Между прошлым и тобой

Моё дыхание перехватило.

Совпадение. Это должно быть совпадение.

Но Лукреция говорила: «В Праге много магии».

Я стояла, не в силах сдвинуться с места, глядя на его спину, и думала: «Что мне делать? Подойти? Уйти? Поверить в легенду или списать на случайность?».

Глава 4. Повторная встреча.

Я шла по мосту, и каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Матей всё ещё стоял у парапета, смотрел на реку, и лунный свет делал его силуэт почти призрачным. Может, это и правда призрак? Может, я схожу с ума от усталости и чешского вина?

Но нет. Когда я подошла ближе, он обернулся, и в его серых глазах мелькнуло удивление.

– Анна?

Моё имя в его голосе прозвучало так, будто он произнёс заклинание. Я остановилась в двух шагах от него, не зная, что сказать. «Привет, я здесь по легенде о полнолунии и настоящей любви»? Звучало безумно.

– Привет, – выдавила я. – Гуляю. Не спится.

– Я тоже, – он кивнул, снова отвернувшись к реке. – Прага красива ночью. Особенно с моста.

Мы стояли молча, плечом к плечу, глядя на тёмную воду Влтавы. Где-то внизу плескались волны, ударяясь о каменные опоры. Луна отражалась в реке дрожащей дорожкой.

– Ты веришь в судьбу? – спросил он внезапно.

Вопрос застал меня врасплох.

– Не знаю, – ответила я честно. – Раньше не верила. Думала, что всё в наших руках. Но иногда иногда случаются вещи, которые не объяснишь логикой.

– Как эта встреча?

– Как эта встреча, – подтвердила я.

Он усмехнулся, но в улыбке не было радости.

– Моя бабушка говорила, что Прага – город призраков. Здесь прошлое не отпускает живых. Ходишь по улицам, и каждый камень помнит кого-то. Каждый дом хранит чью-то историю. И иногда эти истории переплетаются с нашими.

– Это красиво звучит, – сказала я. – Но немного страшно.

– Да, – он посмотрел на меня. – Страшно.

В его взгляде было что-то, что заставило моё сердце сжаться. Боль. Старая, затаившаяся глубоко, но всё ещё живая.

– Матей, ты.

– Мне пора, – он резко оттолкнулся от парапета. – Поздно уже. Тебе тоже стоит идти. Ночью на мосту небезопасно.

И он ушёл, даже не попрощавшись, растворившись в тени башни. Я осталась одна под взглядом каменных святых, чувствуя себя идиоткой. Легенда. Полнолуние. Судьба. Всё это было просто красивой сказкой.

Я вернулась в общежитие под утро, упала на кровать не раздеваясь и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

*.

В понедельник я проснулась с мыслью: «Забыть». Забыть про Матея, про мост, про глупые легенды. Сосредоточиться на учёбе, работе, реальной жизни. Может, он был прав – Прага опасна тем, что затягивает в мир призраков и иллюзий. А мне нужна земля под ногами.

Утром были две лекции – история чешской литературы и семинар по поэзии. Профессор говорил про романтизм, про Маху, и я вспомнила тот том из библиотеки, который так и не дочитала. Вечером обязательно займусь.

После университета я отправилась в «Страницы времени». Понедельники были обычно тихими – мало посетителей, можно было заниматься инвентаризацией и просто читать. Томаш любил, когда я читала в магазине.

– Читающая девушка привлекает правильных людей, – говорил он. – Тех, кто ценит книги не как товар, а как друзей.

Я устроилась на высоком стуле за прилавком с томом чешской поэзии и погрузилась в строки, пытаясь разобрать незнакомые слова. Дверь магазина тихо звякнула колокольчиком, и я машинально подняла голову.

На пороге стоял Матей.

Он был в джинсах и тёмно-сером свитере, волосы слегка растрёпаны ветром, в руках портфель. Увидев меня, замер, и по его лицу пробежала гамма эмоций – удивление, смущение, что-то ещё, чего я не успела распознать.

– Анна, – сказал он. – Ты здесь работаешь?

– Да, – я отложила книгу, стараясь выглядеть спокойной, хотя сердце колотилось как бешеное. – С прошлой недели.

Он прикрыл за собой дверь и медленно подошёл к прилавку, оглядывая магазин.

