Затишье перед концом

Слово «последний» так и повисло в воздухе.

К обеду Сара ощутила, что её собственная голова превращается в один из перегретых мегаполисов, о которых говорил доклад. Мысли путались, внимание расслаивалось. Она вышла в коридор за водой, прислонилась лбом к прохладной стене.

В кармане завибрировал личный телефон – обычный, не служебный. Мелькнуло знакомое имя: «Эмма».

– Эм? – она ответила почти шёпотом.

– Сара! – голос сестры был хриплым, на фоне слышались какие‑то крики, лай собак, звук телевизора на всю громкость. – Где ты? С тобой всё в порядке?

– Я в Канберре, в штабе. Что у вас?

– У нас… – Эмма запнулась и неожиданно всхлипнула. – Небо – как грязное стекло. Никуда не дует. Луси кашляет. В новостях говорят, чтобы мы не выходили на улицу, но люди всё равно выходят, смотреть, щупать этот… этот воздух. Говорят, в порту уже несколько кораблей стоят мёртвым грузом, парусники вообще не могут сдвинуться. Слышала, какие‑то фанатики у оперы собрались, поют псалмы, кричат, что пришёл конец времён.

Сара закрыла глаза. Картина, которую она только что видела на экранах, внезапно наполнилась голосами близких.

– Слушай меня внимательно, – сказала она, стараясь говорить ровно. – Закройте окна. Все. Включите фильтры, если есть. Не выпускайте Луси на улицу, даже во двор. Пейте больше воды. Если станет совсем плохо с дыханием, езжайте к морю. Там пока должно быть легче. Понимаешь?

– «Пока», – повторила сестра. – Ты ведь не скажешь, что всё это вот‑вот закончится, да?

Сара промолчала. Тишина длилась слишком долго, чтобы быть ответом.

– Я знала, – прошептала Эмма. – Когда ты молчишь, значит, всё плохо.

– Я… – Сара прижалась к холодной стене ещё сильнее. – Я сделаю всё, что могу. Мы все делаем. Но я не буду тебе врать. Пока мы не понимаем, что происходит.

– Тогда просто не исчезай, ладно? – голос сестры вдруг стал совсем детским. – Оставайся на связи. Пусть у Луси останется тётя‑метеоролог, которая объяснит ей, почему ветер больше не поёт.

Гудки. Связь оборвалась – сеть, перегруженная миллионами звонков, не выдержала.

Сара стояла в коридоре, пока кто‑то не коснулся её плеча. Обернувшись, она увидела Джека – тот как‑то незаметно для себя стал своим среди этих коридоров. Лицо обветренное, взгляд ясный.

– Тебя тоже догнало? – спросил он без лишних слов.

– Да, – кивнула она. – Новостные сводки – это одно. А когда звонят из дома….

– Согласен, – он прислонился плечом к стене рядом. – У меня родители в Аделаиде. Вечно ругались на «эти чёртовы ветра с океана». Сейчас, наверно, мечтают услышать хоть один порыв.

Они какое‑то время молча стояли рядом. Сквозь бетон чувствовалась едва уловимая вибрация серверов и кондиционеров. Машины гудели, люди бегали, мир пытался переварить собственную неподвижность.

– Знаешь, – сказал Джек, – у нас в лётной школе преподаватель был один старый чудик. Говорил: «Небо – как женщина. Если оно молчит – жди беды. Либо шторм грядёт, либо уже всё решено за тебя». Тогда мы смеялись. Сейчас почему‑то не очень.

Сара невольно улыбнулась краем губ.

– Ваш преподаватель был сексистом, но, возможно, он кое в чём был прав.

– Тогда давай считать, что мы пытаемся понять, что там решилось без нас, – серьёзно отозвался Джек. – И как это, чёрт возьми, оспорить.

Во второй половине дня в зал кризисного штаба влетела новость, которая окончательно сняла с происходящего ореол «необъяснимой прихоти природы».

Мэй Линь подняла руку, требуя тишины, и вывела на главный экран новый график.

– Коллеги. Мы свели воедино все доступные данные о времени начала феномена на разных долготах. Если бы это был естественный процесс, мы ожидали бы некую плавную кривую, соответствующую волне, распространяющейся по атмосфере. Но… – она нажала клавишу. – …получили вот это.

По экрану протянулась почти идеальная ступенчатая линия: зона за зоной, долгота за долготой, как если бы кто‑то программировал выключение.

