Чистый лист

Сольвейг положила руку ему на плечо. Слов утешения не было.

Они стояли молча, глядя на город. Берген утопал в сумерках, огни зажигались один за другим. Где-то вдалеке снова горел пожар – столб дыма поднимался в небо. Сирены скорой помощи не смолкали.

– Это конец, да? – тихо спросил Ларс. – Конец цивилизации. Мы же не выживем без знаний, без памяти.

– Не знаю, – Сольвейг смотрела на дым. – Но мы должны попытаться.

Телефон в её кармане завибрировал. Сообщение от матери – текст был коротким, почти нечитаемым из-за опечаток: "Приезжай. Страшно".

Сольвейг посмотрела на Ларса.

– Мне нужно ехать к матери.

– Иди, – он затушил сигарету. – Я прикрою твою смену. Будь осторожна на дорогах.

Она кивнула, пошла к парковке. По дороге встретила Эриксена – он выходил из здания с какими-то бумагами в руках.

– Хансен, – остановил он её. – Завтра приходите пораньше. Нам нужно организовать систему записи симптомов, которая не сотрётся. Я думал вырезать информацию на металлических табличках. Примитивно, но, может, сработает.

– Хорошо, – Сольвейг кивнула и хотела уйти, но он снова её окликнул.

– И ещё. Берегите себя. Вы хороший врач. Таких, как вы, сейчас нужны больше всего.

Она не знала, что ответить. Просто кивнула и направилась к машине.

По дороге к дому матери Сольвейг видела, как город разваливается на части. Группы людей стояли на перекрёстках, некоторые что-то жгли в железных бочках. Магазины были разграблены, витрины разбиты. Полицейских машин не было видно – либо они перестали патрулировать, либо сами не знали, как действовать.

У дома матери собралась небольшая толпа соседей. Они о чём-то спорили, размахивая руками. Сольвейг припарковалась и поднялась к матери. Та открыла дверь сразу, словно стояла за ней и ждала.

– Солнышко, – она обняла Сольвейг крепко, отчаянно. – Я так боялась. По телевизору одни помехи, радио молчит. Соседи говорят, что это конец света.

– Это не конец, мам, – Сольвейг прошла в квартиру. – Просто трудные времена.

Глава 4. Старик из фьорда.

Сольвейг провела ночь в квартире матери, на старом диване в гостиной. Сон приходил урывками, между криками на улице и воем сирен. Утром она проснулась от тишины – непривычной, настораживающей. Город молчал, словно вымер.

Мать уже не спала, сидела на кухне с чашкой чая. На столе перед ней лежала открытая записная книжка – та самая, в которой она вела список телефонов и адресов. Сольвейг подошла, заглянула через плечо. Страницы были почти пустыми. Только кое-где виднелись призрачные контуры цифр, как будто написанные исчезающими чернилами.

– Я не помню, где живёт твоя тётя Ингер, – тихо сказала мать, не поднимая глаз. – Моя собственная сестра. Я знаю, что она где-то в Трондхейме, но адрес пропал. И я не могу дозвониться до неё.

Сольвейг села рядом, взяла мать за руку.

– Мы найдём её. Когда всё это закончится.

– А если не закончится? – мать посмотрела на неё, и в её глазах был такой страх, что Сольвейг пришлось отвести взгляд. – Что если мы будем забывать всё больше, пока не останется ничего? Даже друг друга?

Сольвейг не нашлась что ответить. Она встала, прошла к окну. Внизу, на улице, несколько человек толпились возле машины. Кто-то пытался завести двигатель, но, судя по жестам, забыл как. Другой показывал что-то на капоте – возможно, пытался объяснить.

Телефон Сольвейг зазвонил – Эриксен. Она ответила.

– Хансен, вы нужны мне. Но не в больнице, – его голос звучал необычно. – Есть человек, которого вам нужно встретить. Он живёт в рыбацкой деревушке в сорока километрах к северу. Эйнар Берг. Я сам с ним поговорил вчера вечером – он привёз сюда своего внука с переломом. И знаете что? Он помнит. Всё. Я проверял – задавал вопросы о прошлом, об истории, о его жизни. Он помнит детали, которые я сам уже не могу вспомнить о своей собственной биографии.

– Как это возможно?

– Не знаю. Но он хочет поговорить с кем-то из врачей. Говорит, что видел что-то странное перед началом катастрофы. Поезжайте к нему. Может, он знает что-то важное.

