Чистый лист

Дмитрий Вектор

Чистый лист

Глава 1. Пробуждение.

Сольвейг Хансен проснулась от того, что не могла вспомнить свою фамилию.

Она знала, что зовут её Сольвейг – это имя звучало в голове естественно, как дыхание. Но дальше начиналась пустота, словно кто-то аккуратно вырезал из её памяти целый пласт информации. Фамилия была там ещё вчера, Сольвейг была в этом уверена. Она помнила, как подписывала направление на анализы для пациентки с подозрением на диабет, видела перед глазами свою подпись: размашистую, с характерным росчерком в конце, который она отрабатывала ещё в университете. Но что именно было написано в той подписи?

Пусто.

Она села на кровати, провела рукой по лицу. Квартира вокруг была знакомой – однокомнатная студия на окраине Бергена, с окнами, выходящими на серый фьорд. Мебель расставлена так, как ей нравилось: минималистично, функционально. На подоконнике стоял горшок с увядающим плющом – она всё время забывала его поливать. Всё на своих местах. Но что-то было не так.

Сольвейг потянулась к тумбочке, взяла телефон. Экран осветился ровным светом, показывая время – 06:47, суббота. Она провела пальцем по иконкам, открыла контакты. Список был там, имена знакомые: мама, Ларс, Ингрид, доктор Эриксен. Но когда она попыталась открыть карточку матери, текст поплыл перед глазами. Буквы размывались, превращаясь в странные закорючки, будто кто-то намочил чернила на бумаге.

Она моргнула. Закрыла приложение, открыла снова. То же самое.

Первая волна тревоги прокатилась по телу – холодная, липкая. Сольвейг встала, прошла к письменному столу у окна. Там лежала стопка медицинских журналов, которые она всё собиралась прочитать, но никак не могла найти время. Она взяла верхний, раскрыла наугад.

Страницы были пустыми.

Не совсем пустыми – на них виднелись бледные тени букв, как будто текст выгорел на солнце. Кое-где можно было различить отдельные слова: «диагностика», «синдром», «пациент». Остальное превратилось в серую размытость.

– Что за чёрт, – пробормотала Сольвейг.

Она бросила журнал на стол, схватила следующий. Та же картина. И следующий. Её пульс участился. Она подошла к книжному стеллажу – два года назад, когда только переехала в Берген, она купила себе полное собрание Ибсена в подарок. Дорогое издание в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешках. Сольвейг выдернула первый том, раскрыла.

Пустые страницы смотрели на неё насмешливым белым безмолвием.

Она уронила книгу. Та глухо стукнулась о пол.

Это невозможно. Этого не может быть. У неё что, галлюцинации? Может, она ещё спит? Сольвейг ущипнула себя за руку – больно, реально. Она глубоко вдохнула, попыталась успокоиться, включить логическое мышление. Семь лет работы врачом в отделении неотложной помощи научили её не паниковать в стрессовых ситуациях. Всегда есть объяснение. Всегда.

Она вернулась к столу, включила ноутбук. Компьютер загружался мучительно долго – старая модель, которую она всё собиралась заменить. Наконец появился рабочий стол. Сольвейг открыла браузер, набрала в поисковой строке: «стираются записи в книгах».

Поисковая система выдала результаты, но когда она попыталась открыть первую ссылку, на экране появилась страница, заполненная бессмысленным набором символов. Не просто ошибка – именно символы, хаотичные, будто текст пропустили через какой-то деструктивный фильтр.

Она попробовала другую ссылку. То же самое.

Сольвейг откинулась на спинку стула, уставившись в экран. Её дыхание участилось. В груди зародилось знакомое чувство – то самое, которое она испытывала во время ночных дежурств, когда в отделение привозили пациента в критическом состоянии, и нужно было действовать быстро, не имея полной картины.

Телефон в её руке завибрировал. Сольвейг вздрогнула, глянула на экран. Звонок от мамы. Она приняла вызов, прижала трубку к уху.

– Мама?

– Сольвейг, солнышко, – голос матери звучал встревоженно. – Ты не заметила ничего странного сегодня утром?

Облегчение смешалось с новой волной тревоги. Значит, это не галлюцинации. Это происходит не только с ней.

– Заметила, – Сольвейг сглотнула. – Книги они пустые. Интернет не работает нормально. Ты тоже?