– Никогда здесь не был, – сказал он. – Слышал о Томаше, конечно. Говорят, он легенда среди букинистов.

– Он действительно необычный, – я улыбнулась. – Подбирает книги под людей, как будто читает мысли.

– Интересно, что он подобрал бы мне, – пробормотал Матей.

Как по вызову, из глубины магазина появился Томаш с чашкой чая в руках. Он окинул Матея одним долгим взглядом, кивнул себе под нос и скрылся в подсобке, не сказав ни слова.

– Странный старик, – заметил Матей.

– Он всегда такой. Но знает своё дело. – Я сделала паузу. – Ты что-то ищешь?

– Да, – он открыл портфель и достал список. – Мне нужны альбомы по барочной архитектуре Праги. Конкретно – работы Кристофа Динценхофера и его сына Килиана Игнаца. Редкие издания, если есть.

Я взяла список, пробежалась глазами. Названия были на чешском и немецком, даты издания – семнадцатый, восемнадцатый век.

– Это для университета?

– Для диплома, – он прислонился к прилавку. – Я пишу работу о восстановлении барочных элементов в исторических зданиях. Нужны оригинальные чертежи, эскизы, описания технологий. В электронном виде это не то – нужно видеть бумагу, штрихи, понимать, как мыслил архитектор.

Я кивнула. Это было похоже на моё отношение к литературе – электронная книга никогда не заменит ощущение настоящей, её вес в руках, запах страниц, шелест при перелистывании.

– Дай мне пять минут, – я встала. – У нас есть секция архитектуры в подвале. Томаш хранит там самые ценные издания.

Подвал «Страниц времени» был отдельным миром. Низкие сводчатые потолки, каменные стены, старинные стеллажи из тёмного дерева. Здесь было прохладно и пахло сыростью, но книги хранились в идеальном состоянии – Томаш следил за влажностью и температурой с педантичностью учёного.

Я нашла нужную секцию, провела пальцем по корешкам. Большинство книг были на немецком – Прага долгое время была частью Габсбургской империи, и немецкий был языком образованных людей. Вот – Динценхофер. Я осторожно вытащила массивный том в кожаном переплёте с золотым тиснением.

– Нашла! – крикнула я наверх.

– Можно спуститься? – донёсся голос Матея.

– Конечно.

Он спустился по скрипучей деревянной лестнице, оглядываясь по сторонам с благоговением.

– Здесь как в пещере Аладдина, – пробормотал он. – Только вместо золота – книги.

– Для Томаша это и есть золото, – я протянула ему том. – Вот, смотри. «Архитектурные проекты и чертежи Килиана Игнаца Динценхофера». Прага, 1751 год. Факсимиле, но очень качественное.

Матей взял книгу, открыл. Страницы были заполнены детальными чертежами – фасады, планы, разрезы зданий. Он водил пальцем по линиям, и я видела, как меняется его лицо – суровость уходит, появляется живой интерес, почти детский восторг.

– Это невероятно, – прошептал он. – Видишь эти пропорции? Видишь, как он использовал свет и тень? Барокко – это не просто украшательство. Это философия. Идея о том, что красота должна потрясать, вызывать эмоции, заставлять задуматься о вечном.

Я слушала его, зачарованная. Когда Матей говорил об архитектуре, холодная маска спадала, и я видела настоящего его – увлечённого, страстного, живого.

– А современная архитектура? – спросила я. – Ты тоже считаешь её красивой?

– Иногда, – он пожал плечами. – Но в ней часто нет души. Всё рационально, функционально, просчитано. Стекло, бетон, прямые линии. Удобно, практично – но пусто. А барокко барокко иррационально. Оно про избыточность, про эмоцию, про то, что нельзя измерить циркулем.

– Как любовь, – вырвалось у меня.

Он поднял глаза от книги, посмотрел на меня долгим взглядом.

– Да, – сказал он тихо. – Как любовь.

Повисла пауза. В подвале было тихо, только где-то наверху скрипнула половица – Томаш ходил по магазину.

– Матей, – решилась я. – То, что произошло на мосту.

– Забудь, – он захлопнул книгу. – Я был не в себе. Извини, если показалось, что я не знаю. Я вообще не должен был так резко уйти.

