Дети волков

Меня не удивило, что Авель притащился с этим вопросом ко мне, ведь именно этому я обучал своих овец. Они всегда приходили ко мне и спрашивали обо всем подряд. В этом богом забытом месте без моего ведома ничего не происходило. Я обладал лидерскими качествами, они у меня всегда были. Быть хорошим лидером – дар. Ты должен излучать силу, уметь манипулировать и сеять страх. Если ты умеешь посеять страх и в то же время выглядишь надежным, как скала, то к тебе обязательно прибегут, когда почва уйдет у них из-под ног. С Авелем у меня никогда не возникало проблем, потому что у него был мягкий и ласковый характер. Он только и ждал того, чтобы кто-то вроде меня указал ему дорогу.

Я показал на антенну.

– Излучение, – проговорил я. – Вам стоит снести эту штуковину.

Я не сказал «вы должны» или «вы обязаны», потому что тогда мои слова прозвучали бы как заповедь, а мужикам на это плевать. В Лестнице Иакова нет запретов, нет законов, по которым мы бы здесь жили. На мессе я перестал говорить о десяти заповедях и проповедую вместо этого очищение души, спасение и муки. Так толпе было понятнее.

Авель, идиот, смотрит на меня тупым вопросительным взглядом.

– Эта антенна, – продолжал я, чтобы точно стало понятно, что именно я имел в виду. Чтобы посеять в нем сомнение. К следующей воскресной проповеди семя прорастет, и мне останется только снова полить его. – Излучение от антенны делает ваших кур бесплодными. Всех вас сделают бесплодными, если мы ничего не сделаем. Авель, просто подожди и сам все увидишь.

Я развернулся и пошел прочь, оставив его наедине с его яйцами. Они – меньшая из моих проблем. Яйца Авеля и козлы Габриеля – да всем насрать. Конечно, они ничего не понимали. Настоящим врагом были не волки и не излучение, а то, что антенна собой символизировала. Настоящее подкрадывалось к нам. Нам не нужен был интернет. И нам не нужны были монтажники, чтобы его чинить.

Только люди, живущие в прошлом, оставались невидимы для современного мира.

Эдит

Я засунула листок и карандаш в задний карман штанов, опустилась на четвереньки и поползла по узкому проходу пещеры. На самом деле это была не пещера, а туннель. Длинный и запутанный, хоть со стороны и не скажешь. Вряд ли кто-то еще, кроме меня, знал об этом. Я и сама обнаружила выход с другой стороны совершенно случайно, когда, играя в пещере, так увлеклась, что заблудилась и думала, что уже никогда не выберусь наружу. Хоть и считала себя очень умной, в тот день я повела себя немного глупо, потому что решила залезть внутрь, когда на улице уже темнело. Если пещера представляет собой лабиринт, то лучше забираться в нее, когда светло. Тогда можно догадаться, где находится выход, по оттенкам черного. Внутри пещеры обычно настолько темно, что невозможно ничего разглядеть, даже саму себя. Если забраться в центр, кажется, что пещера поглотила весь мир, и остается только двигаться на ощупь. Но ближе к выходу из лабиринта тьма становится более размытой, и можно уже различить на земле очертания своих рук. А еще можно услышать тихий свист. Он напоминает звук, который возникает, если приложить губы к горлышку бутылки с водой и подуть. Только гораздо тише. И чем ближе к выходу из пещеры, тем отчетливее становиться свист, постепенно перетекая в протяжный вой. А еще можно почувствовать сквозняк. В тот день именно ветер помог мне выбраться с другой стороны пещеры. Сначала мне показалось, что я вернулась, откуда залезла. Но когда я встала и огляделась по сторонам в лунном свете, я не поняла, где находилась. Все равно что проснуться в постели вверх ногами и, встав, попытаться пойти не в ту сторону. Только когда облака рассеялись я смогла хоть что-то разглядеть. Я стояла в ущелье, трещиной разрывающем толщу горы. Именно тогда я поняла, что пещера на самом деле была туннелем. Ветер был моим другом, а ущелье – тайным убежищем. Весной в него было не попасть, потому что его заливали воды Обер-Шверце, но пока оно почти полностью пересохло. Лето было жарким.