– Я проснулась и не смогла вспомнить адрес. – В голосе матери звучала паника, которую она пыталась скрыть. – Адрес собственного дома, Сольвейг! Я живу здесь двадцать лет, и вдруг пусто. Я помню улицу, помню, как выглядит дом, но название Мне пришлось выйти на улицу и посмотреть на табличку. А когда я вернулась, то обнаружила, что все мои записи в дневнике исчезли. Весь дневник за последние пять лет – чистые страницы!

Сольвейг почувствовала, как комната поплыла вокруг. Она вцепилась в край стола.

– Мам, включи телевизор. Новости. Может, там что-то объяснят.

– Уже включала. Только помехи. Или какая-то чушь на всех каналах.

– Тогда – Сольвейг попыталась собраться с мыслями. – Тогда оставайся дома. Закрой дверь. Я сейчас оденусь и приеду.

– Хорошо, милая. Будь осторожна.

Связь прервалась. Сольвейг посмотрела на телефон – на экране снова плыли символы в списке контактов. Она быстро оделась, натянула джинсы, свитер, куртку. В прихожей споткнулась о почтовый ящик – дверь была приоткрыта, и на полу валялись газеты и письма. Она подняла газету, развернула.

Первая полоса была покрыта текстом, но прочитать его было невозможно. Буквы расплывались, превращались в кляксы, словно кто-то пролил на бумагу воду. Только заголовок ещё можно было разобрать, хотя он тоже постепенно исчезал: «Массовые сбои в системах связи по всей Скандинавии».

Дальше шла каша из символов.

Сольвейг выбежала из квартиры, сбежала по лестнице на первый этаж. На улице было странно тихо для субботнего утра. Обычно в это время соседи выходили на пробежку, выгуливали собак. Сейчас улица была пустынной, только в окнах некоторых домов горел свет.

Она направилась к парковке, где стояла её старая «Тойота». Села за руль, повернула ключ зажигания. Двигатель завёлся с первого раза – хотя бы что-то работало нормально. Сольвейг выехала на дорогу, направляясь к дому матери в центре Бергена.

По дороге она увидела первые признаки того, что происходит что-то серьёзное. У супермаркета собралась небольшая толпа – человек двадцать, не больше. Люди стояли у витрины, что-то обсуждая. Один мужчина размахивал руками, явно на кого-то кричал. Сольвейг сбавила скорость, но не остановилась. Инстинкт подсказывал: сейчас лучше добраться до матери, а потом разбираться с происходящим.

На светофоре она остановилась рядом с другой машиной. Водитель – пожилой мужчина с седой бородой – сидел за рулём, уткнувшись лицом в карту. Он что-то искал, нервно водя пальцем по бумаге. Когда загорелся зелёный, он не двинулся с места. Сольвейг посигналила. Мужчина поднял голову, посмотрел на неё пустыми, потерянными глазами, и она вдруг поняла: он не помнит, куда ехал.

Сольвейг объехала его машину и нажала на газ.

Мать жила в старом районе, где дома стояли плотно друг к другу, а улицы были узкими и извилистыми. Сольвейг припарковалась у знакомого подъезда, поднялась на третий этаж. Дверь квартиры была приоткрыта – мама стояла на пороге, всматриваясь в лестничную клетку.

– Мам, – Сольвейг обняла её. – Ты в порядке?

– Я не знаю. – Мать выглядела растерянной, постаревшей за одно утро. – Я правда не знаю, Сольвейг. Что происходит?

Они прошли в квартиру. На кухонном столе лежал раскрытый дневник – Сольвейг видела его много раз, мать вела записи годами, аккуратным почерком фиксируя события своей жизни. Теперь страницы были почти чистыми. Только кое-где виднелись бледные тени букв, отдельные слова: «весна», «Сольвейг приезжала», «дождь».

– Это как будто кто-то стирает нас, – тихо сказала мать. – Стирает нашу память, наши записи. Всё, что мы были.

Сольвейг не знала, что ответить. Она подошла к окну, выглянула на улицу. Внизу уже собралась небольшая группа людей. Они о чём-то оживлённо спорили, кто-то размахивал телефоном.

Глава 2. Рабочий день.

Телефон Сольвейг зазвонил, когда она стояла у окна в квартире матери, наблюдая за собравшейся внизу толпой. На экране высветилось имя – доктор Эриксен, заведующий отделением. Она ответила, уже предчувствуя, что услышит.

