Проект Сомнамбула

Через несколько минут проход был свободен.

Рамирес опустил руки. Обернулся.

– Идите, – сказал он. – Быстро. Это ненадолго.

Мы пошли.

Поезд прошёл через метро ровно в тот момент, когда мы вышли на противоположном конце туннеля, – я почувствовала это как вибрацию под ногами, как гул в костях: «Агуила» шла под нами, там, в глубине, огромная и тяжёлая, по рельсам, которые существовали только потому, что мы сейчас стояли здесь и держали их существование своим присутствием.

Сантьяго вокруг начал гаснуть – медленно, как город перед рассветом, когда фонари выключают один за другим. Воспоминание отпускало нас.

Последнее, что я видела перед пробуждением, – Рамирес. Он стоял на платформе и смотрел вслед уходящим теням. На его лице было выражение, которое я не могла прочитать – слишком личное, слишком давнее.

Как будто он знал кого-то там. В туннеле.

Как будто он уже был здесь раньше.

Пробуждение на этот раз было мягче – «Сиеста-7» против «девятки». Но первое, что я увидела, открыв крышку капсулы, был Агирре. Он стоял у Карты и смотрел на маршрут. Синяя нить миновала прямоугольник Сантьяго и уходила дальше на север.

– Прошли? – спросила я.

– Прошли, – сказал он.

– Рамирес?

– В каморке. – Пауза. – Проснулся за двадцать минут до вас. Лежал на полу. Ни капсулы, ни препарата.

Я встала. В теле была та привычная послесонная тяжесть, но под ней – что-то ещё. Лёгкое беспокойство, как заноза, которую не видишь, но чувствуешь.

– Он кого-то знал там, – сказала я. – В метро. Среди теней.

Агирре не ответил.

– Капитан.

– Я слышал тебя, Инес.

– Тогда почему молчите?

Он повернулся. И впервые за всё время, что я его знала, в его лице было что-то незащищённое. Не страх. Не слабость. Просто – человек, который устал держать информацию в одиночку и пока не решил, отпускать её или нет.

– Потому что если я скажу – обратного пути не будет, – сказал он.

За окнами рубки – темнота. Ночь в чилийской пустыне, чистая и плотная, полная звёзд. Поезд шёл.

Впереди – Кальяма. Вода. Передышка.

И что-то ещё. То, что двигалось за нами. То, что Соль видела под лесом.

Я кивнула Агирре:

– Говорите.

Глава 6. Эффект Допплера.

Агирре говорил долго.

Я слушала и смотрела в окно на ночную пустыню – так легче воспринимать вещи, которые не хочется воспринимать. Тёмный горизонт, звёзды, редкие огни где-то далеко на севере. Кальяма. Вода. Ещё часа три хода, если маршрут не преподнесёт сюрпризов.

Он говорил, и я слушала, и поезд шёл.

Правда о топливе была проще и хуже, чем любая теория, которую я успела придумать самостоятельно.

«Онейрогенный катализатор» – в официальной документации, в той её части, которую давали экипажу при вербовке, – описывался как синтетическое соединение, усиливающее синхронизацию мозговых волн в фазе глубокого сна. Технически это было правдой. Но только технически, и только половина правды – та её часть, которую можно произнести вслух без последствий.

Вторая половина заключалась вот в чём: катализатор не усиливал синхронизацию. Он её потреблял. Как двигатель потребляет топливо – преобразуя одно в другое, уничтожая первое, чтобы получить второе. Синхронизация мозговых волн – это не абстракция и не метафора. Это живая материя, конкретная, измеримая. Это память.

Каждый раз, когда «Агуила» шла по нашим снам, двигатель ел нас изнутри.

Не грубо, не жадно – аккуратно, точно, по чуть-чуть. Брал фрагменты: воспоминания средней эмоциональной насыщенности, не слишком острые, не слишком бледные. Оптимальное «топливо» по внутренней классификации проекта, которую Агирре нашёл в приложении семь и которую никому не показывал семь месяцев.

Я сидела и молчала, пока он говорил.

Потом спросила:

– Как давно вы знаете?

– С третьего рейса.

– Это полгода назад.

– Да.

– И вы молчали.

– Да.

