Проект Сомнамбула

За иллюминатором – пустыня. Другая, чем вчера: мы продвинулись на сто шестьдесят километров, здесь чуть больше бурых камней и чуть меньше солончаков. Но суть та же. Горизонт, который не обещает ничего, кроме себя самого.

Иней на стенах штабного вагона начал таять, я слышала, как он капает. Тихий, мерный звук в тишине остановившегося поезда. Как метроном. Как часы, которые отсчитывают не минуты, а что-то другое – что-то без названия, но с очень точным сроком.

Я думала о том, что сказал Элиас. Протечки нарастают.

В документации проекта «Сомнамбула» – той версии, которую давали нам при вербовке, – был раздел о рисках. Я читала его три раза: один раз до подписания контракта, один раз после первого выхода, один раз после Иркутского инцидента. Там было написано: «Соматический резонанс как явление не изучен в полной мере и считается теоретически возможным в условиях нестабильной синхронизации». Теоретически возможным. Я смотрела на бинт на предплечье Элиаса и думала о том, насколько тонка разница между «теоретически возможным» и «смертельным».

Птицы режут там – птицы режут здесь.

Что будет, если там умрут?

Я не хотела знать ответ на этот вопрос. Я очень, очень не хотела его знать. Но он был уже здесь, внутри, и никуда не уходил.

Дверь в купе Соль была закрыта. Я постучала – негромко, скорее обозначая намерение, чем требуя ответа. Тишина. Потом:

– Войди.

Она сидела на нижней полке, колени подтянуты к груди, волосы распущены. Маленькая, как всегда. В руках – что-то стеклянное.

Я подошла ближе и поняла, что это: осколок. Прозрачный, многогранный, размером с кулак. Он не мог здесь оказаться – физически не мог, он был там, во сне. Но он был здесь, в её руках, и она держала его осторожно, двумя пальцами, и смотрела на свет сквозь него.

– Соль, – сказала я.

– Я знаю, – ответила она.

– Ты знаешь что?

Она опустила осколок, посмотрела на меня. В её глазах снова было то, что я видела в штабном вагоне перед погружением – знание финала. Спокойное, почти безразличное.

– Я знаю, что вы нашли меня в лесу, – сказала она. – Я знаю, что мост получился плохим. – Пауза. – И я знаю, что оно идёт за нами.

– Что – «оно»?

Она снова посмотрела на осколок.

– То, что я видела в центре. – Голос её был ровным, усталым, как у человека, который повторяет одно и то же уже долго. – Пока вы добирались ко мне – я смотрела вниз. Под лесом. Там было Ничто, Инес. Не темнота – именно Ничто. И оно двигалось.

В хозяйственном отсеке капал иней.

Торо звенел инструментами под третьим вагоном.

За окном пустыня молчала со своим обычным снисхождением существа, которое пережило всё.

Я взяла стул, поставила напротив Соль и села.

– Расскажи мне, – сказала я.

И она рассказала.

Глава 4. Заяц в грузовом отсеке.

Соль рассказывала долго.

Я не перебивала. Это важное умение – молчать, когда человек говорит что-то, что давно носил в себе и наконец решился достать на свет. Перебьёшь – спрячет обратно, и уже навсегда.

Она говорила о том, что видела под лесом. Не образами – словами, точными и скупыми, как будто заранее отбирала только необходимое. Под стеклянными деревьями, под белым грунтом, куда уходили корни – не корни, нет, скорее тени корней – было пространство. Огромное. Тёмное не от отсутствия света, а от избытка чего-то другого, для чего нет слова. Оно не стояло на месте. Оно медленно, очень медленно двигалось в сторону леса – снизу вверх, как вода, поднимающаяся в затопленном подвале.

– Это было живое? – спросила я, когда она замолчала.

Она подумала.

– Нет, – сказала наконец. – Живое – это когда есть намерение. У него не было намерения. Оно просто расширялось. Как пятно чернил в воде. Без цели, без злобы. Просто занимало место.

– Ты видела это раньше?

– Нет. – Пауза. – Но я знаю, что оно шло за нами от самой Антофагасты. Я чувствовала его спиной всё это время. Просто не говорила.

Вот это меня остановило.

– Почему не говорила?

Она посмотрела на осколок в руке. Потом на меня. Во взгляде – не вина, не страх. Что-то горше.

– Потому что Капитан велел не говорить, пока не будет уверенности, – сказала она тихо. – А уверенности у меня нет до сих пор.