– Хансен, вы нужны нам здесь. Прямо сейчас. – Голос Эриксена звучал напряжённо, в нём слышалась плохо скрываемая паника. – У нас полный бардак. Система не работает, карты пациентов Чёрт, просто приезжайте.

– Я не на дежурстве до понедельника, – начала было Сольвейг, но он её перебил.

– Мне плевать. Все, кто может держать в руках скальпель, должны быть здесь. Это чрезвычайная ситуация.

Связь прервалась. Сольвейг посмотрела на мать.

– Мне нужно ехать в больницу.

– Я поеду с тобой, – мать уже надевала куртку. – Не хочу оставаться одна. Да и в больнице, может, узнаем что-то.

Они спустились к машине. По дороге к госпиталю святого Олафа, где работала Сольвейг, улицы Бергена выглядели всё более странными. Возле книжного магазина толпилась группа людей, кто-то колотил в витрину. У банка собралась очередь – люди пытались снять деньги, но банкоматы, судя по всему, отказывались работать. На перекрёстке двое водителей кричали друг на друга – судя по помятым бамперам, произошла авария, но никто не мог вспомнить, у кого должна быть страховка и как она вообще работает.

– Это безумие, – пробормотала мать, глядя в окно. – Как будто весь город сошёл с ума за одну ночь.

– Не весь город, – Сольвейг объезжала застрявшие машины. – Весь мир, похоже.

Госпиталь святого Олафа располагался на холме, в здании из красного кирпича, которое было построено ещё в начале прошлого века. Обычно парковка была полупустой в выходные, но сейчас Сольвейг с трудом нашла место. Машины стояли хаотично, кое-где прямо на газонах.

У входа в приёмное отделение царил настоящий хаос. Люди толпились у регистратуры, кто-то кричал, требуя помощи. Охранник – молодой парень, которого Сольвейг видела раньше, но имени не помнила – пытался успокоить толпу, но его никто не слушал.

– Пройдёмся через служебный вход, – Сольвейг взяла мать за руку, и они обогнули здание.

Внутри больницы было не лучше. В коридорах сновали медсёстры и врачи, все с растерянными лицами. Из одной из палат доносился крик. Сольвейг узнала голос – медсестра Астрид, опытная женщина предпенсионного возраста, которая работала в госпитале столько, сколько Сольвейг себя помнила.

– Подожди здесь, – сказала она матери, указывая на скамейку в коридоре.

Сольвейг быстрым шагом направилась к ординаторской. Там уже собралось человек десять врачей. Эриксен стоял у доски, на которой обычно записывали график дежурств. Сейчас доска была чистой.

– Хансен, наконец-то, – он увидел её, кивнул. – Садитесь все, быстро. У нас мало времени.

Врачи расселись где придётся – на стульях, на столе, кто-то так и остался стоять. Сольвейг узнала большинство: Ларс Нильсен, кардиолог, с которым она иногда пересекалась на операциях; Хенрик Йоханссон, хирург с тридцатилетним стажем; молодая Эмма Берг, только что закончившая интернатуру.

– Ситуация следующая, – Эриксен говорил быстро, отрывисто. – Электронная система полностью вышла из строя. Не просто сбой – данные стираются. Истории болезней, результаты анализов, назначения – всё превращается в мусор. Бумажные карты тоже. Я проверил архив – документы за последние годы почти полностью нечитаемы.

– Как это вообще возможно? – спросил Хенрик, его обычно спокойное лицо было напряжённым. – Бумага не может просто.

– Может, – резко перебил Эриксен. – Я не знаю как, но факт остаётся фактом. У нас в отделении сейчас шестьдесят два пациента. Мы не знаем, кто они, чем больны, какие лекарства получают. Ничего.

Повисла тишина. Сольвейг почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она представила отделение интенсивной терапии, где лежали люди на аппаратах искусственного дыхания, получающие сложные комбинации препаратов. Без записей.

– Мы должны опросить каждого пациента, – сказал Ларс. – Тех, кто в сознании. Узнать симптомы, собрать анамнез заново.

– Уже начали, – кивнул Эриксен. – Но есть проблема. Пациенты тоже забывают. Только что разговаривал с мужчиной в палате триста восемь – он не помнит, когда его привезли и что с ним случилось. Помнит только, что болит грудь.