Я выползла из туннеля и пропрыгала по камням к тому месту, где увидела новый цветок. Никто, кроме меня, не видел этот редкий цветок. Я точно знаю, потому что его нет в толстой книге растений, которую Иессей принес мне из школы. Мне нравится книга о растениях. Я спрятала ее, чтобы не отдавать Иессею, когда он попросил ее обратно. Вообще-то ему нужно было ее вернуть, но не думаю, что она так уж нужна школе. У них там так много книг. Одной больше, одной меньше. Кто вообще заметит ее пропажу? Иессей пригрозил мне, что если я не верну книгу, то больше он ни одной мне не принесет, но мне было все равно. Мне не нужны были другие книги. Ведь у меня была книга о цветах. Мне не нужна была книга о море, кораблях или африканских животных. Все равно у нас не было ничего подобного.

Если растения или цветка не было в книге, значит, никто, кроме меня, его никогда раньше не видел. А человек, открывающий что-то новое, обязательно должен дать имя своей находке. Вот почему у многих цветов в ущелье есть имена, которые знаю только я. В том-то и особенность моего ущелья. В нем милостивый Господь создает растения, которых раньше нигде не было. Поэтому ущелье – его мастерская.

Я села на корточки. Мне хочется раскрасить цветок, дать ему название и подарить картинку Иессею. Несколько дней назад у него был день рождения. В Лестнице Иакова не проводят шумных празднований, как в Альменене, где люди иногда собираются на деревенской площади, играют музыку и танцуют. Праздники и музыка создают шум, заставляют людей перекрикиваться друг с другом и громко смеяться, а это не вяжется с идеей о том, что нужно вести себя тихо. Я всегда тихая. Тише всех остальных. Не только потому, что молчу, но и потому, что умею двигаться тише всех остальных. Здесь нужно быть тихим и милым, если хочешь выжить. Женщины и девушки в моем тайном убежище этого не понимали.

Пока я кралась по лесу и забиралась на дерево, меня услышал только Бунтарь. И не удивительно. Волк слышит в два раза лучше человека и может учуять запах на расстоянии двух километров.

Возможно, если я нарисую рисунок и подарю его Иессею, то он сделает и мне такой же браслет, как для Ревекки. Я подслушала их разговор в лесу и видела, как он подарил его ей. Я бы тоже хотела такого резного волка. А вот Ревекке явно не понравилось. Так что, думаю, она не заслуживает такого подарка.

Я достала из-за пояса карандаши и бумагу и сосредоточилась на рисунке. Рисовать нужно всегда сосредоточенно, иначе можно пропустить цветок или листочек, и в итоге рисунок получится неправильным. Я прорисовывала даже маленькие волоски, покрывающие листы растения, а затем осторожно вытащила цветок из разложившегося тела, чтобы нарисовать корни. Тела – вот причина, почему милостивый Господь превратил ущелье в свою лабораторию. Я давно это поняла. Только благодаря большому количеству мертвой материи Он может создавать здесь так много новых, особенных цветов. Мертвые тела очень важны для природы.

Например, на мертвой древесине растут грибы, мхи, папоротники, роятся жуки. Тридцать килограммов туш обеспечивают землю питательными веществами на сто лет. Так сказал мой отец, когда объяснял мне, зачем после охоты мы закапываем в лесу те части туш, что не можем использовать в хозяйстве. Наш лес настолько здоров, что падальщики за четыре дня обгладывают тушу до костей.

Закончив раскрашивать, я приложила карандаш к губам. Обычно этот жест призывает собеседников замолчать, но я так делаю, когда задумываюсь. Мне нужно было придумать хорошее имя для цветка, и я, сама того не осознавая, начала грызть кончик карандаша. Иессею не нравится, когда я так делаю. Например, когда он объяснял мне, что такое галлюцинации, я вместо ответа задумчиво грызла ручку, и он вынул ее у меня изо рта. Но сейчас Иессея со мной не было, а мне легче думать, когда я жую. Я еще раз провела рукой по листку, разглаживая его на камне, и написала название недавно обнаруженного мною цветка. Старалась писать как можно аккуратнее. «Желтый рябчик» – написала я. Хотела, чтобы название отражало внешний вид цветка и место, где я его нашла.

Иессей

От Лестницы Иакова до школы было семьсот пятьдесят метров вниз с горы или около часа пешком. К единственной школе в округе шла не дорога, а скорее извилистая тропа, протоптанная самими жителями деревни и оттого едва заметная в густых лиственных и еловых зарослях. И все равно в деревне решили принять меры предосторожности и установить предупреждающие знаки. Они должны были отпугнуть любителей пеших прогулок от этой стороны горы. «Осторожно, камнепад. Опасно для жизни», – гласил знак, установленный в том месте, где тропинка вела к осыпному склону. А чуть ниже, в Шварцальме: «Осторожно. Бык на свободном выгуле». На самом деле после смерти старика Яноша тут больше не водилось коров и быков. От конюшни и дома Шварцальма остались лишь обгоревшие руины. Несколько лет назад Ревекка, Эдит и я играли в прятки среди обугленных балок. Но это было до того, как Ревекка начала вести себя как другие девчонки в школе, став совершенно на себя не похожей.