– Интервалы, – прошептала Сара. – Они одинаковые.

– Почти, – кивнула Мэй Линь. – Отклонения в пределах статистической погрешности. Это не хаос. Это последовательность. И чем дольше мы наблюдаем, тем чётче она проступает.

В зале стало слышно, как кто‑то тяжело сглотнул.

– То есть, – медленно произнёс министр науки, – вы хотите сказать, что….

– Я хочу сказать, – перебила его Мэй Линь, – что если это и природный процесс, то он подчиняется не тем законам, которые мы до сих пор считали основными. Либо… – она встретилась взглядом с Сарой, будто ища поддержки, – либо это результат вмешательства. Чьего – пока неважно.

Слово «вмешательство» повисло в воздухе, как разряд статики перед ударом молнии – той молнии, которой в этом новом мире уже не место.

Сара поймала себя на том, что в какой‑то глубинной, примитивной части её сознания всплывает детский страх: если ветер не дует, значит, гигант, который дул на планету, устал или отвернулся. Глупость, суеверие, но от этого не легче.

– Значит, – тихо сказала она, – это не просто катастрофа. Это – чьё‑то решение.

Никто не решился вслух согласиться. Но молчание было как признание.

Ветер исчезал с лица Земли по расписанию. И пока люди внизу выходили на улицы, поднимали в неподвижный воздух флажки, запускали бумажные самолётики, лишь бы увидеть хоть какое‑то движение, в этом подземном зале впервые прозвучала мысль, от которой веяло уже не жарой и смогом, а чем‑то куда более холодным.

Вот как я предлагаю развить третью главу – она станет глобальнее, динамичнее, с расширением масштаба до уровня планеты и первым появлением Дэвида Чена.

Глава 3: Глобальный ноль.

Мир замер – сначала в растерянности, потом в страхе.

Первые сутки человечество наблюдало за исчезновением ветра как за странным, хотя и тревожным, явлением природы. Пятибалльные ведущие говорили о временной климатической нестабильности, в соцсетях шутили про «планету на паузе», а блогеры устраивали челленджи: кто дольше простоит под флагом, который не колышется. Но уже через трое суток смех иссяк.

Над каждым городом висел он – неподвижный воздух, вязкий, тягучий, испорченный дымом, выхлопами, гарью. Казалось, им можно резать пространство, как тесто. Люди жаловались на головные боли и бессонницу, на ощущение удушья даже при нормальных показателях кислорода. Врачи говорили о «синдроме застоя».

Сара Митчелл смотрела новости из подземного зала правительства Канберры, где она проведёт следующие дни. Сообщения приходили со всех уголков планеты – как пули в одно огромное тело.

Мельбурн: небо стало коричневым, над гаванью витал туман из пыли.

Москва: стоячий смог, аэропорты закрыты – самолёты не могут безопасно взлетать без встречного потока.

Рим: запах канализации стоит по улицам, очистные системы перегружены.

Шанхай: кислородные маски распродаются за часы, автобусы ездят с открытыми дверями – люди ищут хоть малейшее движение.

– Температурные перепады растут, – сообщала Мэй Линь, не отрываясь от экрана. – Воздух больше не распределяет тепло. Экваториальная зона перегревается. На севере Канады уже фиксируют падение температуры до минус сорока, хотя на календаре июль.

Сара провела рукой по лицу. Последние двое суток она почти не спала. Время утратило привычную структуру, как будто вместе с ветром исчезли и привычные ритмы жизни.

– Нам нужно знать точную границу явления, – тихо сказала она. – Не просто фиксировать расширение безветрия, а понять – почему распространяется именно так.

– Потому что там, где оно появилось, нарушилась сама динамика атмосферы, – ответил мужчина, чей голос раздался из‑за спины. – Простите, что вмешиваюсь.

Сара обернулась. Перед ней стоял человек в тёмной рубашке, с коротко стриженными волосами и внимательными глазами, словно привыкший рассматривать всё на уровне микроскопа.

– Дэвид Чен, Сингапурский институт климатических систем, – представился он, слегка кивнув. – Я прибыл по линии ООН. Нас собрали для международной комиссии.

Он говорил спокойно, но в его голосе было что‑то тревожное, как низкая нота, заранее предупреждающая о грозовом разряде.

– Мы знакомы заочно, – сказала Сара, протягивая руку. – Я видела ваши публикации. О взаимодействии океанских и атмосферных циклов.

