Пламен в Стране Мрака

Придуманная Пламеном история показалась ему самой логичной. И уж, конечно, не в конце света, не в мифической Дэйре, и не в драконах было дело.

– Ладно, гони их всех, мне надо с женой разбираться, – махнул он визирю и мрачно уставился на висящую под потолком Дарси, Императорский Нежный Цветок, который грозил превратиться в его собственную могильную плиту.

Острый ум Пламена с лихвой восполнял недостатки изуродованного при рождении тела, но все же император просчитался. Пламен думал, что готов ко всем ударам судьбы, к изменам и бунтам, но Душегуб – бог-покровитель, которого он не выбирал, приготовил для него изощренное испытание. Если бы войска или даже толпа поднялась на мятеж – он бы справился, но и враги это знали. Пламен владел Эосом, редчайшим даром, который передавался в крови их рода, но появлялся столь редко, что стал легендой. Открыто выступать против него было безумием.

Вот уже пять дней, с тех пор как вскрылся заговор, император поливал Сион жестоким ливнем. И он только начал, собираясь безумствовать еще долго.

Пламен был могуч во всем, кроме одного. Наследник у него так и не появился. Ни мальчика, ни девочки… Жены, от которых он потом отказывался, и которые по закону переходили в гаремы его братьев, благополучно рожали детей – но только не от Пламена. Владыка Эоса расплачивался за могущество одиночеством и безнадегой. За его спиной Золотой Трон Сиона уже был поделен, вот только назло всем Пламен собирался жить вечно.

Надежду дала Дарси, которая родился ему четверых детей, но все они умерли сразу после рождения. Одни через пару минут, другие через час. Младший мальчик дожил до следующего утра, но тоже покинул этот мир. Лучшие доктора со всего Императорского архипелага бились над проблемой, но всегда беспомощно разводили руками. Ответ у них был один: Пламен расплачивался за свой Эос.

Но однажды случилось чудо. Возможно, то Душегуб вмешался, или еще какой другой бог, у которого появились свои планы на Пламена. Неожиданно понесла служанка, к которой император воспылал страстью, напившись во время праздника – он уже и не помнил какого.

Обычно Пламен не изменял Дарси и утолял страсть только с ней, но в тот день любимая женщина уехала проведать родителей в южную провинцию Золотого Сиона. Пламен же то ли чего-то съел за ужином, то ли перепил вина, но женщину ему тогда захотелось – невтерпеж. К тому времени император Сиона ни в чем себе не отказывал и, решив, что раз служанка похожа на Дарси, значит, это знак богов. Зажав девицу в углу, он пригрозил, чтобы та никому не болтала. Девушка оказалась не только покорной, но и пугливой, потому о его мимолетной связи не узнал никто, даже ближайшие слуги. Повелитель-Солнце тогда от всех благополучно скрылся.

О родившимся ребенке он узнал случайно. Донес влюбленный в ту служанку конюх, который умудрился привлечь внимание Пламена, пробившись сквозь свиту охраны. Слуга умолял пощадить женщину, о которой к тому времени уже прознали недруги Пламена. Они же и бросили ее в Чернильную Яму вместе с новорожденным под каким-то выдуманным предлогом.

Когда Пламен до них добрался, служанка и ребенок уже были мертвы. Пламен тогда погорячился, спалив дотла пять человек из тюремной стражи, которые попались на пути. У мертвого ребенка было его лицо и такие же ноги – передался ген уродства. А перед гибелью младенец поджег взглядом бороду тюремщика. У мальчика был дар Эоса, и сомнений в том, кто его отец, быть не могло.

Но факт был в том, что ребенок прожил аж трое суток, а не умер мгновенно после рождения, и тогда Пламен начал расследование. Никогда его палачи не работали с таким усердием, никогда по сточным желобам Чернильной Башни не текло столько крови. А когда к допросам присоединилась Селеста, которая умела проникать в чужие головы, стала вырисовываться весьма неприятная для Пламена картина. Старая жрица могла, конечно, и привирать, но сыскари, нанятые визирем Гулрасом, хлеб свой отработали честно и нашли травника, который после трех дней пыток сдал всех.

Остальные бунтовщики держались долго, но тоже понемногу сдались. В заговоре участвовали все жены, включая его любимую Дарси, для которой он построил отдельный дворец, а потом велел срыть гору, преграждающую живописный вид с башни, где находились покои жены. Дарси была самой богатой женщиной Сиона, но и, как потом она призналась уже в кандалах, самой несчастной. Все жены Пламена использовали снадобья того травника, но на Дарси они по какой-то причине не действовали. Поэтому рожденных от него детей она убивала. Сама...