– Почему ты ушёл?

Он отвернулся, поставил книгу обратно на полку.

– Потому что испугался, – сказал он, не глядя на меня. – Потому что думал, что готов к к новым встречам. Но оказалось, что нет.

– К новым встречам? – я подошла ближе. – Или к тому, что чувствуешь?

Он резко обернулся, и в его глазах я увидела боль, такую острую, что стало больно мне.

– Анна, ты не знаешь меня. Не знаешь, что во мне. Какой багаж я тащу. И лучше, если так и останется.

– А если я хочу узнать?

– Зачем? – он усмехнулся горько. – Чтобы разочароваться? Чтобы понять, что я не тот человек, которого ты придумала?

– Я ничего не придумывала, – возразила я. – Я просто вижу человека, который боится. Но не знаю, чего именно.

Он молчал, сжав челюсти. Потом медленно выдохнул.

– Ладно, – сказал он. – Хочешь узнать? Покажу тебе кое-что. В субботу. Если не передумаешь.

– Что именно?

– Прагу. Настоящую. Не ту, что в путеводителях. Скрытые дворики, забытые сады, места, где туристы не бывают. Я изучаю эти места для диплома. Может, тебе будет интересно.

Моё сердце подпрыгнуло.

– Интересно, – выдавила я. – Очень.

– Тогда встречаемся в субботу. Десять утра. У входа в Вальдштейнский сад. – Он уже направился к лестнице, но обернулся. – И возьми удобную обувь. Будем много ходить.

Он поднялся наверх, расплатился с Томашем за книгу и ушёл, оставив меня стоять в подвале со стучащим сердцем и улыбкой, которую я не могла скрыть.

Когда я поднялась, Томаш смотрел на меня с загадочной улыбкой.

– Что? – спросила я.

– Ничего, – он отхлебнул чай. – Просто книги нашли своих читателей. Как всегда.

Я не поняла, что он имел в виду, но спрашивать не стала.

Глава 5. Прогулка по тайным местам.

Суббота выдалась неожиданно тёплой для конца октября. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, и Прага сияла так, будто специально нарядилась для меня. Я проснулась в семь утра, хотя будильник стоял на девять, и до встречи оставалось ещё три часа. Нервничала? Ещё как.

Лукреция, ночевавшая у меня после вчерашней вечеринки на кафедре, открыла один глаз и застонала:

– Который час, ради всех святых?

– Рано. Спи дальше.

– Ты что, уже встала? – она приподнялась на локте, всматриваясь в меня. – О боже. У тебя же сегодня свидание с архитектором-призраком!

– Это не свидание, – возразила я, роясь в шкафу в поисках чего-то подходящего. – Просто прогулка. Экскурсия.

– Ага. Экскурсия в одиночестве с красивым парнем, который смотрит на тебя так, будто ты последняя книга в библиотеке, – Лукреция фыркнула. – Детка, это классическое свидание. Одевайся красиво, но не вызывающе. Удобная обувь, но чтобы ноги казались длиннее. Косметика естественная, но чтобы он заметил.

– Спасибо, модный журнал, – я выудила джинсы и мягкий бежевый свитер. – А теперь дай мне собраться в тишине.

К десяти утра я стояла у входа в Вальдштейнский сад, стараясь выглядеть расслабленно, хотя руки тряслись. Матей появился ровно в десять – пунктуальность, очевидно, была его чертой. Он был в чёрной куртке, джинсах и ботинках, волосы уложены небрежно, на лице – лёгкая улыбка.

– Доброе утро, – сказал он. – Готова к путешествию?

– Готова, – я улыбнулась. – Куда идём?

– Увидишь. Но сначала – сад.

Мы вошли в Вальдштейнский сад, и я невольно ахнула. Я уже бывала здесь раньше, но утром, когда толп туристов ещё не было, сад казался другим – тихим, почти сказочным. Подстриженные живые изгороди, гравийные дорожки, фонтан с павлинами, которые важно расхаживали по траве, распуская хвосты.

– Это построил Альбрехт Вальдштейн в семнадцатом веке, – Матей шёл рядом, заложив руки в карманы. – Генерал, политик, один из самых богатых людей своего времени. Хотел сад, который затмит королевские. Говорят, был одержим красотой до безумия.