– Теперь нам остаётся проверить, как всё рушится, когда это взаимодействие исчезает, – ответил Дэвид. – Вы ведь первую зафиксировали аномалию, да?

– Да. На станции в Алис-Спрингс. Всё началось оттуда. Или, по крайней мере, я увидела это первой.

– Тогда вы знаете, как всё выглядело, пока мир ещё вращался нормально. Это важно. Нам нужно понять момент разрыва – когда физика перестала слушаться.

Он разложил на столе планшет, открыл визуализацию глобальных воздушных потоков. Там, где раньше сияли разноцветные линии, обозначающие струи ветра – теперь тишина. Только медленно мерцающий шар Земли, застывший, будто музейный экспонат.

– Вот это, – Дэвид указал на данные за последние десять минут, – последняя активность, зафиксированная над Атлантикой. Её сила – 0,2 метра в секунду. Это дыхание планеты – перед тем, как сердце остановилось.

В университете Человечества – так теперь шутливо называли международную комиссию, собранную в Канберре, – царила атмосфера между паникой и маниакальной сосредоточенностью. Ученые, физики, биологи, военные, медики – сотни людей сошлись в попытке описать то, для чего не существовало даже терминов. «Ветряная депрессия»? «Атмосферный спад»? Любое слово казалось жалкой попыткой обозначить неизвестное.

Профессор Ричардсон, теперь уже седой и осунувшийся, говорил с экрана связи из Лондона:

– …мы наблюдаем феномен полного энергетического выравнивания. Между зонами высокого и низкого давления не осталось градиента. Всё словно стало одной температурой, одним давлением… как кипяток в огромном чайнике, где не осталось пузырьков.

– То есть атмосфера больше не движется, потому что нечему двигаться, – мрачно заключила Сара.

– Верно, – подтвердил Ричардсон. – Природа всегда ищет равновесие. Но абсолютное равновесие – это мёртвое состояние.

Дэвид сидел рядом, слегка прищурившись.

– Но ведь процесс шёл неравномерно. Почему исчезновение началось именно с Тихого океана? Там нет ни промзон, ни активных выбросов. Если бы это было следствием антропогенного перегрева, всё началось бы с индустриальных регионов.

– Вы полагаете, – осторожно спросила Мэй Линь, – что причина внешняя?

– Я полагаю, – ответил Дэвид, – что это вмешательство изнутри. Из самой системы. Отличие важно. Представьте организм, где клетки вдруг перестают выполнять функцию. Болезнь не извне – сбой программы. Самоуничтожение.

Сара взглянула на него. – Вы хотите сказать, что атмосфера… устала?

– Или защищается, – добавил он. – Возможно, наш климат достиг точки невозврата не потому, что мы разрушили, а потому, что Земля сама перезапускает процессы. Как перегоревшая плата.

– Чтобы перегреться окончательно? – не выдержала Сара. – Если это защитный механизм, он уж слишком жесток.

– Защитные механизмы часто бывают разрушительными для паразита, – произнёс Дэвид тихо, почти не глядя на неё.

К вечеру к залу подошёл министр внешних дел. На его лице застыла нарочитая улыбка: неуверенная, стеклянная.

– Господа, вы подключаетесь к видеоконференции Генеральной Ассамблеи. Решили объединить силы. Надеюсь, у вас есть хоть что‑то, что можно доложить миру.

Через минуту на огромном экране появились лица представителей – из Индии, Франции, Японии, США, десятки соединений. Связь прерывистая, изображение то зависало, то смазывалось, но видна была одна и та же картина – неподвижное, серое небо за каждым из собеседников.

Первым говорил секретарь ООН. Его голос звучал с усилием:

– Мы переживаем событие, не имеющее аналогов за всю историю цивилизации. В течение трёх суток ветер прекратил своё существование на всей поверхности планеты. Земля… перестала дышать.

Слова, произнесённые официально, вдруг прозвучали по‑настоящему страшно. До этого момента всё казалось научным кризисом, песней цифр и графиков. Теперь это стало простым фактом: небо умерло.

Далее выступали делегаты. Китай сообщил о миллионах людей, покидающих мегаполисы. США – о падении производства и закрытии транспортных узлов. Египет – о засыхающих посевах. С каждой минутой разговор становился менее дипломатическим и всё более отчаянным.