Пламен не мог представить всю силу ненависти, которую испытывала к нему Дарси.

А ведь она всегда говорила, что любит, и Пламен наивно верил, что его уродство, богатство и могущество не имели для нее значения. Да, она была дочерью мятежника, которого, к слову, Пламен потом озолотил и возвеличил, однако за те пять лет, что они прожили как муж и жена, Дарси ни разу не дала ему повод усомниться в своей любви. Прекрасная актриса, редкая красавица, искусная развратница, добрый друг – кем она была на самом деле? Вероятно, просто лгуньей.

Обида Пламена измерялась океанами кипящей лавы, в которых он мечтал сжечь врагов, и озерами слез, которые он проливал про себя, глядя на подданных сухими, горящими от жажды мести глазами.

Пламен бросил взгляд на собственное отражение в латах стражника, стоящего рядом. С возрастом он стал еще уродливее, но почему-то наивнее. Пламен мог вызвать дождь, грозу и огонь с небес, но не мог дойти до кровати без трости. Несмотря на диеты, молитвы, лекарские припарки и упражнения, тело распухало, и он подозревал, что его травили ядами, хотя ни один из дегустаторов не умер. У Пламена вечно болел живот и часто кружилась голова. Но он был полон энтузиазма, любил жизнь и свято верил, что его миссия – сделать Сион самой могущественной страной мира. Но сначала он немного притопит ее в крови.

В зал ввели его братьев. Все семеро в цепях, изможденные Чернильной Ямой и пытками. Гулрас, главный визирь, больше других старался убедить Пламена в том, что именно братья стояли во главе заговора. Может, так и было, а может, Гулрас пытался прикрыть собственные грешки. Пламен сомневался во всем, но слишком устал, чтобы плыть против течения.

Завтра его братья, жены и любимая Дарси будут казнены на площади перед Карательной башней Маас-Акирата. Одних четвертуют, других сожгут, третьих посадят на кол. Гулрас советовал отдать Дарси на растерзание крокодилам – визирь всегда недолюбливал первую жену Императора. Не знал он, что после этих казней Пламен собирался начать второй виток расследований, и главному визирю в том театре мести отводилась особая роль.

Что касалось Дарси, то Пламену хотелось задушить ее лично, однако он решил, что не уделит ей больше ни секунды своего внимания. Нежный Цветок Долины Ручьев было приказано утопить в огромном чане после казни других заговорщиков.

Завтра Душегуб получит свои жертвы. Не только жены и братья, но каждый участвующий в заговоре, даже семья травника, который изобретал зелья для предательниц, прольют кровь во искупление.

Пламен не заметил, как остался в тронном зале один. За окном тонул в золотых тучах багровый закат. Завтра он начнет все сначала. Разошлет вестников во все части мира и добудет новых жен, вот только Дарси останется в его сердце навсегда.

Император почувствовал, как пальцы матери ласково коснулись его волос, потом лба, затем опустились на плечо, где и остались. Руантире, Небесной Владычице, было позволено многое. Ведь она была той, которая никогда не предавала. Пламен закрыл глаза, откинувшись на спинку трона и позволив себе утонуть в нежно-горьком запахе, всегда окутывающим Небесную Мать. Руантира любила горные лилии и пахла ими же.

– Ты верно поступил, – ласково прошептала мать ему на ухо. – Завтра отправлю гонцов к Коруанскому князю. Пусть пришлет младшую дочь.

– Всех дочерей, – откликнулся Пламен, не желая расставаться с грезами.

Почему мать не попросила за других своих сыновей? Ведь в глубине души он ждал ее мольбы. А может, был даже готов помиловать братьев: отослать на суровые Пирейские острова или еще куда подальше. Его обида жаждала мести, но матери Пламен отказывать не умел.

– Всех, – согласилась она.

Пламен умер быстро. Ни один убийца не мог подобраться к Императору-Солнце, но Руантира была человеком, которому Пламен доверял безоговорочно, ведь она возглавляла его личную охрану. Владыке Эоса свернула шею собственная мать, чьи руки оказались достаточно сильны и быстры, чтобы Пламен не успел воспользоваться Эосом.