Я не кричала. Не потому что не хотела – хотела, и очень. Но крик требует энергии, а у меня её сейчас не было. Было только то спокойное, холодное ощущение, которое приходит, когда понимаешь: то, что казалось почвой под ногами, было просто ровно покрашенной поверхностью над пустотой.

– Сколько мы уже потеряли? – спросила я.

– Каждый – разное. – Он говорил ровно, без интонации. Это был его способ справляться – убирать всё лишнее из голоса. – Зависит от частоты погружений, от глубины фазы, от индивидуальной плотности памяти. Торо, например, почти не замечает: у него структура памяти скудная. Прости его, если он обидится.

– А Соль?

Пауза.

– Соль теряет быстрее всех, – сказал Агирре. – Потому что она Навигатор. Она не просто синхронизируется – она генерирует. Двигатель потребляет её пропорционально выходу.

Я закрыла глаза. Открыла.

– Она знает?

– Нет.

– Ей шестнадцать лет, Капитан.

– Я знаю.

– Она теряет себя по кусочкам каждый раз, когда ложится в капсулу, и вы.

– Инес. – Его голос не изменился, но что-то в нём сдвинулось – на миллиметр, на долю тона. – Думаешь, я не знаю, что это значит? Думаешь, я сплю нормально семь месяцев?

Я посмотрела на него. На его лицо, которое я привыкла читать как карту местности – ровное, функциональное, без лишних деталей. Сейчас в нём была усталость такого сорта, которая не от недосыпа и не от работы. Та, которая накапливается от груза, который несёшь один.

Я не сказала ему, что он был не прав. Это было бы правдой, но не сейчас нужной.

– Сколько осталось топлива? – спросила я.

– На два, максимум три рейса. – Он подошёл к панели управления, открыл боковой экран. – При нормальном режиме. Но после Сантьяго расход вырос на тридцать процентов. Зона нестабильности съела больше, чем планировалось.

– Значит?

– Значит – один рейс. Может, полтора.

Я смотрела на цифры на экране. Уровень катализатора – красная полоска, жалкая треть бака. Рядом – показатели синхронизации за прошлые сутки. Пики и провалы, кривые графиков, которые я раньше читала как технические данные, а теперь читала как другое: вот здесь мы шли через стеклянный лес, вот здесь через Сантьяго, вот здесь – расход, расход, расход.

– Есть способ пополнить? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Один, – сказал Агирре. – Добровольная передача. Человек сознательно отдаёт конкретное воспоминание – намеренно, в состоянии бодрствования. Не во сне. Добровольная передача в десять раз эффективнее пассивного потребления. Одно правильно выбранное воспоминание – это четыре-пять часов хода.

– «Правильно выбранное» – это?

– Высокой эмоциональной насыщенности. – Он не смотрел на меня, когда говорил это. – Чем сильнее воспоминание – тем больше топлива.

Я вышла из рубки и долго стояла в переходе между вагонами.

Это моё место для того, чтобы думать – переход. Там всегда дует, всегда немного шумно, пол ходит под ногами в такт рельсам. Неудобно и неуютно. Мысли в таких местах не разрастаются в панику – им некогда, они держатся за практическое.

Воспоминание высокой эмоциональной насыщенности.

У каждого человека их несколько. Пять, десять, двадцать – зависит от того, какую жизнь прожил. Я прожила тридцать четыре года, и у меня было, если честно, не так много этих точек, как хотелось бы думать. Смерть отца. Первый день на проекте «Сомнамбула», когда я открыла крышку капсулы и поняла, что это настоящее. Антофагаста три года назад, чемодан и несданный билет.

И ещё одно.

Я знала, что выберу его, ещё до того, как начала думать. Это была не логика – логика пришла потом, объясняя уже принятое решение. Выберу Лукаса. Четыре года, которые казались целой жизнью, а оказались предисловием. Маленькая квартира в Вальпараисо, которую мы снимали вместе, пока не выяснилось, что у нас разные определения слова «вместе». Его смех, который я слышала иногда внутри – неожиданно, в самых неподходящих местах. Как он пил кофе, стоя у открытого окна, – всегда у открытого, в любую погоду.

Я не думала о нём уже больше года. Это не значит, что перестала. Это значит, что убрала подальше – туда, откуда доставать больно.