– Возможно, – сказал Дэвид, когда наступила очередь экспертной группы, – мы должны перестать рассматривать атмосферу как пассивную среду. Мы привыкли думать о ней как о совокупности законов, а не как о механизме с обратной связью. Но что, если эта обратная связь сработала прямо сейчас?

– Вы намекаете, – прервал его американский представитель, – на вмешательство разума?

– Я намекаю на закономерность. На порядок в хаосе. Всё происходящее слишком синхронно.

– Наука не оперирует намерениями, – заметила французская делегатка.

– А катастрофы – да, – сухо ответил Дэвид.

Сара вышла из зала, когда стало душно даже под землёй. Лестничный пролёт выводил на поверхность, и воздух, встретивший её снаружи, оказался тяжелее, чем она ожидала. Канберра стояла под тускло-бледным солнцем, ни облака, ни движения. Машины на дорогах двигались вяло, как будто всё вокруг буксовало в густом желе.

Где‑то плакал ребёнок, кто‑то ругался из-за воды – из кондиционеров, перегруженных от жары, начали течь ручьи. Сара шла босиком по горячему асфальту, сняла туфли ещё у порога: на них просто липла пыль. Она остановилась у ближайшего парка. Деревья, над которыми раньше качались лиственные кроны, стояли недвижимо. Листья пожухли, будто застыли в фотографии.

Ветер – это жизнь. Не осознаёшь, пока не лишишься. Она присела у скамьи, перед её глазами медленно проползла муха. Ленивая, будто потерявшая смысл.

– Красиво, если забыть, что мы погибаем, – сказал знакомый голос.

Это был Джек. Он стоял с бутылкой воды в руке, в защитной форме пилота.

– Я думал, ты в штабе, – сказал он. – Там, внутри, все такие серьёзные, что становится страшнее, чем снаружи.

– Я вышла… проверить, живы ли деревья.

– И?

– Они дышат медленнее. Может, просто кажется, – грустно улыбнулась она. – Всё кажется. Даже движение – фантомное.

Джек сел рядом.

– Мне сегодня отменили все рейсы. Сказали, пилоты должны следить за калибровкой дронов-реаниматоров – тех, что будут создавать циркуляцию воздуха в помещениях без систем вентиляции. Представляешь? Мы теперь «механические ветра».

Сара усмехнулась, но смех вышел глухим.

– Люди всегда мастерски имитировали природу. Только редко задумываются, что любое подражание – это признание зависимости.

Поздно ночью Сара вернулась в лабораторию. Дэвид сидел перед экраном, уставившись в график.

– Нашёл что-то? – спросила она.

– Не уверен. Смотри. – Он подвинул монитор. – Перед каждой зоной отключения фиксируется микроколебание – на границе тишины. Миллионы микроскопических частиц пыли начинают вибрировать, словно кто-то обнуляет атмосферу.

– Механизм?

– Или сигнал.

Он запустил спектрограмму: волна частоты – немыслимо регулярная, ровная, как пульс, собранный метрон в камне.

Сара взглянула на временной штамп. Волна фиксировалась за несколько минут до того, как ветер исчезал окончательно.

– Ты хочешь сказать, что кто-то… предупреждает?

– Или что сама Земля предупреждает нас. Только мы не умеем слушать.

Они долго молчали, глядя на экран.

Там, где раньше был живой хаос атмосферы, теперь горела тонкая белая линия – последняя частота дыхания планеты.

Сара тихо сказала:

– Если ветер не вернётся… человечество задохнётся в собственной неподвижности.

– Он вернётся, – произнёс Дэвид. – Вопрос – кем приведённый.

Глава 4: Последствия начинаются.

Пятые сутки безветрия начались с сообщения о смертях.

Сара проснулась от вибрации телефона – служебный, настроенный только на критические уведомления. Экран светился красным: «ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. Массовая гибель населения в экваториальной зоне. Температура воздуха достигла +68°C в тени. Эвакуация невозможна».

Она села на кровати, провела рукой по лицу. В комнате было душно, несмотря на работающий кондиционер. Воздух казался плотным, словно его можно было трогать. За окном – всё та же картина: застывшее небо цвета старого молока, деревья, которые больше не качались.

В коридоре правительственного комплекса царила нервная суета. Люди бегали с планшетами и папками, кричали в телефоны, кто-то плакал у стены. Сара поймала за рукав проходящего мимо офицера связи.

– Что случилось?