Я встала. Медленно, аккуратно, стараясь не дать лицу сделать то, что оно хотело сделать – то есть выразить примерно всё, что я думала об этом решении Агирре. Сказала только:

– Оставь осколок здесь. Не выходи с ним в коридор.

Она кивнула. Я вышла.

Агирре я нашла в рубке управления – там, куда пассажиры и даже большинство экипажа не заходили без приглашения. Он стоял у переднего окна, смотрел на пустыню, держал в руке остывший кофе. Спина прямая, плечи опущены – это его «думаю и не хочу, чтобы мешали» поза, я её знала наизусть.

Я вошла и закрыла дверь.

– Она рассказала, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да.

– Я собирался сообщить после ремонта.

– Ценю приоритеты, – сказала я ровно. – Но в следующий раз, когда за нами по пятам идёт неопознанная аномалия – я предпочла бы знать об этом до того, как лягу в капсулу.

Он обернулся. Посмотрел на меня долго, с тем выражением, которое я раньше принимала за усталость, а теперь всё чаще думала, что это что-то другое. Что-то похожее на человека, который знает несколько вещей и тщательно выбирает, какую из них сказать вслух.

– Ты права, – сказал он наконец.

Коротко. Без объяснений. По Агирре – это был развёрнутый монолог с извинениями.

– Торо говорит, шесть часов на ремонт, – сказала я.

– Пять, если я помогу. – Он поставил кружку на панель управления. – Иди проверь хвостовые вагоны. После таких изломов маршрута бывают смещения груза. Нам нужно знать, что там не сдвинулось.

Это был способ сказать «разговор окончен», но сказать его прилично. Я приняла.

Хвостовые вагоны – это та часть «Агуилы», в которой почти никто не жил.

Технический, грузовой, вагон-цистерна с водой и топливный – четыре секции, соединённые узкими переходами с лязгающими дверьми. Здесь пахло по-другому: металл, смазка, сухая пыль и что-то неуловимо химическое – психоактивное топливо в соседних баках давало слабый, едва различимый фоновый запах, который нельзя было определить точно. Что-то сладкое. Что-то тревожное.

Топливо «Сомнамбулы» официально называлось «онейрогенным катализатором». Неофициально его называли «Сновидцем» или, в менее поэтичные моменты, «этой дрянью». Оно работало просто: усиливало синхронизацию между спящими членами экипажа, позволяя системе читать коллективный сон как единый источник и переводить его в навигационные данные. Без него «Сиеста» действовала только на индивидуальном уровне. С ним – мы становились чем-то вроде одного разума, разбитого на несколько тел.

Я никогда не любила это ощущение.

Грузовой вагон встретил меня полутьмой – аварийное освещение горело через один плафон, создавая чередование жёлтых пятен и густых теней. Стеллажи вдоль стен, ящики, контейнеры, перевязанные страховочными лентами. Всё на первый взгляд стояло нормально – ни одна лента не лопнула, ни один контейнер не сполз. Изломы маршрута прошлись по ходовой, не по грузу.

Я уже собиралась уходить.

– Добрый день.

Я развернулась.

Между третьим и четвёртым стеллажом, в том месте, где тень была самой плотной, сидел человек.

Мужчина. Лет сорока, может, чуть меньше – трудно сказать в этом свете. Худой, но не болезненно: та сухая, жилистая худоба, которая бывает у людей, привыкших подолгу ничего не есть и не жаловаться. Одет обыкновенно – тёмные брюки, серая рубашка, куртка с множеством карманов. Ни оружия, ни агрессии. Он сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стеллажу, и смотрел на меня с выражением человека, которого застали врасплох, но который заранее знал, что застанут.

– Кто вы? – спросила я.

Голос мой был ровным. Это профессиональный навык, которым я горжусь больше остальных: способность говорить ровно, когда внутри что-то резко и неприятно сжимается.

– Пассажир, – сказал он.

– В списках нет пассажиров.

– Знаю. – Он чуть наклонил голову. – Я не был в списках при посадке. Я присоединился позже.

– Поезд не останавливался.

– Для вас – нет.

Я молчала секунду. Оценивала. Угроза? Непохоже – он не вставал, не двигался, держал руки на виду. Но именно это и было подозрительным: человек, которого застают в чужом грузовом вагоне, обычно либо нападает, либо убегает, либо начинает лихорадочно врать. Этот – просто сидел. Как будто ждал.