– И что с ним случилось?

– Убили. Заговор. В итоге вся эта красота досталась другим.

Мы остановились у искусственного грота, украшенного сталактитами из туфа. Внутри было прохладно и сыро, стены покрыты мхом.

– Здесь он медитировал, – сказал Матей тихо. – По крайней мере, так говорят легенды. Приходил сюда один, размышлял о власти, славе, смерти. Как думаешь, о чём думают люди, у которых есть всё?

Я задумалась, глядя на каменные стены.

– О том, что всё равно потеряют это, – ответила я. – О бренности. О том, что красота не защищает от смерти.

Матей посмотрел на меня с интересом.

– Точно. Именно поэтому барокко так любило контрасты. Роскошь и тление. Жизнь и смерть. Свет и тьма. Они понимали, что одно без другого не существует.

Мы вышли из грота, и он повёл меня дальше – не по главным дорожкам, а куда-то в сторону, к узкой калитке в изгороди, которую я раньше не замечала.

– Сюда туристы не ходят, – объяснил он, открывая калитку. – Официально она закрыта, но я знаю код. Преимущества студента-архитектора – доступ к историческим объектам для исследований.

За калиткой начинался другой мир. Узкие улочки без названий, дома с облупившейся штукатуркой и деревянными ставнями, тишина, нарушаемая только пением птиц. Мы шли молча, и я чувствовала, как город открывается передо мной с новой стороны.

– Это Нови-Свет, – сказал Матей. – Новый Свет. Раньше здесь жили бедняки, ремесленники, художники. Сейчас район модный, цены на жильё космические, но кое-где ещё сохранился дух старой Праги.

Он остановился у дома с красным фасадом и звездой над дверью.

– Дом «У золотой звезды». Здесь в восемнадцатом веке жил алхимик. Пытался найти философский камень, разорился и умер в нищете. Говорят, по ночам слышны странные звуки из подвала – будто кто-то всё ещё работает там, в лаборатории.

– Ты веришь в призраков? – спросила я.

Матей задумался.

– Не в призраков как таковых. Но в то, что прошлое оставляет следы – да. Энергия мест, память стен. Называй это как хочешь. Но в Праге такого много. Слишком много истории на квадратный метр.

Мы двинулись дальше, и с каждым поворотом город становился всё более незнакомым. Матей показывал мне крошечные часовни, спрятанные в двориках, барочные порталы с надписями на латыни, дома с необычными знаками – золотая виноградная лоза, чёрное солнце, белый лебедь.

– В старой Праге дома не имели номеров, – объяснял он. – Вместо этого использовали знаки. Каждый дом был уникальным, со своей историей, своим именем. Сейчас мы привыкли к безликости – многоэтажки с одинаковыми окнами, безымянные улицы с цифрами. Но тогда каждый дом был личностью.

– Как люди, – пробормотала я.

– Именно. И может, поэтому они сохранились. Потому что их помнят не как «дом номер пять», а как «дом, где жил алхимик» или «дом у золотой звезды».

Около полудня мы спустились к Влтаве, к месту, которое Матей назвал «его секретным». Узкая тропинка вдоль реки, почти скрытая зарослями, вела к старой каменной скамейке под ивой. Отсюда открывался вид на Карлов мост и Град, но с необычного ракурса – снизу, с уровня воды.

– Сюда я прихожу, когда нужно подумать, – сказал Матей, усаживаясь на скамейку. – Или когда нужно не думать. Помогает и то, и другое.

Я села рядом. Река текла медленно, лениво, унося опавшие листья. Лебедь проплыл мимо, белый и величественный.

– Матей, – решилась я. – На мосту ты сказал, что боишься. Чего?

Он долго молчал, глядя на воду.

– Повторения, – сказал наконец. – Ошибок. Потерь.

– Что ты потерял?

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая глубокая печаль, что стало больно.

– Человека, – сказал он тихо. – Три года назад. Её звали Тереза. Мы должны были пожениться.

Сердце моё замерло.

– Что случилось?

– Авария. Пьяный водитель, гололёд, секунда невезения. Она ехала ко мне. Я ждал её к ужину. А потом раздался звонок из больницы. – Он сжал кулаки. – Я не успел попрощаться. Она умерла в операционной, а я сидел в коридоре и ждал, когда мне скажут, что всё будет хорошо.