– Инфаркт? – предположила Сольвейг.

– Возможно. А возможно, межрёберная невралгия. Или перелом рёбер. Или вообще что-то другое. Без анализов, без рентгена, без истории – мы работаем вслепую.

– Оборудование работает? – спросила Эмма тихим голосом.

– МРТ и рентген – да. Лаборатория функционирует. Но результаты прошлых исследований стёрты, и мы не можем сравнить с текущими показателями.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся медсестра – та самая Астрид, чей крик Сольвейг слышала в коридоре.

– Доктор Эриксен, в реанимации проблема. Пациент на ИВЛ, мы не помним, какие настройки должны быть. А он начал задыхаться.

Эриксен вскочил, за ним – Хенрик и Ларс. Сольвейг тоже поднялась, но Эриксен махнул ей рукой:

– Хансен, идите в приёмное. Там сейчас столпотворение, люди валят со всего города. Кто-то действительно болен, кто-то просто в панике. Разберитесь.

Она кивнула и направилась к приёмному отделению. В коридоре её догнал Ларс.

– Сольвейг, подожди, – он взял её за локоть. – Это же невозможно. То, что происходит. У меня дома все книги пустые. Диплом на стене – там были мои данные, теперь только печать университета осталась, и та расплывается.

– Я знаю, – она посмотрела ему в глаза. Ларс был хорошим врачом, спокойным, рассудительным. Сейчас в его взгляде читался страх. – Но нам нужно работать. Люди нуждаются в помощи, а мы единственные, кто может её дать.

Он кивнул, отпустил её руку.

В приёмном отделении Сольвейг столкнулась с настоящим кошмаром. Зал ожидания был забит людьми. Кто-то сидел на стульях, держась за голову. Пожилая женщина плакала в углу. Мужчина средних лет размахивал каким-то пузырьком с таблетками, пытаясь объяснить медсестре, что это его лекарство, но он не помнит, как оно называется и для чего.

Регистратор – девушка по имени Сигрид – выглядела на грани нервного срыва.

– Доктор Хансен, наконец-то! – она схватила Сольвейг за руку. – Я не знаю, что делать. Компьютер не работает, я не могу никого зарегистрировать, люди кричат.

– Дыши, – Сольвейг положила руку ей на плечо. – Глубокий вдох. Хорошо. Теперь выдох. Ещё раз.

Сигрид послушалась, немного успокоилась.

– Записывай от руки, – сказала Сольвейг. – Имя, симптомы, время прибытия. Самое базовое. Я начну осмотр по очереди.

Следующие два часа слились в сплошной поток. Сольвейг принимала пациента за пациентом, пытаясь определить, кто нуждается в срочной помощи, а кого можно отправить домой. Женщина с высокой температурой – похоже на грипп, жаропонижающее и постельный режим. Мужчина с болью в животе – аппендицит? Нет, скорее гастрит, но без анализов точно сказать нельзя. Ребёнок с сыпью – аллергия или инфекция?

Она работала на автомате, опираясь только на симптомы и свой опыт. Без истории болезни, без возможности узнать, какие лекарства пациент принимал раньше, были ли аллергии. Каждое решение – риск.

– Доктор! – медсестра позвала её из коридора. – Здесь мужчина, ему плохо!

Сольвейг бросилась туда. На полу лежал человек лет пятидесяти, бледный, покрытый потом. Классические признаки инфаркта.

– Каталку, быстро! – скомандовала она. – Аспирин, нитроглицерин. Подготовьте операционную.

Но когда его повезли, она вдруг осознала: а что, если у него аллергия на аспирин? Или противопоказания к операции? Раньше она бы проверила карту. Теперь приходилось действовать наугад.

Мужчину увезли. Сольвейг вернулась в приёмное, где толпа не уменьшалась, а только росла. Она увидела свою мать, которая сидела на скамейке, бледная и испуганная.

К вечеру, когда за окнами стемнело, Эриксен собрал всех врачей снова.

– Четыре смерти за сегодня, – сказал он тихо. – Могли бы мы их спасти, если бы знали полную картину? Возможно. Один пациент получил препарат, на который, как выяснилось, у него была аллергия. Мы просто не знали. Анафилактический шок, не успели.

Сольвейг закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовой тяжестью.

– Это только начало, – продолжал Эриксен. – Мы должны разработать новую систему. Опрашивать пациентов, записывать всё заново. Но если этот эффект продолжится, если записи будут стираться и дальше.