– Покойся с миром, малыш, – вот и все, что он услышал на прощание. – Ты был моей ошибкой, а я слишком долго ждала момента, чтобы ее исправить. Верно говорят, что, прежде чем сжигать мосты, нужно научиться плавать. За свой горький опыт я заплатила сполна.

Умереть, услышав, что ты ошибка, – такого Пламен не мог предвидеть даже в худших предсказаниях, которых ему порой являл Эос. Тяжело и больно. Ничего подобного он давно не ощущал при жизни. Что там должно ощущаться при смерти – Пламену было неведомо, но эти два чувства стали первыми, что он ощутил, когда понял, что, вроде как, продолжает мыслить, осязать, существовать.

Мир, оставшийся за гранью, был жесток и беспощаден, а Пламен, как никогда, был несчастен, подавлен и… одинок. Нигде и ничто окружало его, а в голове громогласно звучал голос Душегуба:

– Хочешь жить?

– Да!

Кто бы ответил иначе?

– Боги тобой недовольны! – загремел Душегуб.

– А раньше сказать было нельзя? – отругнулся Пламен, который осмелел на почве шока. Сначала умереть от рук матери, потом очнуться и говорить с богом. Даже его рассудок, привыкший много воображать, был к этому не готов. Разрешить себе быть безумцем – вот и все, что смог Пламен.

– Знаков тебе подавалось достаточно, – продолжал изливать недовольство Душегуб. – Тот, кому дана власть, всегда оправдывает свои поступки тем, что действует во имя высшего блага.

– Так и было, – поморщился Пламен. Странно выслушивать нотации от того, кого называли Душегубом.

– Ты привык считать нормальным и делать то, что для любого другого было бы аморально.

– Дадут мне второй шанс или нет? – не вытерпел Пламен, который обладал достаточной проницательностью, чтобы понять, почему Душегуб решил говорить с ним после смерти. – Только у меня есть условие.

– Да? – Душегуб явно растерялся, чего Пламен и добивался. Он гордился тем, как умел торговаться, но одно дело давить на собеседника, когда ты владеешь Эосом и сидишь на императорском троне могучей державы, другое – когда ты просто душа перед богом.

– Крепкое и нормальное тело – раз. В здравом уме – два. Если не король, то хотя бы принц – это три. Дальше я сам все сделаю.

– Да будет так, – неожиданно быстро согласился Душегуб.

Вообще-то, к котлу ума, силы и власти нужен еще и черпак счастья. Пламен всегда забывал об этом.

Он было заподозрил подвох, но тут перед ним появилось лицо светловолосого парня с глазами серо-синего холодного цвета – такой бывает у стального лома. Молодой, лет двадцати, он спокойно смотрел на Пламена, и тому это понравилось. За годы, проведенные на императорском троне, Пламен отвык от честных вызовов.

– Отдаю свое тело по доброй воле, – произнес парень, разглядывая Пламена так же внимательно. – Но ты отомстишь за мою семью.

Пламен раздумывал над условиями сделки недолго. Интуиция, выработанная за годы власти, подсказывала, что терпение Душегуба на пределе. Нужно было соглашаться, тем более что условия казались выгодными. Отомстить? Да Пламен горел местью! С ним каждый в Сионе мог стать могущественнее бога, но теперь он спалит всех в праведном пламени своего гнева.

– Согласен, – не особо раздумывая, произнес он.

Наверное, смерть все-таки притупляет сознание. Пламену бы выяснить все детали, но он так жаждал мести, что… обманул самого себя.

Глава 3

Пламен очнулся от боли во всем теле и сразу принялся кричать. Ему уже очень давно не было больно, и даже смерть прошла относительно легко хотя бы потому, что процесс удушения успел раствориться в памяти. На память он никогда не жаловался, но с его телом явно произошли перемены.

Прошлое вспоминалось мазками, словно на картину со свежей краской налили воды, и теперь очертания рисунка размылись, лишь общим тоном напоминая то, что было раньше. Даже лицо Дарси потеряло былую четкость. Ему же казалось, что он запомнит ее до смерти. Впрочем, так ведь оно и было. До смерти помнил, а после…

Как же чертовски больно! Пламен открыл глаза, зажмурился от яркого света и закашлялся. Вокруг стояла сплошная пелена дыма, в котором мелькали росчерки огня с искрами. Он крикнул слуг, потом сообразил, что у нового тела слуг еще может не быть, и просто завопил о помощи, так как пекло невыносимо – особенно ноги.

