Свеча для Маяка

Лара Вейн

Свеча для Маяка

Вместо предисловия

Хрр. Толбухин маяк стоит на каменной отмели за западной оконечностью острова Котлин, в пяти километрах от Кронштадта. Он есть. Его видно с воды и с берега, и он работает.

Всё, что в этой книге про сам маяк, — правда, и её можно проверить.

Указ был Петра. Велено было сделать на Котлинской косе колм каменный с фонарём. Работами распоряжался капитан Эдвард Лейн. Каменного тогда не сделали — поставили деревянную башню, и огонь на ней зажгли семнадцатого августа тысяча семьсот девятнадцатого года, и первое его имя было Котлинский.

В тысяча семьсот тридцать шестом году его переименовали в честь полковника Федота Толбухина, который в тысяча семьсот пятом году отбил на этой косе шведский десант.

Каменную башню построили в тысяча восемьсот девятом и десятом годах по чертежу Леонтия Спафарьева, одобренному Адрианом Захаровым. Тридцать метров. Она стоит до сих пор.

В тысяча восемьсот десятом году в фонаре было двадцать четыре масляные лампы с посеребрёнными отражателями. Двадцать девятого июня тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года зажгли линзу Френеля третьего разряда. Керосин горел до тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

В Крымскую войну, в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, команду с маяка сняли, оптику вывезли в Кронштадт, а маяк разграбили. Починили его к двадцать седьмому октября того же года.

В Великую Отечественную башня была наблюдательным постом. Оптику разбило при налёте, остатки сняли и вывезли в тысяча девятьсот сорок втором году, и вернули на место в сорок восьмом.

В тысяча девятьсот девяносто восьмом году маяк перевели на автомат.

Это всё правда.

А кота там не было.

* * *

Хрр. Кот выдуман, и выдуманы все люди в этой книге, кроме тех, кто давно умер и чьи дела записаны: Петра, Лейна, Толбухина, Спафарьева, Захарова, Попова.

Про давно умерших я не придумала ни одного разговора. Они в книге делают только то, что делали.

А всё остальное — смотрители, их жёны, их дети, их имена, последний смотритель с Флотской улицы и девушка из маячной службы — выдумано целиком.

И последнее, чтобы не было обмана.

В этой книге нет царей, дворцов и дворцовых тайн. Тут пять километров воды, тридцать метров кирпича, сто семьдесят ступеней и один белый кот, который за триста двенадцать лет ни разу не сошёл на берег.

Он расскажет про Кронштадт.

Пролог. Корзина

Хрр. Я начну с корзины, потому что корзина — это первое, что я помню, и больше ничего до неё у меня нет.

Я не помню матери. Я не помню, где родился. Я не помню, были ли у меня братья.

У меня жизнь начинается с того, что я лежу в корзине под ветошью и меня несут.

Корзина была прутяная, с одной сломанной дугой, и сломана она была сверху слева, и в этот пролом был виден свет.

Я в этот пролом смотрел, и больше мне смотреть было некуда.

Сначала в проломе было тёмное — это был трюм. Потом в нём стало серое, и серое двигалось, и его было много, и оно шумело. Потом в проломе стало белое и очень яркое, и я зажмурился, и меня опрокинуло набок, и вместе со мной опрокинулась ветошь, и я под ней задохнулся и закричал.

Это был первый звук, который я издал в своей жизни на этой отмели, и он был не «хрр».

Он был «мяу».

Корзину поставили на камень.

Я это помню по звуку: когда прутяную корзину ставят на мокрый камень, она хрустит донцем.

И над корзиной сказали первые человеческие слова, которые я услышал и понял.

Сказали:

— Ну вот. Приехали.

* * *

Это был Пров.

Хрр. Пров Кологривов, матрос, двадцати восьми лет, рябой, с перебитой левой рукой, которая не разгибалась до конца.

Он меня и привёз.

Я вам скажу, зачем он меня привёз, потому что это не то, что подумают.

Не от одиночества и не из жалости.

От мышей.

На косу привезли дрова и провиант, и дрова лежали в сарае, а провиант в погребе, и в провианте завелось, и это было известно, и он взял кота.

Он взял меня у кого-то в Кронштадте, и я не знаю, у кого, и я этого не узнаю никогда, и это единственное, о чём я жалею.

Он вынул меня из корзины и поставил на камень, и держал, пока я не перестал оседать на лапах.

И сказал второе:

— Гляди.

И я поглядел.

Я вам опишу, что я увидел, потому что я это вижу триста двенадцать лет каждый день и за триста двенадцать лет не привык.

Я увидел, что кругом нет земли.

Это так и есть. Я сидел на камне на отмели, и камень был шагов в сорок в одну сторону и шагов в тридцать в другую, и дальше кругом была вода.

Вода была до края неба на закат и на север. На восход в воде стояла полоса — это был наш остров, низкий, серый, с лесом на нём. И на этом острове далеко справа было что-то, в чём блестело.

Это был Кронштадт.

* * *

Хрр. Я на него посмотрел в тот первый день, в августе тысяча семьсот девятнадцатого года, когда мне было несколько месяцев.