– Встаньте, – сказала я.

Он встал. Медленно, без резких движений. Был примерно моего роста – сто семьдесят, может чуть выше. Лицо обычное: прямой нос, тёмные глаза, несколько дней щетины. Запоминающееся только тем, что совершенно незапоминающееся – из тех лиц, которые растворяются в памяти через пять минут.

– Имя, – сказала я.

– Рамирес, – сказал он. – Просто Рамирес.

– Рамирес – это фамилия.

– Обычно меня называют по фамилии.

– Как вы попали на поезд?

Он помолчал. Не так, как молчат, когда придумывают ложь – а так, как молчат, когда выбирают, какую часть правды сказать первой.

– Через сон, – сказал он наконец.

Я привела его в штабной вагон и заперла в технической каморке рядом с пультом – там был стул, вентиляция и никаких острых предметов. Сама вышла и вызвала Агирре.

Он пришёл через три минуты. Посмотрел на закрытую дверь. Потом на меня.

– Мужчина, – сказала я. – Лет сорок. Назвался Рамирес. Сидел в грузовом отсеке. Говорит, попал через сон.

Агирре не изменился в лице. Совсем. Это меня насторожило больше всего.

– Ты его знаешь, – сказала я.

– Нет, – сказал он.

– Капитан.

– Инес. – Его голос был тёмный и ровный, как асфальт перед дождём. – Я не знаю этого человека. Но я знаю, что подобное теоретически возможно. В документации проекта есть раздел —.

– «Соматический резонанс как редкий нежелательный эффект», – процитировала я. – Я читала.

– Не этот раздел. Раздел Д, приложение семь. Закрытый уровень доступа.

Я смотрела на него.

– У тебя не было доступа к приложению семь, – сказал он. – У меня был. Там описывается явление, которое исследователи называли «фантомным пассажиром». В условиях нестабильной синхронизации коллективный сон иногда притягивает. Людей, которые находятся в радиусе. Тех, кто восприимчив.

– Восприимчив к чему?

– К онейрогенному полю поезда. – Он наконец посмотрел на меня прямо. – Они не попадают физически. Теоретически.

– Он физический, – сказала я. – Я его трогала. У него есть пульс. Он занимает место в пространстве.

Агирре замолчал.

– Тогда это первый раз, – сказал он тихо.

Рамирес сидел на стуле, когда мы вошли, – спокойный, с прямой спиной, руки на коленях. Агирре встал у двери. Я осталась стоять напротив.

– Откуда вы? – спросила я.

– Из Каламы, – сказал он. – Последние три года. До этого – Сантьяго.

– Что вы делали в Каламе?

– Ждал.

– Чего?

– Поезда.

Я почувствовала, как Агирре за спиной чуть изменил позицию – почти незаметно, но я научилась читать его движения.

– Как долго вы ждали? – спросила я.

– Три года, – повторил Рамирес. – С тех пор, как запустили проект. – Он посмотрел мимо меня – на Агирре. – Вы знали, что поле расширяется. Каждый сеанс – чуть дальше. Я жил в двух кварталах от старого железнодорожного депо. Каждый раз, когда «Агуила» проходила через сон – я чувствовал это. Как толчок. Как кто-то тянет за нитку внутри черепа.

– И в этот раз вас затянуло, – сказала я.

– В этот раз нестабильность была больше обычного. – Он пожал плечами – легко, без напряжения. – Я лёг спать и оказался здесь. В вагоне. Я не искал этого. Но я был готов.

– Готовы? – переспросила я. – К чему именно?

Он посмотрел на меня. Впервые – по-настоящему, не вскользь. В его тёмных глазах было что-то неожиданное: не страх и не хитрость. Усталость. Такая глубокая, что она стала чертой лица.

– К тому, что вам нужна помощь, – сказал он. – К тому, что Навигатор не справится один. К тому, что за вами идёт то, от чего нельзя убежать на поезде. – Короткая пауза. – И к тому, что ваш Капитан знает об этом куда больше, чем говорит вам.

Тишина в каморке была плотной, как стекло.

Я не оборачивалась на Агирре. Не потому что боялась его реакции – потому что не хотела видеть его лицо прямо сейчас. Не пока не готова к тому, что на нём написано.

– Вы не спали, пока были на поезде? – спросила я.

– Нет, – сказал Рамирес.

– Совсем?