Пламен наконец сообразил, что у него связаны руки, а сам он, похоже, покоился на погребальном костре. Тот плохо разгорался, чадя дымом и плюясь искрами, потому что с хмурого неба сыпал мелкий колючий дождь, но огонь обещал победить. Под Пламеном знатно трещало.

Паника пришла, когда он понял, что лежал не на погребальном костре. То была просто куча хвороста. И предатели, провожающие его в последний путь, не глазели на мучения своего повелителя. Рядом, вообще, никого не было. Разве что пара ворон, терпеливо дожидающихся трапезы. Им что свежее мясо, что подгоревшее – все одно. Сквозь пелену дыма виднелись такие же беспорядочные пирамиды, на вершине которых корчились люди. Некоторые уже блестели огнем, другие просто дымились. Смрад стоял страшный. Кострищи усеяли утес, спускаясь до самого побережья. Пламен едва шею не сломал, разглядывая гигантские волны, которые вздымались кипучей пеной за скалистыми камнями. Откуда в Маас-Акирате море? Столица Сиона раскинулась в изумрудной долине, окруженной живописными горами.

Сквозь боль пробилась вспышка озарения. Так новое ж тело. С чего бы ему гореть на погребальном костре? Тело Пламена Рауха Третьего, скорее всего, давно сбросили в самую зловонную дыру Чернильной Ямы. Так поступали со всеми неугодными императорами. Судьбы у правителей Сиона были похожи. Они взлетали к Солнцу быстро, почти в мгновение, зато их падение в бездну продолжалось вечность.

Сам виноват. Надо было думать, прежде чем договариваться. Душегуб – хитрец. Вселил его в тело, которому жить оставалось от силы минут десять. Пламен был уверен, что, когда огонь доберется до кожи, он умрет моментально. Терпеть боль Пламен не умел. От одной мысли, что его новое тело сгорит в огне заживо, Пламена вывернуло наизнанку. Тошнота, боль, страх, отчаяние, да и просто ужас – такой гаммы неприятных чувств он еще не испытывал.

Запоздало вспомнив про Эос, Пламен потянулся к привычному очагу силы внутри себя, но ничего, кроме пустоты, не нашел. Эос был его теплом, когда Пламен страдал от холода, прохладой, когда его окружал зной, он утолял жажду, любил его, успокаивал, прощал и вселял надежду. Факт исчезновения Эоса напугал Пламена даже больше осознания того, что он умер, и что скоро погибнет второй раз, упустив дарованный шанс начать все сначала.

Прежнего Пламена больше не было. Не было Императора-Солнце, могущество которого строилось… исключительно на Эосе. Пламен привык считать себя умным и талантливым политиком, дипломатом, хозяйственником, управленцем и полководцем, но в чистом огне его кострища сгорала любая ложь. Эос, умение повелевать стихиями, вот, что всегда было истинным гарантом его могущества.

Как же так? Почему он не вспомнил про Эос, когда договаривался с Душегубом? Возможно, от того, что привык ощущать силу частью собственного тела, как глаз или палец. И теперь эта пустота внутри росла, угрожая растворить в себе целиком. Не договаривались они и о том, что Пламен получит тело на грани смерти. И о том, что за новую жизнь придется бороться.

Он дернул своими слабыми руками и вдруг понял, что вновь ошибся. В руках ощущалась непривычная физическая сила, которую только подхлестнули растущие страх и паника. Пламен завозился на ветках, задергался и вдруг… разорвал веревки, стягивающие запястья. Перед глазами возникли две жилистые руки с крепкими кулаками, которыми он вмиг освободил ноги. Еще секунда – и Пламен уже барахтался в луже рядом с полыхающим кострищем, сбивая льнущий к одежде огонь. Дождь заботливо окропил его сверху ледяной водой, а холодный ветер мгновенно остудил кожу.

Пламен сел, набрал из лужи щедрую пригоршню воды, чтобы ополоснуть лицо, и уставился на тусклое отражение в наруче на правой руке. Мокрая рубаха, жилет, штаны с простым поясом – вот и все, чем он сейчас владел. Видимо, доспехи сняли те, кто собирался его сжечь, но про один наруч забыли. И теперь из мутного отражения на него глазел тот самый парень, лицо которого явилось Пламену после разговора с Душегубом. Особенно впечатлял взгляд – серо-синий, ледяной, будто воды того недружелюбного моря, которое сейчас билось об утес с кострищами.