Он не закончил фразу. Не было нужды.

Сольвейг вышла в коридор, прислонилась к стене. Мимо прошёл санитар, катя каталку с телом, накрытым белой простынёй. Очередная жертва незнания.

Она подумала о своей матери, которая потеряла дневник – запись всей своей жизни. Подумала о пациентах, которые не помнят своих болезней. О мире, который забывает сам себя.

Глава 3. Волна.

Домой Сольвейг вернулась глубокой ночью, когда стрелки часов показывали без малого три. Мать задремала в машине ещё на полпути, уткнувшись лбом в холодное стекло. Сольвейг не стала её будить – просто вела машину по пустынным улицам Бергена, вслушиваясь в монотонное гудение двигателя.

Город выглядел мертвым. Уличные фонари горели, но окна домов были тёмными, за исключением редких квадратов жёлтого света. Сольвейг представила, как в этих освещённых комнатах люди сидят перед пустыми книгами, перед мёртвыми экранами компьютеров, пытаясь понять, что происходит с миром.

Она высадила мать у дома, дождалась, пока та поднимется на свой этаж и зажжётся свет в окне. Только после этого поехала к себе. Парковка возле её дома была пуста – соседи, видимо, предпочли остаться дома, запершись от непонятной катастрофы на все засовы.

В квартире пахло застоявшимся воздухом. Сольвейг не удосужилась открыть окно утром перед отъездом. Она прошла к подоконнику, распахнула створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принеся с собой запах моря и едва уловимый аромат дыма – где-то горел пожар.

Она стояла у окна, глядя на огни города, и пыталась осмыслить прожитый день. Четверо мертвых в больнице. Десятки пациентов, которых лечили наугад. Хаос, паника, непонимание. И это только одна больница в одном городе. А что происходит в Осло? В Тронхейме? В других странах?

Телефон на столе вздрогнул – сообщение. Сольвейг взяла его, прочитала. Сообщение было от Эриксена: "Завтра собрание в восемь утра. Обязательная явка всех врачей". Текст был корявым, с опечатками – видимо, он печатал вслепую, не глядя на экран, потому что буквы на телефоне тоже начали плыть.

Сольвейг легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове прокручивались лица пациентов, крики в коридорах больницы, бледное лицо матери. Она пыталась вспомнить, что читала о массовых амнезиях, о стирании информации. Был случай в девятнадцатом веке, когда в одной деревне во Франции все жители одновременно забыли свои имена. Оказалось, это был какой-то грибок в колодезной воде, поражающий память. Но там люди забывали, а не стирались записи.

Это было что-то другое. Что-то глобальное.

Она провалилась в беспокойный сон только под утро и проснулась от звука сирены. Сольвейг вскочила, бросилась к окну. На улице стояли две пожарные машины, пожарные тянули шланги к соседнему дому. Из окон второго этажа валил чёрный дым.

Она быстро оделась, схватила телефон – экран показывал 07:15. Нужно было спешить в больницу, но что-то заставило её сначала включить радио. Старый транзистор, который она купила на блошином рынке, потому что ей нравился его винтажный вид.

Радио затрещало, зашипело. Сольвейг покрутила настройку, ловя волны. Обычно утром можно было поймать несколько местных станций, новостные каналы, музыку. Сейчас был только белый шум, изредка прерываемый обрывками голосов – чьи-то крики, незаконченные фразы, хаотичный набор слов.

Наконец удалось поймать что-то более-менее связное. Мужской голос, хриплый, говорил по-норвежски с сильным акцентом:

"повторяю это не учения всем оставаться дома не выходить без крайней необходимости запасы воды и продовольствия правительство связь с Осло потеряна повторяю"

Голос прервался, снова шум.

Сольвейг выключила радио. Её руки дрожали. Связь с Осло потеряна. Это означало, что столица либо вообще не отвечает, либо там ситуация настолько плохая, что связываться некому.

Она вышла на улицу. Пожарные уже гасили огонь в соседнем доме, но их движения были какими-то неуверенными, растерянными. Один из них стоял возле машины и тупо смотрел на приборную панель, словно не понимая, как ею пользоваться.