– Совсем. – Он чуть наклонил голову. – Но я видел ваши сны. Всё время, пока сидел в грузовом. Лес. Птицы. Девочку в красной куртке. – Пауза. – И то, что под лесом.

– И что же под лесом? – спросила я тихо.

Рамирес посмотрел на меня с выражением человека, у которого есть ответ, и который именно сейчас решает: произносить его вслух или нет.

– Конец вашего маршрута, – сказал он наконец. – Только не тот, который вы ищете.

За стенкой каморки капал последний иней. Торо бил молотком по перекошенному металлу ходовой. Пустыня снаружи стояла белая и безучастная.

Я сделала шаг к Рамиресу.

– Говорите, – сказала я.

И в этот момент поезд тронулся.

Глава 5. Тени Сантьяго.

Поезд тронулся – и никто не понял как.

Торо не закончил ремонт. Вода ещё капала из трещины в трубопроводе. Соль сидела в своём купе, обхватив колени руками, и не подходила ни к какой капсуле. Всё это я знала точно, потому что за три секунды до того, как «Агуила» дёрнулась и поплыла вперёд, я стояла в каморке напротив Рамиреса – и потому что после не было времени разбираться: поезд шёл, и это было главным.

Мы высыпали в коридор – я, Агирре, потом Элиас с не до конца забинтованной рукой, потом все остальные. Рамирес остался в каморке. Я закрыла дверь снаружи – не на замок, замка там не было, просто прикрыла. Жест бессмысленный и успокоительный одновременно.

– Кто запустил двигатель? – спросил Элиас.

– Никто, – сказал Торо. Он стоял с гаечным ключом и смотрел на свои руки так, будто спрашивал их о том же. – Я был под вагоном. Двигатель запустился сам.

– Двигатель не запускается сам, – сказал Элиас.

– Этот запустился.

Агирре прошёл мимо всех в рубку. Мы потянулись следом, как нитка за иглой.

На Карте горел маршрут.

Не новый, не только что построенный – старый. Тот, что мы прокладывали прошлой ночью, в стеклянном лесу. Только теперь он продолжался: синяя нить уходила на север, огибала несколько помеченных красным зон и входила в большой серый прямоугольник с подписью «СА – руины, зона нестабильная, категория IV».

Сантьяго.

– Это не наш маршрут, – сказала я.

– Нет, – согласился Агирре. – Но поезд идёт по нему.

– Значит, кто-то его проложил.

Тишина. Все смотрели на Карту. Потом Паула – та из сестёр, что смотрит прямо в глаза – подняла руку и показала на биометрический монитор над капсулами.

На одном из экранов горели показатели активного сна: пульс шестьдесят два, энцефалограмма – глубокая дельта-фаза, идеально ровная, как будто нарисованная циркулем. Метка над экраном гласила «КАПСУЛА 9 – ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ».

Девятой капсулы в штабном вагоне не было.

– Это его, – сказала я.

– Он не принимал «Сиесту», – сказала Паула. – Я не давала ему ничего. Он вообще не был в капсуле.

Агирре смотрел на монитор долго – дольше, чем нужно, чтобы просто понять написанное.

– Значит, ему капсула не нужна, – сказал он наконец.

Мы вошли в зону Сантьяго на закате.

Снаружи это выглядело именно так, как выглядят вещи, которые были огромными и перестали: руины без пафоса. Просто горы обломков вдоль железнодорожного полотна – бетон, арматура, битое стекло в пыли. Кое-где торчали целые стены, как отдельные зубы в пустом рту. Кое-где среди завалов угадывались улицы – по тому, как ровно лежали руины, как будто кто-то аккуратно сложил город в стопку.

Большой Разлом прошёл прямо по центру. Там, где раньше был проспект Либертадор, теперь была трещина шириной метров двадцать и глубиной – никто не мерял, никто не хотел знать.

Поезд замедлился, не останавливаясь. Агирре смотрел на показатели скорости. Тридцать километров в час. Двадцать пять. Двадцать.

– Нам нужно пройти через старое метро, – сказал он. – Там единственное место, где полотно сохранилось под землёй. Наверху – нет пути.

– Метро затоплено на семьдесят процентов, – сказал Хосе-Луис. Он говорил редко, но всегда точно.

– Не в реальности, – сказал Агирре. – В реальности – да. Но маршрут идёт через сон. Нам нужно, чтобы в коллективном сне метро было проходимым.

Все поняли одновременно. Я видела, как это понимание проходит по лицам – у всех по-разному: Элиас сжал зубы, Торо закрыл глаза на секунду, сёстры переглянулись.

