в голосе её слышалась благоговейная дрожь. – Но только как о легенде. Считалось, что это миф, сказка первых колонистов. Корабль, который принёс на Сирину не просто людей, а… суть. Душу человечества. Настоящую, живую историю, а не просто сухие файлы.

– Мифы часто оказываются реальностью, – подал голос Рик.

Он стоял, прислонившись к стене у входа, скрестив руки на груди. Лицо его, как всегда, выражало скептическую задумчивость, но в глазах горел неподдельный интерес учёного, наткнувшегося на сенсацию. После ночной смены в мастерской он выглядел усталым, но держался бодро, то и дело поправляя очки.

– Я, например, за последний год, пока копался в старых, забытых архивах Надзора, которые Дик велел рассекретить, нашёл упоминания о нескольких артефактах, которые считались выдумкой. Нить Ариадны, Зеркало Эха, Печать Забвения… Оказывается, у них есть реальные прототипы. И, судя по обрывкам данных, которые мне удалось собрать, они… работают. На каких-то принципах, которые наша наука объяснить пока не может. Не физика, а какая-то эмпатическая инженерия.