Эриксен продиктовал адрес – Сольвейг записала его на листке бумаги, хотя понимала, что запись может стереться в любой момент. Она повторила адрес вслух несколько раз, пытаясь запечатлеть в памяти.

– Я поеду с тобой, – сказала мать, когда Сольвейг начала собираться.

– Мам, это опасно. Дороги.

– Мне всё равно. Я не останусь здесь одна. Если конец света, то встретим его вместе.

Спорить не имело смысла. Они вышли из дома вместе. На улице было зловеще пусто. Только группа людей у соседнего подъезда – те же, что Сольвейг видела из окна. Один из них, мужчина лет сорока в рабочем комбинезоне, окликнул её:

– Эй, вы врач из госпиталя?

Сольвейг остановилась.

– Да.

– Скажите, это правда, что люди забывают, как дышать? Моя соседка говорит, её муж умер этой ночью, просто перестал дышать во сне. Будто забыл, как это делать.

Холодок пробежал по спине Сольвейг. Она подумала об автоматических функциях организма. Если эффект затрагивает даже их.

– Я не знаю, – честно ответила она. – Но если у кого-то проблемы с дыханием, везите в больницу немедленно.

Мужчина кивнул, отвернулся.

Они сели в машину и выехали из города. Дорога на север шла вдоль побережья, огибая фьорды. Обычно это была красивая, живописная трасса, но сейчас Сольвейг не обращала внимания на пейзажи. Она вела машину осторожно, объезжая брошенные автомобили. Некоторые стояли прямо посреди дороги, с открытыми дверями. Водители, видимо, забыли, что делали, и просто ушли.

Один раз им пришлось остановиться – впереди дорогу перегораживало упавшее дерево. Сольвейг вышла, осмотрелась. Можно было объехать по обочине. Когда она возвращалась к машине, заметила на асфальте след – кровь. Свежая. Тянулась к лесу и исчезала между деревьями.

– Не смотри туда, – сказала мать тихо, когда Сольвейг села за руль.

Они ехали дальше молча.

Деревня, где жил Эйнар Берг, оказалась крошечной – десяток домов, прилепившихся к скалистому берегу фьорда. Лодки качались у причала, чайки кружили над водой. Странно было видеть эту картину нормальной жизни на фоне происходящего хаоса.

Дом Эйнара стоял в стороне от остальных, почти у самой воды. Небольшой, деревянный, с покосившейся верандой и дымом, поднимающимся из трубы. Сольвейг припарковалась, они с матерью вышли из машины.

Дверь открылась до того, как они успели постучать. На пороге стоял старик – высокий, несмотря на возраст, с седой бородой и пронзительными голубыми глазами. Лицо его было изрезано морщинами, обветренное, загорелое. Руки крепкие, рабочие.

– Доктор Хансен? – спросил он низким голосом.

– Да. Это моя мать.

– Проходите. Только что сварил кофе.

Внутри дома пахло деревом, рыбой и кофе. Обстановка была спартанской – стол, несколько стульев, старая печь. На стенах висели фотографии – чёрно-белые, выцветшие. Сольвейг приглядела – на них были изображены рыбаки, лодки, море. И, что удивительно, лица на фотографиях были чёткими, не размытыми.

Эйнар проследил за её взглядом.

– Не стираются, – сказал он. – Я проверял. Эти фотографии сделаны на старую плёнку, проявлены вручную. Видимо, этот эффект работает не на всё. Цифровое исчезает быстро, напечатанное чуть медленнее. А плёночное держится.

Он налил им кофе в толстые керамические кружки. Сольвейг сделала глоток – крепкий, горький, но горячий. Именно то, что нужно.

– Доктор Эриксен сказал, вы помните больше других, – начала она.

– Я не просто помню больше, – Эйнар сел напротив. – Я помню всё. Абсолютно всё. Каждый день моей жизни, каждый разговор, каждую рыбу, которую поймал за последние семьдесят лет. Не знаю почему. Может, потому что всю жизнь провёл вдали от городов, от техники. Никогда не пользовался компьютерами, редко смотрел телевизор. Мой мозг привык хранить всё сам, не полагаясь на внешние носители.

– Или вы просто исключение, – предположила мать.

– Возможно. Но я не единственный. Есть ещё люди, которые страдают меньше. Старики, дети. Те, у кого память ещё не полностью сформирована или, наоборот, кто научился хранить информацию без записей.