По дороге в больницу Сольвейг увидела, как изменился город за ночь. На стенах домов кто-то писал краской послания – короткие, отчаянные: "Что с нами?" "Где правительство?" "Помогите". Возле продуктового магазина толпилась очередь – человек пятьдесят, не меньше. Кто-то пытался ворваться внутрь, охранник отбивался дубинкой.

На перекрёстке Сольвейг увидела разбитую машину – она влетела в фонарный столб. Водитель сидел на обочине, обхватив голову руками. Рядом стоял полицейский, что-то пытался записать в блокнот, но явно не мог разобрать собственный почерк.

Больница встретила её ещё большим хаосом, чем вчера. Холл приёмного отделения был забит людьми. Кто-то лежал прямо на полу, кто-то сидел, прислонившись к стенам. Стоял гул голосов, плач детей, чьи-то стоны.

Сольвейг протиснулась через толпу к ординаторской. Там уже собрались почти все врачи – она насчитала человек двадцать. Эриксен стоял у окна, повернувшись спиной к залу. Когда он обернулся, Сольвейг поразило выражение его лица – полная опустошённость.

– Садитесь, – сказал он тихо. – У меня плохие новости.

Врачи рассаживались молча. Сольвейг села рядом с Ларсом, он выглядел измождённым – видимо, дежурил всю ночь.

– Связь с Осло прервана, – начал Эриксен. – Также нет связи с Тронхеймом, Ставангером, Тромсё. Телефонная сеть работает с перебоями, интернет практически мёртв. Радио передаёт только помехи, кроме одного экстренного канала, но и там информации почти нет.

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу.

– Этой ночью у нас умерло ещё восемь пациентов. Восемь. Мы не смогли помочь им, потому что не знали их диагнозов. Одна женщина получила инсулин – оказалось, у неё был не диабет, а опухоль поджелудочной железы. Она впала в кому от передозировки и не вышла из неё.

В комнате повисла тишина.

– Я пытался связаться с министерством здравоохранения, – продолжал Эриксен. – Телефоны не отвечают. Отправил гонца в административное здание – там пусто. Чиновники либо не вышли на работу, либо сами не знают, что делать.

– Это эпидемия? – спросила Эмма Берг тихим голосом. – Вирус, который поражает мозг?

– Если бы, – Эриксен покачал головой. – Вирус мы могли бы понять, с ним можно бороться. Но это Вчера вечером я пошёл в библиотеку госпиталя. Медицинские справочники, учебники – пустые. Тысячи книг, накопленных знаний, опыта – всё стёрто. Как будто кто-то пропустил их через какой-то фильтр забвения.

– У меня дома то же самое, – подал голос Хенрик. – Я пытался найти свои старые учебники по хирургии. Пусто. Даже фотографии Я смотрел на семейный альбом. Лица на фотографиях размываются. Я уже не могу вспомнить, как выглядела моя бабушка. А она умерла всего три года назад.

– Это касается всего, – Ларс откинулся на спинку стула. – Я пытался вспомнить, как называется препарат, который я прописывал десятки раз. Не могу. Знаю, что он существует, помню, что он помогал, но название пусто.

Сольвейг почувствовала, как холод разливается по телу. Она вспомнила про свою фамилию – всё ещё не могла восстановить её в памяти. Вспомнила про адрес матери. Что ещё она забыла? Сколько провалов уже образовалось в её голове, не замеченных ею?

– Что нам делать? – спросила Эмма.

– Работать, – Эриксен выпрямился. – Это всё, что мы можем. Заново учиться. Заново записывать. Надеяться, что эффект остановится.

– А если не остановится? – Ларс посмотрел ему в глаза. – Если через неделю мы забудем, как делать операции? Как ставить диагнозы?

Эриксен не ответил.

Совещание закончилось, и врачи разошлись по своим постам. Сольвейг получила смену в приёмном отделении – двенадцать часов подряд. Она приняла за эти часы больше пятидесяти пациентов. Многие просто приходили в панике, требуя объяснений происходящего. Некоторые действительно нуждались в помощи – переломы, порезы, сердечные приступы.

К вечеру она была на грани изнеможения. Вышла на крыльцо больницы подышать воздухом. Рядом курил Ларс – он бросал курить полгода назад, но сейчас, видимо, сорвался.

– Я позвонил родителям в Тронхейм, – сказал он, глядя на тлеющий уголёк сигареты. – Трубку никто не берёт. Я не знаю, живы ли они. Даже не помню точный адрес их дома.