Сейчас нужно было достать и отдать.

Процедура добровольной передачи была простой до пошлости.

Агирре принёс небольшой прибор – размером с телефон, серый, без опознавательных знаков. Я сидела в кресле в рубке. Элиасу я сказала, что иду спать. Торо ничего не сказала – он всё ещё гремел под третьим вагоном, доделывая то, что не успел доделать до незапланированного отхода.

– Ты уверена? – спросил Агирре.

– Нет, – сказала я. – Начинайте.

Прибор прикладывается к виску. Ничего не чувствуешь физически – это важно знать заранее, потому что отсутствие физического ощущения при том, что происходит, само по себе выбивает почву. Тело не регистрирует потерю. Мозг не кричит. Просто – нужно сосредоточиться на конкретном воспоминании, удерживать его в фокусе так долго, как можешь, пока прибор его считывает.

А потом отпустить.

Я сосредоточилась на Лукасе.

Утро. Вальпараисо. Окно открыто, снаружи туман – там всегда туман по утрам, он приходит с океана и задерживается до полудня. Он стоит у окна со своей кружкой – большой, с отколотой ручкой, которую он никак не выбрасывал, – и смотрит на туман. На нём старая футболка, волосы не причёсаны. Он не красивый в это утро – он настоящий, что лучше красивого.

Он оборачивается. Улыбается.

«Иди сюда», – говорит он.

Я иду.

Прибор пискнул.

Агирре отнял его от моего виска.

Я посмотрела в сторону, туда, где за иллюминатором стояла ночь. Подождала секунду – ещё секунду – проверяя.

Я помнила Лукаса. Имя, лицо, четыре года, маленькую квартиру, отколотую ручку кружки. Всё это было на месте – как набор карточек с подписями. Вальпараисо. Туман. Футболка. Улыбнулся.

Но утро у окна – его не было.

Не то чтобы я забыла его. Просто оно теперь было – как рассказ о чьём-то чужом утре, прочитанный давно. Правильно, верно – и абсолютно пусто.

– Готово? – спросила я.

– Тридцать семь процентов, – сказал Агирре, глядя на экран. Голос у него был такой, каким говорят, когда стыдно. – Хватит до Кальямы и дальше. Спасибо, Инес.

– Не благодарите, – сказала я.

Я нашла Рамиреса всё в той же каморке. Дверь была открыта – я сама же и не заперла нормально. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в потолок. Не спал. Просто смотрел.

– Вы слышали? – спросила я.

– Нет, – сказал он. – Но догадывался. О топливе.

– Откуда?

– Потому что это логично. – Он перевёл взгляд на меня. – Проект «Сомнамбула» – это не транспортная система. Это эксперимент. Всегда был экспериментом.

– Чей?

– Это хороший вопрос, – сказал он. – Агирре знает часть ответа. Но только часть.

Я вошла, закрыла дверь, присела на единственный стул. Каморка была маленькой – нас разделяло меньше метра. В этой близости не было ничего личного: просто помещение такое.

– В Каламе, – сказала я. – Три года. Что вы делали на самом деле?

Он помолчал. Потом:

– Я работал на тех, кто придумал проект.

Я ждала.

– Я был аналитиком, – продолжил он. – Внешнее наблюдение. Отслеживать рейсы, собирать данные о расходе памяти, передавать наверх. – Пауза. – Потом я перестал передавать. Три года назад.

– Почему?

– Потому что увидел, что с данными делают. – Его голос не изменился, но что-то в нём затвердело – как металл, который охладили быстро. – Память – это не просто топливо для поезда, Инес. Это ресурс. Собранные воспоминания накапливаются в системе. Их можно перераспределять, хранить, использовать повторно. Можно строить из них что угодно.

– Что угодно – это что именно?

Он посмотрел на меня прямо.

– Маршруты, которые не нужны никому из экипажа. Места, куда никто не просил ехать. Память людей – как карта. Подробная, живая, точная. Если знаешь, чью память взять – ты знаешь всё о человеке. О его доме, его страхах, его точках уязвимости.

Я сидела и смотрела на него, и в голове складывалось что-то, чему я пока не хотела давать название.

– Пуэрто-Наталес, – сказала я. – Куда мы едем. Это тоже они?