– Сингапур, – выдохнул он. – Город мёртв. Больше половины населения. Температура, влажность, отсутствие циркуляции – люди задыхались прямо на улицах. Система охлаждения не справилась. То же самое в Куала-Лумпуре, Джакарте, Бангкоке. По всей Юго-Восточной Азии.

Сара почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Мэй Линь, – прошептала она. – Она же оттуда.

Она бросилась в зал кризисного штаба. Там уже собралась толпа – учёные, военные, политики. На экране транслировали кадры со спутника: огромные города, окутанные мутной дымкой. Никакого движения на улицах. Машины стояли брошенными посреди дорог. Где-то горели пожары – и дым поднимался строго вверх, столбами, не рассеиваясь.

Мэй Линь сидела в углу, обхватив голову руками. Сара подошла, опустилась рядом на корточки.

– Мэй.

– Моя семья была там, – глухо сказала та, не поднимая головы. – Родители, брат, племянники. Я пыталась дозвониться всю ночь. Сеть мертва. Всё мертво.

Сара не знала, что сказать. Слова утешения казались издевательством. Она просто положила руку на плечо коллеги и сидела молча.

На экране появился представитель ВОЗ – женщина с красными от недосыпа глазами.

– Предварительные оценки – от двенадцати до восемнадцати миллионов жертв в первые пять суток. Большинство – в тропической зоне. Причины смерти: тепловой удар, остановка сердца, отказ дыхательной системы. Без ветра города превратились в печи. Кондиционеры перегружены, электросети не выдерживают. В больницах нет мест. Моргам негде хранить тела.

Цифры. Миллионы. Слова, которые должны были что-то значить, но мозг отказывался их воспринимать. Восемнадцать миллионов – это население целой страны. Исчезло за пять дней.

Дэвид Чен стоял у карты мира, где красными зонами отмечались критические температуры.

– Термический коллапс распространяется, – говорил он механическим голосом. – Экваториальный пояс уже непригоден для жизни. Через неделю та же участь ждёт субтропики. Люди мигрируют на север и юг, в умеренные широты, но там другая проблема.

Карта сменилась. Теперь синим отмечались полярные регионы.

– Арктика и Антарктика теряют тепло с катастрофической скоростью. Без циркуляции воздуха холод не компенсируется. В Якутске вчера зафиксировали минус шестьдесят восемь. Канадский север – минус семьдесят. Исследовательские станции эвакуируются, но не везде успевают.

– А океан? – спросил кто-то из зала.

Дэвид кивнул, переключая слайд.

– Океанические течения зависят не только от разницы температур, но и от ветра. Гольфстрим замедлился на сорок процентов. Куросио – на тридцать пять. Если течения остановятся полностью, Европа замёрзнет за месяц. Восточное побережье Америки – тоже. Планктон начинает массово гибнуть – без перемешивания воды кислород не поступает в глубины. А планктон – это семьдесят процентов кислорода планеты.

Тишина в зале стала почти физической.

– То есть, – медленно произнёс министр обороны, – у нас есть несколько недель, прежде чем атмосфера станет непригодной для дыхания?

– В лучшем случае, – ответил Дэвид. – В худшем – меньше.

Сара вышла из зала, не в силах больше слушать. Коридоры комплекса казались лабиринтом, в котором она заблудилась. Она шла, не разбирая дороги, пока не оказалась на верхнем уровне – служебной вертолётной площадке.

Там стоял Джек, проверяя что-то в двигателе своей машины. Он поднял голову, увидел её и нахмурился.

– Выглядишь так, будто увидела призрака.

– Восемнадцать миллионов призраков, – хрипло ответила она. – Ты слышал новости?

Джек кивнул, отложив гаечный ключ.

– Слышал. Мне сегодня должны были дать задание – вылететь в Сингапур, помочь с эвакуацией выживших. Отменили. Сказали, некого эвакуировать.

Он говорил ровным голосом, но Сара видела, как сжались его челюсти.

– У меня там был друг, – продолжил он. – Мы вместе учились в лётной школе. Хороший парень. Жена, двое детей. Я я даже не знаю, жив ли он.

Сара подошла ближе, села на край бетонного ограждения.

– Мир разваливается, Джек. И мы не можем это остановить. Мы даже не понимаем, что происходит.