Сольвейг наклонилась вперёд.

– Эриксен сказал, вы видели что-то странное перед началом.

Эйнар кивнул, поднялся, подошёл к окну.

– Три ночи назад я был в море. Ловил треску, ночью клюёт лучше. Было около полуночи, когда я увидел это. – Он замолчал, глядя на фьорд. – Северное сияние. Но не обычное. Я видел северное сияние сотни раз – зелёное, иногда красноватое, волнами по небу. Красиво. Но в ту ночь оно было другим.

– Другим как?

– Цвет был неправильным. Фиолетовым, почти чёрным, с серебряными прожилками. И двигалось оно не волнами, а пульсациями. Как будто что-то дышало в небе. Я смотрел на это и чувствовал страх. Первобытный, животный страх. Будто что-то огромное и чужое смотрит на меня сверху.

Мать поёжилась.

– И как долго это длилось?

– Часа два. Потом исчезло. Я вернулся домой, лёг спать. А утром проснулся и услышал по радио, что начались проблемы с памятью, со связью. Сначала подумал, что это шутка. Но потом сосед пришёл – весь в панике, говорит, что забыл имя своей жены.

Эйнар вернулся к столу, сел.

– Я думаю, это было не северное сияние. Или не только оно. Что-то прошло через атмосферу той ночью. Что-то, что воздействует на память, на информацию. Космическая радиация, может быть. Или что-то ещё.

– Вы рассказывали кому-нибудь?

– Пытался дозвониться в обсерваторию в Тромсё. Телефон не отвечает. Написал на электронную почту – письмо не отправилось. Система почты мертва.

Сольвейг задумалась. Космическая радиация. Это объясняло глобальность явления, но не объясняло механизм. Как излучение может стирать записи на бумаге?

– Есть ещё кое-что, – Эйнар взял со стола небольшой блокнот. – Я веду записи о погоде и улове уже пятьдесят лет. Каждый день, от руки. Сейчас я пересмотрел все свои блокноты. Записи стираются, но не равномерно. Самые старые, которым тридцать-сорок лет – почти целые. Записи последних лет – исчезают быстрее. Как будто этот эффект сильнее воздействует на новую информацию.

– Это странно, – пробормотала Сольвейг. – Должно быть наоборот.

– Не обязательно. Может быть, старая информация как-то стабилизировалась, укоренилась. А новая – ещё нестабильна, легко разрушается.

Они сидели молча, переваривая сказанное. За окном фьорд был спокойным, вода отражала серое небо.

– Что нам делать? – спросила мать тихо.

– Адаптироваться, – Эйнар посмотрел на неё. – Человечество всегда адаптировалось. Мы пережили ледниковый период, эпидемии, войны. Переживём и это. Но придётся вернуться к старым способам. Передавать знания устно, через показ, через практику. Так делали наши предки тысячи лет.

– Но мы не предки, – возразила Сольвейг. – Мы привыкли к технологиям, к записям. Врачи не могут лечить без медицинских карт. Инженеры не могут строить без чертежей.

– Тогда учитесь заново, – просто ответил Эйнар. – Или умрите.

Жестоко, но честно.

Они пробыли у него ещё час. Эйнар рассказывал о том, что видел в деревне – люди объединялись, создавали системы взаимопомощи. Кто-то помнил, как ловить рыбу – учил других. Кто-то помнил рецепты – делился. Постепенно складывалась новая структура, основанная не на документах и законах, а на непосредственном взаимодействии.

– Вам нужно увидеть это сегодня вечером, – сказал Эйнар на прощание. – Если северное сияние появится снова – может, вы поймёте больше. У меня есть старый телескоп, могу одолжить.

Сольвейг согласилась. Они договорились вернуться к вечеру.

По дороге обратно в Берген мать спросила:

– Ты веришь ему? Про сияние?

– Не знаю, – Сольвейг смотрела на дорогу. – Но у нас нет других зацепок. И если он прав, если это космическое явление может быть, есть способ защититься. Или хотя бы понять, как долго это продлится.

Они вернулись в город к полудню. Берген выглядел ещё хуже – на улицах валялся мусор, окна магазинов были выбиты, на стенах появились новые надписи: "Конец близок", "Спасайся кто может".