Только два знака предупреждали о реальных опасностях: один о сходе лавин, а второй – о волках. Именно из-за волков наш лес назвали Вольфстан[6]. В отличие от других регионов, здесь они жили испокон веков. Как и мы.

Может быть, потому я и чувствовал особую связь с волками? Они тоже прятались и оставались самими собой, в то время как остальные дали себя поймать и одомашнить. Мы были последней сохранившейся в Европе общиной старых анабаптистов[7]. Наши предки пережили гонения, насильственное обращение в другую веру, мародерства и депортации. Мы выжили, скрываясь в горных пещерах, а потом и в Лестнице Иакова, нашем поселении. Возможно, с течением поколений наша вера и ослабла, однако память о преследованиях и отвержении обществом до сих пор объединяла нас. Оставшиеся в поселении жили хорошо в сравнении с нашими предками. Жаль лишь, что Ревекка этого не понимала.

Мы вышли на опушку леса. Под нами распростерся Альменен – небольшая деревня посреди темных лугов и возделанных полей. Приземистые дома теснились вокруг центра деревни, как измученный жаждой скот вокруг корыта. Все будто старались жить как можно ближе к почте, ратуше, аптеке, продуктовому магазину и чуждой нам церкви. В Альменене всего было по одному. Потому что этого было достаточно. И мне хотелось напомнить Ревекке, что нам всегда всего хватало, пока она не начала мечтать о незнакомых ей местах. Местах, расположившихся далеко за пределами узкой, темной долины.

Я обернулся и помахал Эдит, которая с недавних пор следовала за нами по пятам, пока мы шли в школу. Она ждала нас, бродя по лесу, пока не заканчивались уроки, а потом шла за нами обратно к деревне. Думаю, Эдит тоже хотела бы ходить в школу, ведь ей уже исполнилось девять лет, но отец ей не разрешал. Со временем я понял, что так было лучше для нее. Нашим одноклассникам даже мы с Ревеккой казались странными. Что уж говорить об Эдит. Она никогда не говорила, подражала в поведении животным и даже среди нас, чужих для жителей Альменена, казалась чужой. Школа точно стала бы для нее адом.

Эдит отреагировала на мой жест и, словно по приказу, остановилась, но не стала махать мне в ответ. Я ободряюще улыбнулся ей, подумав, что, может быть, стоило пообещать ей еще одну книгу в утешение? Но потом я вспомнил, что больше не хочу этого делать. Она так и не отдала мне последнюю книгу, которую я ей принес, и мне пришлось выплатить школе ее стоимость. И расплачиваться пришлось деньгами, которых не было ни у меня, ни у моего отца, потому что того, что мы зарабатывали на козах, хватало только на самые необходимые продукты в супермаркете. И то только в успешные года.

– Я потом расскажу тебе обо всем, что мы сегодня узнаем, – пообещал ей я, а затем попытался нагнать Ревекку с рюкзаком, которая быстрым ритмичным шагом пересекала луг. В тот день ее походка казалась более решительной, чем обычно, словно девушка маршировала. Я смог догнать ее только у школьных ворот, но вопреки обыкновению Ревекка направилась в центр города.

– Куда ты? – спросил я. Она посмотрела на церковные часы.

– Иди первым, а мне нужно кое-что купить.

Я пошел за ней, не отставая. Продуктовый магазин открывался в восемь, в то же время, когда начинались занятия в школе. Вот почему мы всегда ходили за покупками после школы.

– Прямо сейчас? – спросил я и перевел взгляд на ее руку, чтобы проверить, не держит ли она в ней злосчастную записку.

– Ты не поймешь. Это женское, – процедила она, зачесывая прядь волос за ухо, и я почувствовал, что краснею, как рак. И из-за ее покровительственного тона, и из-за того, что понял, что именно она, наверное, хотела купить. Я остановился, а она двинулась дальше. Странно. Я знал Ревекку с детства. Мы вместе играли в прятки и купались голышом в реке Шварцбах. Мы искали таинственные пещеры, скрывавшиеся в леднике, потому что нам рассказывали, что там когда-то жили наши предки. Однажды мы провалились в глубокую расщелину и, плотно прижатые друг к другу, провели так целый день, пока нас не отыскал мой отец. Обер-Швeрце был суровым, опасным ледником, на который не забредали даже альпинисты, что уж говорить о нас. Застряв там на целый день, мы были вынуждены дышать друг другом и мочиться друг на друга. Как после такого между нами вообще могло остаться место для стыда?