– Снова капсулы, – сказала я.

– Снова капсулы, – подтвердил Агирре. – Но на этот раз Соль ведёт отсюда. Изнутри поезда. Я не пускаю её в полное погружение – только поверхностная фаза, контролируемая. Остальные идут глубоко.

– А Рамирес? – спросил Элиас.

– Рамирес уже там, – сказал Агирре тихо.

«Сиеста-7». Синяя капсула, шесть часов.

Я легла. Крышка закрылась над лицом с тихим шипением – звук, к которому я так и не привыкла. Каждый раз – как крышка гроба. Каждый раз я говорила себе: это просто механизм, просто уплотнитель, просто герметизация. Каждый раз не верила.

Капсула нагрелась на полградуса – система готовится к синхронизации. В ушах – лёгкий звон, как после удара. Потом темнота.

Потом – запах.

На этот раз пахло дождём. Настоящим, живым дождём – тем, что бывает в начале осени, когда земля ещё тёплая и пар поднимается снизу навстречу воде сверху. Я не успела подумать, хороший это знак или нет, – потому что уже стояла.

Сантьяго был живым.

Это было первое и главное, что не давало сориентироваться. Я ожидала руин – тех же, что видела из окна. Я ожидала мёртвого, серого, остановившегося. Вместо этого – улица. Живая улица: фонари горят, по тротуару идут люди, где-то играет музыка – далеко, неразборчиво, просто ритм сквозь стены. Из-за угла выехал автобус, жёлтый, с облупившейся краской.

Только.

Люди шли сквозь меня.

Не замечая. Не огибая. Сквозь – буквально, на уровне ощущений: холодное касание, как рука, нащупывающая что-то в темноте, и сразу исчезает. Я стояла посреди тротуара, и по мне шли: мужчина в костюме, две школьницы с рюкзаками, старуха с хозяйственной сумкой. Никто не видел меня. Я видела их.

Воспоминания, понял. Это не их город – это их память о городе. Коллективная, сотканная из тысяч отдельных «я помню, как шла по этой улице». Здесь жили полтора миллиона человек. Некоторые выжили. Их воспоминания о Сантьяго до Разлома существовали где-то – и вот они здесь, в зоне нестабильности, в месте, где реальность тонкая как бумага.

Сантьяго помнил себя живым.

– Красиво, правда?

Я обернулась. Рамирес стоял в метре позади – руки в карманах, смотрит на улицу. Он был здесь так же органично, как я не была: люди обходили его. Не проходили сквозь – именно обходили, чуть меняя траекторию.

– Вы снова здесь, – сказала я.

– Я был здесь раньше вас, – поправил он. – Я проложил маршрут.

– Вы это сделали без разрешения.

– Поезду нужен был маршрут. У вас не было времени. – Он пожал плечами. – Считайте, что я помог.

Я смотрела на него. Спокойное лицо. Усталые глаза. Люди обходят его – значит, он здесь настоящий, а я нет. Или это его сон, а не наш. Или разница уже стёрлась.

– Где вход в метро? – спросила я.

– За углом. Три квартала. – Он кивнул в сторону. – Но сначала вам нужно понять, что происходит с туннелями.

– Что с ними?

– Они забиты.

– Торо говорил – вода.

– Не вода. – Рамирес посмотрел на меня. – Память. Воспоминания мёртвых, которые не нашли выхода. Они скопились под землёй – там, где их было больше всего. Метро в день Разлома было полно людей.

Я поняла, что он имеет в виду.

Метро в день Разлома. Сотни людей в туннелях, когда земля начала двигаться. Их последние воспоминания – темнота, грохот, вода, поднимающаяся снизу – застряли здесь. В нестабильной зоне, где граница между памятью и реальностью уже не работает.

– Они материализованы? – спросила я.

– Частично. – Он чуть помолчал. – Скажем так: они не опасны, если их не трогать. Но поезд – это движение. Движение – это давление на пространство. Когда «Агуила» войдёт в туннель.

– Они отреагируют.

– Они уже реагируют. – Рамирес посмотрел вниз, под ноги – на асфальт, под которым угадывалась чернота туннелей. – Слышите?

Я прислушалась.

Снизу шёл звук. Не грохот, не крик. Что-то ритмичное, многоголосое, как дыхание толпы в закрытом пространстве. Тихое. Почти ласковое. Почти невыносимое.