Сольвейг высадила мать у дома, пообещав вернуться вечером. Сама поехала в больницу – дежурство никто не отменял. Но в глубине души она уже думала о том, что увидит этой ночью. О фиолетовом сиянии в небе, о чём-то чужом, что изменило их мир.

Глава 5. Госпиталь без памяти.

Больница встретила Сольвейг запахом дезинфекции и человеческого страха. В коридорах царил контролируемый хаос – врачи и медсёстры сновали между палатами, каталки с пациентами стояли прямо в проходах, где-то плакал ребёнок. Она прошла мимо регистратуры, где Сигрид пыталась разобраться с толпой посетителей, и направилась прямиком в ординаторскую.

Эриксен сидел за столом, уставившись в пустой экран компьютера. Перед ним лежала стопка металлических пластин – те самые, о которых он говорил. На некоторых уже были выгравированы цифры и короткие слова.

– Пришли, – он поднял голову, в его глазах читалась усталость. – Как Берг?

– Интересный старик, – Сольвейг села напротив. – Рассказал про северное сияние. Думаете, это связано?

– Я уже не знаю, что думать. Но сейчас не об этом. – Он придвинул к ней одну из пластин. – Смотрите. Гравировка держится. Текст не стирается. Я уже распорядился заказать ещё сотню таких. Будем вести записи на металле, как в тёмные века.

Сольвейг взяла пластину – холодная, тяжёлая. На ней было выгравировано: "Пациент 47. Мужчина, ~60 лет. Боль в груди. Подозрение: инфаркт. Аспирин 100мг."

– Примитивно, – сказал Эриксен. – Но работает. Проблема в том, что на такую пластину помещается очень мало информации. Полную историю болезни не запишешь.

– Лучше мало, чем ничего.

Он кивнул, потёр переносицу.

– У нас новая проблема. Пациенты начинают забывать свои болезни. Не просто названия – саму суть. В палате двести три лежит женщина с диабетом второго типа. Она об этом знала, следила за сахаром, делала инъекции. Сегодня утром она не помнит, что у неё диабет. Говорит, что чувствует себя хорошо и хочет домой. Мы измерили сахар – критический уровень. Ещё день без инсулина, и она впадёт в кому.

Сольвейг почувствовала, как мурашки побежали по коже.

– Она не чувствует симптомов?

– В этом и дело. Физически симптомы есть – сухость во рту, частое мочеиспускание, слабость. Но мозг не распознаёт их как признаки болезни. Будто связь между знанием о болезни и пониманием симптомов разорвана.

– Это невозможно с медицинской точки зрения.

– Многое из происходящего невозможно, – сухо ответил Эриксен. – Но факты говорят сами за себя. Идите в отделение терапии, посмотрите сами.

Сольвейг поднялась. В коридоре столкнулась с Ларсом – он выкатывал пустую каталку, лицо его было серым.

– Только что потеряли пациента, – сказал он, не останавливаясь. – Астма. Ингалятор лежал рядом с кроватью, но он не знал, зачем он нужен. Забыл. Задохнулся прямо на наших глазах, а мы не успели.

Он прошёл мимо, и Сольвейг услышала, как он тихо выругался.

Терапевтическое отделение располагалось на третьем этаже. Когда Сольвейг вошла, первое, что бросилось в глаза – необычная тишина. Обычно здесь было шумно: разговоры пациентов, работающие телевизоры, звуки медицинского оборудования. Сейчас царила гнетущая тишина, нарушаемая только тихим писком мониторов.

Старшая медсестра отделения, Ингрид Юхансен, стояла у поста. Женщина лет сорока пяти, с короткими светлыми волосами и уставшими глазами. Когда она увидела Сольвейг, на её лице появилось облегчение.

– Доктор Хансен, слава богу. Мне нужна помощь с пациентом в двести восьмой палате.

Они прошли в палату. Там лежал мужчина средних лет – худой, с желтоватым оттенком кожи. Рядом с кроватью стояла капельница, в руке – катетер.

– Это Олаф Стенсен, – тихо сказала Ингрид. – Цирроз печени, последняя стадия. Был в списке на трансплантацию, но после начала этого списки потеряны. Сегодня утром он проснулся и не помнит, что болен. Требует, чтобы мы отключили капельницу и отпустили его домой.

Сольвейг подошла к кровати. Мужчина посмотрел на неё настороженно.

– Вы врач?

– Да. Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Немного устал, но в целом нормально. Не понимаю, почему меня держат здесь. Мне нужно на работу.