Я не знала, что сказать. Слов утешения не существовало для такой боли.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

– Все говорят «жаль», – он усмехнулся горько. – Будто это что-то меняет. Жизнь продолжилась. Мир не остановился. Только я застрял в том вечере, когда ждал её к ужину, а она так и не пришла.

– Но ты же – я осторожно коснулась его руки. – Ты же живёшь. Учишься, работаешь над дипломом, ходишь в библиотеки.

– Я функционирую, – поправил он. – Это не то же самое, что жить. Три года я функционирую. Делаю то, что нужно. Но не чувствую. Боюсь чувствовать, потому что.

Он не договорил, но я поняла. Потому что чувствовать – значит рисковать снова потерять.

– И тогда, на мосту, – продолжил он, – я испугался. Потому что впервые за три года почувствовал что-то. Когда увидел тебя. И это был ужас.

Моё дыхание перехватило.

– Матей.

– Не говори ничего, – он встал резко. – Просто дай мне время. Я не знаю, готов ли я к этому. К тому, чтобы снова кого-то впустить.

Я встала тоже, подошла к нему.

– У меня есть время, – сказала я. – Я здесь до конца года. Семестр. И я никуда не тороплюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом неожиданно улыбнулся – по-настоящему, тепло.

– Спасибо, – сказал он просто.

Мы провели остаток дня, гуляя по скрытым местам Праги. Матей показывал мне старинные дворы, рассказывал истории домов, объяснял архитектурные детали. Мы зашли в крошечную кафешку, где подавали трдельники с корицей и горячий яблочный сидр. Сидели в углу, разговаривали обо всём – о книгах, музыке, мечтах, страхах.

Он рассказал о семье – о матери Эвелине, строгой аристократке, живущей прошлым. Об отце Лукаше, архитекторе, как и он, но более прагматичном. О том, что семья владеет несколькими историческими зданиями в Праге и на нём лежит ответственность продолжать дело.

– Иногда кажется, что я не принадлежу себе, – признался он. – Что моя жизнь расписана на сто лет вперёд. Женюсь на ком положено, построю что положено, рожу наследника, передам ему всё это бремя. Такая вот династия.

– А хочешь ли ты этого?

– Не знаю. Раньше казалось, что хочу. С Терезой у нас были планы – она тоже была из нашего круга, всё складывалось идеально. А потом потом всё рухнуло, и я понял, что планы – это иллюзия. Мы ничего не контролируем.

– Но можем выбирать, как реагировать, – сказала я. – На то, что происходит. Можем закрыться. Или рискнуть снова.

Он кивнул медленно.

– Умная девочка.

– Девушка, – поправила я. – Мне двадцать один.

– Прости. Умная девушка. – Он улыбнулся.

Вечерело, когда мы вернулись к Карлову мосту. Город зажигал огни, и Прага превращалась в золотую сказку. Мы стояли у того самого места, где встретились в полнолуние, и я вспомнила легенду.

– Знаешь, – сказал Матей вдруг, – в моей семье есть старая история. О моей прабабушке.

– Какая?

– Она влюбилась в русского офицера. Во время Первой мировой. Это было скандально. Неприемлемо. Семья запретила. Но она сбежала с ним. Они прожили вместе всего год, потом началась революция, и он погиб. Она вернулась в Прагу одна, беременная. Семья простила, но историю замяли. Официально моего прадеда звали так же, как её отца, но.

– Но на самом деле его отцом был русский офицер, – закончила я.

– Да. И она всю жизнь хранила его письма, фотографии, дневник. Писала о нём до самой смерти. О том, что он был её единственной любовью. – Матей замолчал. – Семья считает это позором. Но я всегда думал, что это красиво. Любить так сильно, что не забыть за всю жизнь.

Я смотрела на него, и сердце сжималось.

– Это и правда красиво, – прошептала я.

Он повернулся ко мне, и в его глазах было столько всего – боль, надежда, страх, желание.

– Анна, я.

– Не говори, – я коснулась его руки. – Просто знай, что я здесь.

Он кивнул. Мы стояли так, держась за руки, пока город погружался в ночь. И впервые за три года, как он признался позже, Матей почувствовал, что, может быть, он снова способен жить. По-настоящему.