– Нам нужно пройти сквозь них, – сказала я.

– Нам нужно дать им выйти, – поправил Рамирес. – Это разные вещи.

Элиас нашёл меня у входа в метро – знакомая лестница вниз, синие перила, выцветшие плитки. Здесь стояло трое: он, я и Рамирес. Остальные члены экипажа рассредоточились по воспоминанию-городу, удерживая его стабильность – это была их задача в этот раз.

– Он объяснил? – спросил Элиас у меня, кивнув на Рамиреса.

– Достаточно.

– Тогда план?

Я смотрела в темноту лестницы. Снизу тянуло холодом – не тем влажным холодом затопленных туннелей, а другим. Память о холоде. Память о том, как было страшно, и тело помнит страх в форме температуры.

– Они – воспоминания, – сказала я. – Значит, с ними работаешь через память. Своя реальность сильнее чужой. Нам нельзя бояться – если боимся, даём им форму и силу.

– Я умею не бояться, – сказал Элиас ровно.

– Знаю. – Я посмотрела на него. – Именно поэтому ты идёшь первым.

Он кивнул. Взял мачете – снова появившееся у него в руке с той же будничной неизбежностью, что и в прошлый раз – и начал спускаться.

Рамирес пошёл за ним. Потом я.

Туннель был тёмным – не абсолютно, а именно так, как темно в метро, где дальний конец угадывается только по ощущению пространства. Рельсы. Шпалы. Запах масла и бетонной пыли, и поверх – что-то другое, тонкое, неопределимое.

Они появились метров через сто.

Не монстры. Не тени. Просто – люди. Прозрачные, чуть светящиеся изнутри тем холодным светом, который бывает у вещей, хранящих тепло в прошедшем времени. Они стояли вдоль стен, сидели на полу, прислонялись к колоннам. Кто-то смотрел в телефон, которого больше не существовало. Кто-то держал за руку ребёнка. Кто-то просто стоял с закрытыми глазами.

Они нас не видели.

Мы шли сквозь них – аккуратно, медленно, стараясь не касаться. Элиас держал мачете вертикально, вдоль тела – инстинкт, но правильный. Не угрожать. Не провоцировать.

Потом один из них посмотрел на меня.

Это была женщина – лет тридцати, тёмные волосы, обычное пальто. Она посмотрела прямо мне в глаза, и её лицо изменилось: не злобой, не страхом. Узнаванием. Как будто она видела меня – не меня конкретно, а что-то, что я несла с собой. Движение. Выход. Что-то, чего здесь не было уже много лет.

Она открыла рот.

– Не давайте им говорить, – быстро сказал Рамирес сзади.

Поздно.

Женщина сказала слово. Одно, тихое, на языке, который я не поняла, – или это был не язык, а просто звук, похожий на язык. И на это слово откликнулись остальные.

Они начали двигаться.

Не агрессивно – они тянулись. К нам, к движению, к тому, что мы несли с собой. Десятки рук – прозрачных, холодных – тянулись вперёд, и я почувствовала, как что-то начинает выходить из меня: не боль, не кровь – память. Конкретная, тёплая, живая – я стояла в аэропорту Антофагасты три года назад, у меня был чемодан и билет в другую жизнь, и я его сдала, и вернулась, потому что – потому что.

– Инес! – Элиас схватил меня за локоть.

Я вырвалась из воспоминания. Рывком, как вырываются из сна.

– Им нужна память, чтобы держать форму, – сказал Рамирес. – Они берут её у живых. Нельзя позволять касаться.

– Тогда как пройти? – выдохнул Элиас.

Рамирес сделал шаг вперёд. Встал между нами и тянущимися тенями. Раскинул руки – не широко, просто слегка. Поза, в которой стоят, когда говорят: я здесь, я вижу вас, я не ухожу.

И начал говорить.

Тихо. Я не слышала слов – только интонацию. Ровную, спокойную, как у человека, который разговаривает с кем-то, кто давно не слышал живого голоса. Не приказ, не заклинание. Просто – разговор. Тени замедлились. Потом остановились. Потом, одна за другой, начали терять форму – не исчезая, нет. Просто становясь менее конкретными. Менее цепкими.

Рамирес говорил, и туннель светлел.

Я смотрела на его спину и думала: кто он такой. Откуда знает, как с ними говорить. Почему люди ждут его, а тени слушают. Три года в Каламе – что это значит. Что значит «ждал поезда».