Я молча понаблюдал, как она скрылась за поворотом, а потом вошел в школу. На самом деле в ней было всего три комнаты: непосредственно класс, кладовая для учебных материалов и учительская, на двери которой уже давно висела табличка «Фрау Бендер» вместо «Фрау Уолш».

Год за годом старшие дети шепотом рассказывали младшим, что в школе за двумя дверьми из трех стоял скелет, и тихо хихикали. Они, конечно, имели в виду школьный скелет в кладовке и фрау Уолш в ее кабинете. Но шутки прекратились после того, как в конце прошлого учебного года фрау Уолш ушла на пенсию, а ее место заняла фрау Бендер. Фрау Бендер была молода, красива, и, в отличие от фрау Уолш, у нее не торчали кости на бедрах и плечах от чрезмерной худобы. До сих пор взрослые в деревне относились к ней скептически, не понимая, чему нас могла научить такая молодая учительница. Да и мы сами не знали поначалу, как к ней относиться. В школе, где раньше работала фрау Бендер, детей разделяли по классам в зависимости от возраста. Она говорила, что в городе так делали всегда. Мы почти каждый день передвигали парты, выстраивая их подковой, полукругом и другими странными формами, отчего чувствовали себя словно римский легион. Но фрау Бендер выглядела счастливой, когда мы занимались каждый за своим групповым столом. По атмосфере в классе можно было понять, что втайне она нам всем нравилась. Не только потому, что была красивой, но и потому, что выбросила линейку, которой фрау Уолш била нас по пальцам.

Фрау Бендер приехала из большого города. Он находился так далеко от нас, что дорога пешком до него заняла бы 85 часов. Я нашел его на гугл-картах. Благодаря фрау Бендер у нас появился компьютер, а я узнал, что такое гугл-карты. Фрау Бендер многое в школе изменила. Некоторые даже думали, что именно ее стараниями в Лестнице Иакова появилась интернет-антенна. Ведь именно она в первые две недели постоянно жаловалась, что невозможно проводить уроки без нормального подключения к интернету. Но ведь раньше же люди как-то учились по книгам, разве нет?

Когда я вошел в класс, фрау Бендер уже была там. Она была одета в растянутые джинсы и ярко желтую футболку. Ее волосы были собраны в свободный пучок. Обычно я представлял себе учителя совсем по-другому. Фрау Уолш приходила только в черном строгом платье с туго забранными назад волосами. Каждый день точь-в-точь такая же, как в предыдущий. Словно она вечером ставила себя в шкаф, как куклу, а утром снова выходила из него.

Возможно, именно благодаря фрау Бендер Ревекка так сильно изменилась. Когда она пришла на урок с десятиминутным опозданием и проскользнула в дверь, бормоча извинения, фрау Бендер лишь понимающе посмеялась и попросила ее присесть. Она не укоряла ее, не позорила перед классом и не заставляла сидеть на стуле в углу, лицом к стене. В общем, хоть фрау Бендер и была городской жительницей, она совсем не соответствовала нашим представлениям о горожанах. Она была дружелюбна, добра, терпелива. Только иногда я замечал, что она выглядела испуганно, словно в ее прошлом она сталкивалась с жестокостью или насилием. Я замечал, что каждый раз, когда звенел звонок на урок, фрау Бендер вздрагивала, но потом на секунду ее лицо искажала недовольная гримаса – словно она упрекала себя за свой неуместный страх.

Я со стороны проследил, как Ревекка садилась на свое место. Ее щеки раскраснелись то ли от быстрого бега, то ли из-за смущающих взглядов одноклассников. В школе мы обычно старались не привлекать к себе лишнего внимания. И когда фрау Бендер перед всем классом похвалила мое сочинение о влиянии изменения климата на Альпы, я стыдливо опустил взгляд к столу.

На большой перемене Ревекка побежала в туалет для девочек, а я ждал ее в нашем обычном месте на школьной площадке. Мы выбрали его специально, потому что оно прекрасно просматривались из окна учительской, а значит, там мы чувствовали себя в безопасности. Гораздо страшнее было оказаться в отдаленных углах, где наши одноклассники могли бить и пинать нас незаметно для взглядов окружающих.

