Свеча для Маяка

Человек сначала тебя не слышит.

Потом человек начинает слышать, но не понимает, что слышит: он поворачивает голову, он спрашивает «что?», он думает, что это ветер или что ему сказали со двора.

А потом в один день он тебя слышит и понимает, и в этот день у человека делается лицо, и это лицо всегда одно и то же, и за триста двенадцать лет я его видел пятьдесят один раз.

У Прова это было в июле тысяча семьсот двадцатого года.

Мы были наверху, и он протирал стёкла, и он стоял спиной.

И он уронил тряпку с площадки.

Тряпка упала вниз, на камень, и это было восемь саженей, и он сказал то, что говорят в таких случаях.

И я сказал:

— Хрр. Я принесу.

Он обернулся.

Он стоял и смотрел на меня, по моему счёту, минуты полторы, и за эти полторы минуты он ни одного раза не шевельнулся.

А потом сел на доски площадки, потому что у него подогнулись ноги.

И сказал:

— Господи помилуй.

* * *

Я ему сказал:

— Хрр. Не бойся.

И он сказал:

— Я не боюсь.

Он боялся.

Хрр. Я вам скажу, что было дальше, и это та часть, которую я люблю.

Он просидел на площадке до темноты.

А потом встал, зажёг фонарь, спустился, взял тряпку с камня, поднялся, повесил её на место, сел опять и сказал:

— Ну говори.

И я говорил.

Мне был год с небольшим, и я не умел говорить ничего, кроме того, что видел на отмели сорок на тридцать шагов.

И я ему в ту ночь рассказал всё, что у меня было.

Я ему рассказал, что под юго-западным камнем живёт шесть мышей и что они носят из погреба, и что в погреб они ходят не через дверь, а под порогом, где рассохлось. Что чайки садятся на северный камень в одном и том же порядке и что первой садится та, у которой нет двух перьев в хвосте. Что вода у северного камня поднимается раньше, чем у западного, на столько, сколько человек идёт от сарая до двери. Что в фонаре справа стекло подвижное и дребезжит при западном, и что от этого дребезжания огонь не трогается, а при северном не дребезжит, а огонь садится.

* * *

Он меня слушал до света.

Хрр. А утром пошёл и посмотрел под порогом погреба.

И там было рассохшееся.

Вот с этого у нас и пошло.

Двадцать два года.

Я расскажу, как мы жили, потому что я такого больше не видел ни с одним из пятидесяти одного.

Мы работали.

Я объясню.

На деревянном маяке на дровах главная работа — не зажечь. Зажечь легко.

Главная работа — не дать погаснуть, и это надо делать всю ночь, и один человек этого не может, потому что за ночь надо подняться наверх восемь или десять раз, а наверх восемь саженей по лестнице, и лестница снаружи.

Их на маяке в те годы было девять человек: смотритель четырнадцатого класса, его денщик и семь матросов. И была лошадь, зимой, чтобы ездить по косе в деревню.

И всё равно их не хватало, потому что из девяти трое всегда были на берегу, двое больны, а один чинил лодку.

И я стал смотреть за огнём.

Я вам скажу, как это было устроено, и это единственное, чем я в своей жизни гордился.

Я сидел наверху, на площадке, под фонарём.

Я слышу, когда огонь садится. Это слышно: у огня в железном ящике со стёклами есть ровный звук, и когда дрова прогорают, звук делается тоньше, и это слышно задолго до того, как это видно.

И я спускался и шёл в нижнюю комнату и будил.

* * *

Хрр. Я будил так: садился человеку на грудь и говорил ему в лицо «хрр, садится».

И он вставал.

Двадцать два года.

Я считал. Я за двадцать два года будил, по моему счёту, около девяти тысяч раз.

Я вам теперь скажу главное про Прова и этим кончу главу, и этого я никому не говорил, потому что мне некому было сказать.

Он однажды сказал про меня в Кронштадте.

Это было в тысяча се