Сольвейг взяла его карту – точнее, металлическую пластину, которая её заменяла. На ней было выгравировано: "Олаф Стенсен. Цирроз. Критическое состояние. Мониторинг 24/7."

– Олаф, вы помните, почему попали в больницу?

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Нет. Наверное, простуда или что-то такое. Но сейчас я здоров.

– У вас серьёзное заболевание печени. Вам нужно лечение.

– Ерунда, – он попытался сесть, но тут же побледнел от боли. – Я чувствую себя хорошо.

Сольвейг посмотрела на Ингрид. Медсестра беспомощно развела руками.

– Он отказывается принимать лекарства. Говорит, что не понимает, зачем они ему. Мы не можем насильно.

– Можем, если это угрожает его жизни, – Сольвейг повернулась к пациенту. – Олаф, послушайте меня. Ваша печень не работает. Без лечения вы умрёте в течение недели. Может, меньше. Вам нужно остаться здесь.

– Вы врёте, – в его голосе появилась злость. – Я чувствую себя нормально! Отпустите меня!

Он попытался выдернуть катетер, но Сольвейг перехватила его руку.

– Ингрид, успокоительное. Небольшую дозу.

Медсестра кивнула, быстро приготовила шприц. Олаф пытался сопротивляться, но был слишком слаб. Через минуту он затих, откинувшись на подушку.

– Привяжите его, – тихо сказала Сольвейг. – Мягкие ремни. Я не хочу этого делать, но у нас нет выбора.

Они вышли из палаты. В коридоре Ингрид прислонилась к стене.

– Это происходит с каждым вторым пациентом. Они забывают, что больны. А некоторые некоторые забывают, как глотать. Или дышать.

– Вы серьёзно?

– Сегодня ночью умерла пожилая женщина. Просто перестала дышать. Монитор показывал, что мозг активен, сердце работало. Но лёгкие не двигались. Будто она забыла команду "вдох-выдох". Мы пытались реанимировать, но – Голос Ингрид дрогнул. – Это был самый странный случай за всю мою практику.

Сольвейг чувствовала, как реальность ускользает из-под ног. Забыть, как дышать. Это невозможно. Дыхание – автоматическая функция, контролируемая стволом мозга. Человек не может просто забыть дышать.

Но, видимо, может.

Они обошли отделение. В каждой палате была похожая картина – пациенты, которые не помнили своих болезней, отказывались от лечения, требовали выписки. Врачи и медсёстры пытались объяснить, уговорить, в крайних случаях – применить силу.

В палате двести шестнадцать лежала молодая женщина, лет тридцати. Рак молочной железы, проходила химиотерапию. Ингрид сказала, что утром она проснулась и не поняла, где находится. Не помнила ни диагноза, ни лечения. Просто хотела домой к детям.

– У неё двое детей, – тихо сказала Ингрид. – Семь и девять лет. Они сейчас с бабушкой. Без химии она умрёт через полгода. Но как ей объяснить это, если она не помнит, что больна?

Сольвейг зашла в палату. Женщина лежала, глядя в окно. Повернула голову, когда услышала шаги.

– Вы врач?

– Да. Меня зовут Сольвейг.

– Кристина, – женщина слабо улыбнулась. – Скажите, когда меня отпустят? Мне нужно забрать детей из школы.

– Кристина, у вас серьёзное заболевание. Вам нужно остаться здесь и продолжить лечение.

– Какое заболевание? Я чувствую себя нормально. Просто немного устала.

Сольвейг села на край кровати, взяла женщину за руку.

– У вас рак. Вы проходите химиотерапию. Это трудно, я знаю. Но лечение помогает.

Кристина смотрела на неё непонимающим взглядом.

– Рак? Но я бы помнила такое. Разве нет?

– В обычных обстоятельствах – да. Но сейчас происходит что-то странное. Люди забывают важные вещи. Но болезни никуда не исчезают. Они остаются.

Женщина медленно кивнула, в её глазах появился страх.

– А дети? Они в порядке?

– Они с вашей матерью. В безопасности.

– Я хочу их увидеть.

– Обязательно. Когда станет лучше.

Сольвейг вышла из палаты. Ингрид ждала в коридоре.

– Как вы это выдерживаете? – спросила Сольвейг.

– Не знаю, – медсестра пожала плечами. – Просто делаю свою работу. Что ещё остаётся?