Я засунул руки в карманы, шаркая ногой по земле. Все остальные собрались на другой стороне площадки. По возбужденным голосам я понял, что они, наверное, что-то обнаружили. Честно признаться, мне тоже было интересно посмотреть, что же там такое, но я не решался подходить. Мне не стоило привлекать к себе лишнего внимания.

В этот раз Ревекка долго не возвращалась из туалета. Я подумал о том, как высокомерно она разговаривала со мной с утра, намекая на то, что я ничего не понимаю. Но на самом деле я наверняка понимал побольше нее самой. В конце концов, именно я долгие годы помогал отцу стирать мамину одежду. Каждый месяц я закапывал пропитанные кровью тряпки, которые отец выкидывал в ведро у пристройки, за загоном для коз. Я задавался вопросом, как давно у Ревекки начали приходить «эти» дни и кто объяснил ей, что делать, когда они начались впервые? У нее не было подруг в школе, а матери она бы вряд ли доверилась.

Я отвел взгляд от своих ботинок. К моему удивлению, Ревекка уже вернулась и стояла спиной ко мне на дороге в нескольких метрах от школьной площадки. Она смотрела в сторону, где ухабистая деревенская дорога изгибалась и уходила вниз, в долину. За границы деревни.

В детстве мне часто казалось, что та дорога вела в никуда, просто обрываясь. Как будто ее нарисовали на средневековой карте, оставив неизведанные области белыми пятнами, словно там ничего и вовсе не существовало. Людям всегда было легко не обращать внимания на то, что лежало за пределами их поля зрения и понимания.

И я мог так жить. А вот Ревекка – нет. Я осторожно подкрался к дороге, ведущей прочь из деревни, словно боялся попасться на глаза спящей собаке, которую не стоило будить, Ревекка стояла прямо посреди дороги. Ее взгляд не отрывался от горизонта. Почему ей было мало мира, в которым мы жили?

Я посмотрел на остальных школьников, но они были поглощены тем, что гонялись за кем-то по двору. За бродячей кошкой или, может быть, собакой. Некоторые деревенские мальчишки, чтобы развлечься, поджигали собакам хвосты. А однажды я видел, как они связали хвосты двум кошкам и подвесили их на бельевой веревке. В итоге, озверев от страха, животные выцарапали друг другу глаза.

Я незаметно прошел через школьные ворота к Ревекке. Она вздрогнула, стоило мне коснуться ее руки, и испуганно, почти растерянно посмотрела на меня. Словно ожидала увидеть кого-то другого.

– Эй, – сказал я и пнул камень. Он покатился, подпрыгивая на потрескавшемся асфальте, прочь из деревни. Мы проследили за ним взглядом, словно ожидали, что с ним что-то произойдет, что из ниоткуда появится клешня и схватит его. Но, конечно, ничего не произошло. Камень укатился из поля зрения, и остался лишь безобидный, измученный асфальт.

– У камня больше свободы, чем у нас, – мрачно кинула Ревекка, вызывая у меня новую волну раздражения.

Но прежде, чем я успел что-то ответить, у нас за спиной со школьного двора донеслись громкие крики. Мы обернулись. Я внезапно понял, вокруг кого собралась толпа учеников. Кого именно они гоняли по школьному двору, а потом и вовсе оттеснили в угол, подальше от окна учительской. Эдит. Дети стояли вокруг нее, смеялись и толкались. Но Эдит терпела. Даже когда Лоренц поднес зажженную зажигалку к ее волосам. Ее снова толкнули, и Эдит, пошатнувшись, упала прямо под ноги Рика. Тот, воспользовавшись случаем, пнул ее.

– Иессей, – попыталась остановить меня Ревекка, но я уже бежал к школьному двору, распахнув школьные ворота.

Дети сжимали круг. Остальные школьники тоже подтягивались к нам.

– Горная девчонка! – кричали они с каждым новым шагом. – Ты что, потаскуха, немая?

Я схватился за первое попавшееся мне под руку плечо, плечо Рика. Ему было всего шестнадцать, но он уже перерос меня на целую голову. Он был одним из тех подростков, кому не помешал бы физический труд, потому что он не знал, что делать с проснувшейся в нем силой. Но в деревне детям не надо было работать, поэтому со скуки они носились по улицам. Рику нужна была отдушина, чтобы не взорваться. И мы, дети с горы, были его отдушиной.