Глава 6. Первый поцелуй.

После той субботней прогулки что-то изменилось. Матей стал писать мне – сначала редко, короткие сообщения: «Как дела?», «Нашла ли ту книгу Махи?». Потом чаще. Потом мы начали встречаться – на кофе между его парами, на обеде в студенческой столовой, просто на прогулки по вечерам, когда город пустел и становился только нашим.

Лукреция подкалывала меня нещадно:

– Ну что, всё ещё «просто друзья»?

– Мы правда просто друзья, – отвечала я, хотя сама не верила в эти слова.

Потому что с друзьями не бывает вот этого – когда сердце пропускает удар от звука его голоса. Когда весь день ждёшь вечера, потому что увидишь его. Когда засыпаешь, вспоминая, как он смеялся над твоей шуткой или как случайно коснулся твоей руки, передавая чашку кофе.

Прошло две недели после нашей первой прогулки, когда Матей написал: «Свободна сегодня вечером? Хочу показать тебе ещё одно место».

Я была свободна. Даже если бы не была, стала бы.

Мы встретились у подножия Петршинского холма, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-оранжевые оттенки. Матей был в тёмно-синем пальто, шарф небрежно обмотан вокруг шеи, щёки чуть покраснели от холода. Ноябрь вступил в свои права, и воздух пах морозом и опавшей листвой.

– Петршинская башня? – догадалась я, глядя на ажурную конструкцию, возвышающуюся над холмом.

– Не совсем, – он загадочно улыбнулся. – Башня – для туристов. Я покажу тебе место получше.

Мы начали подниматься по извилистой дорожке сквозь парк. Деревья стояли почти голые, последние листья шуршали под ногами. Было тихо – большинство людей уже спустились вниз, и мы встречали только редких бегунов да пару влюблённых, целующихся на скамейке.

– Ты часто сюда приходишь? – спросила я, стараясь не задыхаться – подъём был крутой.

– Раньше приходил. С Терезой. – Он сказал это спокойно, без прежней боли в голосе. – Она любила это место. Говорила, что отсюда видно всю Прагу, и можно представить, как город рос веками, как менялся.

– Тебе не тяжело? – осторожно спросила я. – Возвращаться сюда?

Он остановился, посмотрел на меня.

– Знаешь, что странно? Раньше было тяжело. Я избегал мест, где мы бывали вместе. Но сейчас с тобой это другое. Будто воспоминания перестают жечь. Они просто есть – часть прошлого, но не вся моя жизнь.

Моё сердце сжалось от нежности.

– Это хорошо, – прошептала я.

– Да, – он кивнул и улыбнулся. – Это хорошо.

Мы поднялись на самую вершину холма, но прошли мимо башни, свернув на узкую тропинку, почти скрытую кустами. Тропинка вела к небольшой смотровой площадке – просто ровный пятачок земли с деревянными перилами, выходящий на обрыв.

И вид оттуда открывался потрясающий.

Прага лежала внизу как на ладони. Красные крыши Малой Страны, замок на холме, шпили костёлов, прокалывающие небо, Влтава, петляющая серебряной лентой. Город уже зажигал огни, и в сумерках он выглядел как россыпь золотых звёзд.

– Матей, – выдохнула я. – Это невероятно.

– Знаю, – он прислонился к перилам рядом со мной. – Отсюда Прага кажется такой цельной. Понимаешь? Не набором отдельных зданий, а одним живым организмом. Видишь, как всё связано – мосты соединяют берега, улицы текут как реки, площади как озёра. Это не хаос. Это симфония в камне.

Я слушала его, зачарованная не столько словами, сколько тем, как менялся его голос, когда он говорил о городе. В нём просыпалась страсть, которую он прятал за холодной маской.

– Ты правда любишь архитектуру, – сказала я. – Или город заставил тебя любить?

– Не знаю, – он задумался. – Может, город и выбирает нас. Пражане – мы как часть его. Он формирует нас, а мы формируем его. Бесконечный диалог. Мой прадед построил три дворца на Малой Стране. Дед реставрировал Пражский Град после войны. Отец работает над сохранением исторического центра. А я я пытаюсь понять, как объединить прошлое и будущее. Как строить новое, не разрушая старое.