Повинуясь внезапному инстинкту, Пламен сделал то, на что его прежнее тело никогда не было способно: прыжком поднялся на ноги. И не только встал, но и удержался, одновременно чувствуя, как болят ожоги, но в то же время – играет сила, и течет горячая кровь в крепком теле.

Ну, хоть здесь Душегуб не обманул. Несмотря на холод и боль от ран, Пламен никогда не чувствовал себя так хорошо – по крайней мере, физически. Насколько же хреново ему было там, в Маас-Акирате, если здесь, в заднице мира, только что выбравшись из кострища и получив ожоги, он ощущал себя… здоровым. Это слово было настолько необычно в применение к его организму, что Пламен даже растерялся.

Потом до сознания стало доходить все остальное.

Утес был усеян мертвецами. Все убиты: одни порублены мечами, другие пронзены копьями и стрелами. Побоище случилось знатное. К этому зрелищу Пламен был привычен, но в глаза бросился необычный вид мертвых – незнакомые доспехи, светлая кожа, русые или рыжие волосы. Сам Пламен, как и все эосы, был жгучим брюнетом со смуглой кожей. Вот именно – был.

Как же далеко от Сиона, дьявол побери Душегуба, его занесло?

Неважно. С таким-то телом Пламен выберется из любой дыры, в два счета доберется до Маас-Акирата, а там, глядишь, и Эос проснется. Скорее всего, его дар, как и сам Пламен, был ошеломлен столь прекрасным телом, и потребуется время, пока Эос привыкнет к новому организму. Конечно, все так и будет. Пламен устал ошибаться.

С удовольствием отметив, что он высок, а на животе и руках – ни следа жира, только мускулы, Пламен пересчитал языком зубы во рту и остался доволен их полным составом. Провел руками по лицу – щетина, но кожа гладкая, молодая. Руки явно привыкли к топору и мечу, а ногти не знали маникюра, но все это было поправимо. Несмотря на то, что он едва не сгорел, Пламен вдруг почувствовал, как у него на лице расползается улыбка.

– Помогите! – снова отчаянно завопили из ближайшего костра, и Пламен недовольно поморщился тем, что его отвлекли. Заниматься самолюбованием было прекрасно, но, похоже, настало время переходить к другой, не менее важной части – выживанию.

Разумеется, никого спасать Пламен не собирался. Зачем рисковать и снова лезть в костер, когда он сам едва выбрался. Головная боль вспыхнула некстати. Отмахнувшись от нее, Пламен оглянулся в поисках дороги, поселка, руин… С одной стороны дыбилось море, с другой – полыхал лес. Очевидно, что, если поблизости имелся город или поселение, победители его спалили, а потом огонь перекинулся и на лес. Придется ждать, когда деревья прогорят, потому что другой дороги Пламен не видел.

Огонь был его любимой стихией, но, в очередной раз потянувшись к нему, тот, кто когда-то называл себя владыкой Эоса, вынужден был досадливо отступить. И не сказать, чтобы место, которое когда-то занимал в его душе Эос, пустовало. Там, определенно, что-то имелось: доселе неведомая ему сила, которая пока не желала поддаваться. Оглушенный смертью в буквальном смысле слова, Пламен смутно помнил условия сделки с Душегубом. Он точно просил здоровое тело и власть, но было ли что-то в их уговоре про магию?

Он слишком долго сидел на золотом троне Сиона, и его мозги закостенели. Что и говорить: Эос тянул из него жизненные силы. За могущество платили всегда, вот и он обменял силу на глупость.

– Спаси меня, Инкар! Вытащи, я уже горю!

Истошные вопли из соседнего костра мешали сосредоточиться. Пламен провел руками по волосам, чувствуя их мягкость и длину, потрогал свое новое лицо, оставляя полосы сажи на молодой коже. Как же хорошо стоять на ногах, не опираясь ни на какие костыли. Но растущая головная боль мешала, как и крики несчастного. Тем более, что к ним присоединились вопли из других костров. Оттуда тоже звали какого-то Инкара.

Внезапно искра сознания пробилась в его затуманенную недавней смертью голову, и Пламен засуетился. Бросился к соседнему кострищу, где кричал человек, и стянув с себя рубаху, принялся сбивать пламя с ног и рук несчастного. Не иначе как сам Душегуб подсказывал ему то, что некогда ясный разум Пламена заметил бы самостоятельно.