Рик тут же отпустил Эдит, словно только и ждал, что я вмешаюсь. Он поставил мне подножку и повалил на землю. Ему было все равно, кого именно пинать, лишь бы выпустить пар. Мы оба прекрасно знали правила игры.

– Беги к Ревекке, – крикнул я Эдит, и та на коленях поползла между школьниками прочь из круга. Кто-то еще пытался схватить ее за голые ноги и втащить назад, но остальные уже поняли, что жертвой стал я, и оставили ее в покое. Я видел, как Эдит встала, побежала к школьным воротам и, остановившись рядом с Ревеккой, оглянулась на меня. Потом круг сомкнулся. Мне прилетело кроссовкой в лицо. Вздрогнув, я закрыл глаза и обхватил голову руками.

Меня побили сильнее, чем я ожидал. Я сплюнул кровь в раковину школьного туалета и провел языком по зубам, пересчитывая их. Больше всего я боялся, что однажды мне все же какой-нибудь выбьют. В деревне не было ни стоматолога, ни ортодонта, а в аптеке его точно не смогли бы вставить обратно. Все остальное зажило и отросло бы заново. Всегда заживало. Все, кроме зубов. Я вспоминал об этом каждый раз, когда кто-то из жителей горы открывал рот, демонстрируя дырки в зубных рядах.

Я снова сплюнул. Кровь во рту была вязкой, но кровоточили только десны. К счастью, ни один из зубов не шатался. Я выпрямился и вытер рот бумажным полотенцем. Небольшой порез над глазом уже начал опухать. Грудная клетка и почки тоже болели. Я включил кран, вымыл лицо и расцарапанные руки. Затем снова вытерся насухо. Я не торопился и, как обычно, задерживался в туалете дольше необходимого. Теплая проточная вода была для меня небольшой роскошью, а еще мне нравились бумажные полотенца, которые можно было достать из коробки рядом с умывальником. Их, конечно, тоже принесла фрау Бендер. Раньше у нас висело старое полотенце, но фрау Бендер посмотрела на него с нескрываемым ужасом, обозвав рассадником бактерий и вирусов. Я всегда вспоминал ее слова, когда наблюдал за отцом, вытирающим руки после работы о почти черное полотенце. В Лестнице Иакова фрау Бендер точно бы не понравилось.

Когда прозвенел звонок на урок, я бросил использованные полотенца в мусорную корзину и вернулся в класс. Я старался ни на кого не смотреть, особенно на фрау Бендер. Но краем глаза заметил, как она нахмурилась, увидев мое лицо, а потом сурово оглядела класс. Одной из проблем фрау Бендер была вера в то, что она может изменить все, что ее не устраивало, так же легко, как и полотенце в туалете. Но некоторые проблемы существовали задолго до прихода фрау Бендер. И продолжат существовать после ее ухода. Изоляция бывает не только в Альменене.

Я думал, что приду в класс последним, но место Ревекки все еще пустовало. Я протиснулся к своему месту, сел и посмотрел в окно на школьный двор. Лоренц, сидевший по другую сторону стола, с ухмылкой наклонился, загораживая мне обзор. Остальные захихикали.

– Т-с-с! – шикнула фрау Бендер, но даже ее «т-с-с» прозвучало совсем не как у фрау Уолш. Оно не имело ничего общего с шипением кипятка на конфорке. В нем было что-то успокаивающее. Она прошла по классу и раздала задания. Свои для каждого стола. Когда она подошла к нам, ее взгляд задержался на пустующем стуле Ревекки, а потом, вопросительно, на мне. Я лишь пожал плечами.

– Может, она в туалете, – тихо сказал я, и две девочки из младшей группы захихикали. Возможно, их рассмешил мой голос, который они так редко слышали.

Даже спустя десять минут Ревекка не пришла, поэтому фрау Бендер вышла из класса, оставив нас наедине с задачами. Я заерзал на стуле, оглядываясь по сторонам. Я ожидал, что меня ткнут локтем, ехидно усмехаясь, но все были сосредоточены на своих заданиях. Если одноклассники и обменивались взглядами, то только вопросительными. Некоторые, как и я, должно быть, прислушивались к шагам фрау Бендер, которые теперь снова приближались и звучали, казалось, еще более обеспокоенно, чем раньше. У меня зашлось сердце. В душе зашевелилось неприятное беспокойство. Фрау Бендер вернулась в класс. На лбу у нее пролегла глубокая складка. Она посмотрела на мое опухшее лицо, а затем оглядела строгим взглядом класс.