– Зато хорошо понимаем, что будет дальше, – мрачно сказал он. – Паника, хаос, войны за ресурсы. Люди не умеют переживать катастрофы достойно. Они дерутся, топят друг друга, цепляясь за последнюю спасательную шлюпку.

Он сел рядом, и они какое-то время сидели молча, глядя на мёртвое небо.

– Знаешь, что самое страшное? – тихо сказала Сара. – Мы всё ещё надеемся. Где-то в глубине души верим, что завтра проснёмся, выйдем на улицу – и ветер снова подует. Как будто это всё дурной сон.

– Может, и подует, – ответил Джек. – Природа умеет восстанавливаться.

– Не из этого. Это не природная аномалия, Джек. Дэвид считает, что за этим стоит какая-то закономерность. Что-то намеренное.

– Намеренное? – он посмотрел на неё. – Ты хочешь сказать, что кто-то выключил ветер специально?

– Я не знаю. Может быть. Или сама планета включила какой-то защитный механизм, и мы просто оказались не с той стороны защиты.

Джек усмехнулся без веселья.

– Философия выживания. Раньше мы думали о смысле жизни. Теперь – о смысле смерти.

Вдруг его рация ожила:

– «Харрисон, вы на месте? Срочное задание. Вылет через десять минут».

Джек поднялся, взял рацию.

– Я здесь. Куда лететь?

– «Тасмания. Прибрежная зона. У нас сигнал бедствия от рыболовецкого траулера. Застряли в штиле, на борту восемь человек, заканчивается питьевая вода. Вам нужно доставить им запасы и, если возможно, эвакуировать».

– Принято. Готовлюсь к вылету.

Он посмотрел на Сару.

– Полетишь со мной?

Она моргнула.

– Что?

– Полетишь. Тебе нужно выбраться из этого бункера. Увидеть, что происходит снаружи. Иначе сойдёшь с ума от графиков и цифр.

Сара хотела отказаться, но потом кивнула. Он был прав. Она задыхалась в этих стенах.

Вертолёт оторвался от земли, и Канберра осталась внизу – серая, неподвижная, словно модель города из папье-маше. Они летели на юг, к побережью. Джек вёл машину уверенно, но Сара видела, как напряжены его руки на штурвале.

– Летать без ветра – как идти по канату, – сказал он через переговорное устройство. – Нет привычных потоков, которые поддерживают. Приходится компенсировать каждый миллиметр высоты вручную.

Внизу проплывал ландшафт Австралии – леса, равнины, реки. Всё выглядело мёртвым. Даже реки текли как-то вяло, будто потеряв силу. На опушках лесов Сара видела тела животных – кенгуру, вомбатов. Они лежали группами, словно просто легли и перестали дышать.

– Без ветра нарушается терморегуляция, – сказала она. – Животные не умеют охлаждаться, когда воздух стоит.

– Мы тоже не умеем, – ответил Джек. – Просто притворяемся.

Через час показался океан. Тасманово море лежало под ними зеркальной гладью – ни волн, ни пены. Вода была странного, мутного цвета, словно застоявшаяся.

– Вон он, – Джек указал вперёд.

Траулер дрейфовал у скалистого берега – старое судно, облупившееся, с ржавыми бортами. На палубе стояли люди, махали руками.

Джек посадил вертолёт на узкий пятачок у воды. Сара выпрыгнула следом, таща контейнер с водой. Капитан траулера – пожилой мужчина с обветренным лицом – кинулся к ним.

– Спасибо, спасибо! Мы уже думали, конец. Третий день стоим. Мотор работает, но без ветра в паруса никуда не сдвинуться, а топлива на весь путь не хватит.

– Сколько вас? – спросил Джек.

– Восемь. Трое – семья. Мы возвращались с промысла, когда когда всё остановилось.

Сара посмотрела на траулер. На палубе сидели женщина с двумя детьми – мальчик и девочка, лет восьми и десяти. Испуганные, исхудавшие. Они смотрели на вертолёт как на корабль пришельцев.

– Мы заберём семью, – сказал Джек. – Остальные получите воду и топливо. Идите к ближайшему порту, не останавливайтесь.

Погрузка заняла двадцать минут. Сара помогала поднимать детей в салон вертолёта. Девочка вцепилась в её руку.

– Тётя, а ветер когда-нибудь вернётся?

Сара посмотрела в эти большие, доверчивые глаза и не нашла слов.

– Вернётся, – сказал Джек, подхватывая ребёнка. – Обязательно вернётся.