Путь до Маас-Акирата явно неблизок, Пламен совсем не узнавал места. Ему понадобятся новые слуги, а над их верностью придется поработать. Эос в нем спал, а значит, страх больше не был его главным оружием. Без преданных людей к власти пробиться сложно.

Спасенный им человек оказался молодым мужчиной с опаленной бородой и такими же светлыми, как у Пламена, волосами. Доспехов на нем не было, одежда покрылась дырами, а кожа – волдырями от ожогов. Только связан он был покрепче, и Пламену пришлось потрудиться над его путами, а затем оттащить подальше от разгорающихся дров. Как же больно было смотреть на огонь, который больше не подчинялся. Наверное, даже больнее, чем следы от его касаний. Пламен никогда не обжигался, и чувствовать ожоги было странно.

Освободившись, мужчина какое-то время еще катался по мокрой земле, стараясь попасть в лужи, чтобы остудить кожу. Глядя на него, Пламен досадливо подумал, как бы тот не оказался бременем у него на шее: вдруг огонь повредил его разум?

– Слава Барбасу, сохранившему вас, владыка Инкар!

Первые слова его будущего слуги Пламену понравились. По крайней мере, тот вел себя правильно.

– Я пробегусь по кострищам, а ты посмотри, есть ли выжившие в лесу, – тем временем распорядился спасенный, и Пламен нахмурился. Командовать здесь собирался он.

– Ты назвал меня владыкой Инкаром? – спросил Пламен, удержав мужчину за руку. Ему не составило труда его задержать. Новое тело было выше и крепче, чем у спасенного

– Мужайся, Инкар, но правда горька. Твои родители, скорее всего мертвы. Теперь ты наш князь. Пока хоть один из светлой семьи жив, есть надежда.

Пламен задумчиво кивнул, решив сейчас ни о чем не спрашивать. Кое-что прояснялось, но злость на хитрого Душегуба мешала мыслить трезво. По крайней мере, покровитель не обманул. Пламен очнулся в теле местного князька, а теперь, похоже, еще и возглавил кучку проигравших. Пока спасенный им мужчина суетился возле кострищ, Пламен подошел к краю утеса и, глядя на стальные волны, дал клятву себе и морю никогда не верить богам. Не дождется Душегуб от него нового храма.

Интересно, в какой части Сиона могло случиться такое побоище? Пламен не сомневался, что после его смерти бунты поднимутся во всех землях, которые были приклеены к Империи наспех. Обязательно взбунтуются горцы, южные карогалы, несколько северных городов, в которых так и не угас дух свободной торговли.

Гражданская война была ожидаема, и даже где-то ему на руку, но Пламен точно не собирался оказываться в ее эпицентре. До него не сразу дошло, что новое тело станет помехой в налаживании связей. И хотя предательство матери было страшным ударом, но в Сионе все еще оставались союзники, в которых он не сомневался. Те же монахи из Керании не могли его предать. Без Эоса будет в разы труднее что-либо им доказать, но Пламен надеялся, что к тому времени, как он доберется до Керании, Эос в нем проснется. Точно, он начнет с монахов. Когда-то они уже помогли ему в войне за престол с дядей, и он отплатил сполна, предоставив им льготы на морские перевозки и рыбную ловлю в Чаше Терпения. Монахи его не оставят.

Настроение улучшилось, но лишь для того, чтобы сразу испортиться. Трудно было представить, что в лесу, охваченном пожаром, мог кто-то выжить, но из горящей лесополосы стали показываться фигуры, и бежали они к нему. Все в рванье, с ожогами и ранами – такие союзники ему были не нужны. Оглянувшись на спасенного им мужика, который продолжал вытаскивать из кострищ людей, Пламен решил, что обойдется и без него. Тем более, что он уже приметил то, что хотел.

На утес поднималась девушка, которая вела за собой коня – с седлом и в упряжи. Не иначе как подобрала конягу павшего воина, брата или мужа. Сама вся в саже и царапинах, волосы растрепаны, одежда порвана, глаза безумные. Ее взгляд был хорошо знаком Пламену, ведь в молодости, когда Эос слушался его плохо, а уродливое тело еще не закостенело, он сам не раз участвовал в набегах, покоряя бунтующие земли. Сам Пламен в насилии не участвовал – не любил это дело, но воинов своих на коротком поводке не держал, позволяя им творить с бунтовщиками всякое. Сколько раз он смотрел потом в такие вот девичьи глаза, претерпевшие все зло мира. Сначала страх и ненависть, а потом пустота до конца жизни.