И потом я смотрел на него триста двенадцать лет.

И пришёл в него в июле тысяча двадцать... хрр. В июле две тысячи тридцать первого года.

А потом Пров поднял меня за шкирку, потому что я пошёл не туда, и повернул меня в другую сторону, и сказал третье.

Он сказал:

— А вот тут мы будем жить.

И я увидел башню.

Я вам про неё расскажу, потому что её нет.

Её разобрали в тысяча восемьсот десятом году, и ни одного её чертежа не осталось, и никто на этом свете не знает, как она выглядела, кроме меня.

Она была деревянная.

Она была рублена из бревна в лапу, в три яруса, и она была не прямая, а сужалась кверху, и она от ветра стояла криво: верхний ярус был сдвинут к востоку, потому что западный ветер её толкал девяносто один год.

Высоты в ней было саженей восемь.

Наверху была площадка с перилами и на площадке был фонарь.

Фонарь был железный ящик со стёклами, и в нём жгли дрова.

Дрова. Я это говорю и буду повторять, потому что люди, которым я это говорил, каждый раз не верили.

В первом маячном фонаре на этой отмели жгли дрова, и в первый сезон их сожгли шесть тонн, и это считали по-другому, но вышло шесть тонн, и я этот счёт слышал от людей, которые его вели.

* * *

Хрр. Я на эту башню в первый день не полез.

Я на неё полез на третий день, и меня оттуда снял Пров, и он на меня ругался, и он после этого две недели носил меня наверх сам, за шкирку, каждый вечер, чтобы я не лазил один.

А на пятнадцатый день он забыл, что я не умею, и пошёл наверх без меня.

И я пошёл сам.

Я вам скажу то, из-за чего этот пролог написан, и этим кончу.

Семнадцатого августа тысяча семьсот девятнадцатого года на этой башне зажгли огонь первый раз.

Я при этом был.

Я сидел на нижнем ярусе, потому что наверх меня в тот вечер не взяли: наверху было восемь человек и капитан, и для меня там не было места.

И я снизу слышал, как они там возятся, и как у них не занимается, и как кто-то сказал «сыро», и как Пров полез вниз за сухим, и как он на обратном пути меня чуть не сшиб.

А потом сверху пошёл дым.

И потом на мокрые камни вокруг башни упал свет.

Мне было несколько месяцев, и я не знал ни одного слова, и я не понимал, что происходит, и я испугался и залез под нижний венец.

И смотрел оттуда на освещённый камень.

* * *

Вот с этого всё и пошло.

Хрр. Триста двенадцать лет я хочу одного.

Чтобы он не погас.

Часть первая. Дрова

Глава 1. Хрр

Хрр. Теперь надо объясниться, потому что дальше будет триста лет, а я до сих пор не сказал, кто говорит.

Говорит кот.

Белый. Весь белый, без пятна, и это у кошек бывает редко, и за это мне триста двенадцать лет от людей одно и то же: сначала меня принимают не за кота.

Я перечислю, за что меня принимали, потому что я это считал.

За птицу — восемьдесят с чем-то раз.

За тряпку, забытую на камнях, — больше ста. Это с воды: белое на сером камне с полуверсты выглядит как тряпка, и в журнале при фонаре за тысяча восемьсот сорок первый год про это даже записано, и я эту запись помню и приведу её в своём месте.

За чайку — четырнадцать раз, и это обидно, потому что чайка размером с меня и дура.

Нет.

Я эту фразу написал и оставлю её, потому что я так думал двести лет, и пусть будет видно, как я думал.

А потом я её прочитал вслух одной чайке, и она мне сказала на это две вещи.

Первое: что я вдвое меньше её по размаху.

И второе:

— Кья. Мышеед. Ты за триста лет не поймал ни одной.

За знак — дважды.

Про знак я скажу отдельно, потому что это и смешно, и не очень.

В тысяча восемьсот семьдесят третьем году с проходящего парусника меня приняли за выставленный знак и записали в свою книжку, что на отмели у маяка выставлено белое, и потом про это была переписка, и смотритель наш, Афанасий Петрович Лыков, отвечал в Кронштадт бумагой, что никакого белого на отмели не выставлено.

А второй раз это было в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, и я про это расскажу в своём месте, потому что там вышло хуже.

* * *

Теперь про звук.

Я не мурлычу.

Хрр. Я мурлыкал первые три года, как всякий кот, и я это помню.

А на четвёртом году у меня село горло.

Это от ветра и от соли: тут западный ветер триста дней в году, и когда он не западный, он северный, и зимой он несёт лёд в пыли, и воздух тут всегда с солью, и у человека, который тут живёт десять лет, голос садится тоже. У Прова к сорока годам был голос как у дверного блока.

И у меня вместо мурлыканья осталось вот это: короткое, сухое, в горле.

Я к этому привык через сто лет. Нет. Я к этому не привык, и я это говорю прямо, потому что в этой книге я не собираюсь выходить лучше, чем я есть.

Я к этому не привык за триста восемь лет.

Потому что мурлыканье — это то, чем кот говорит человеку, что всё хорошо. У кота больше ничего для этого нет: мы не умеем сказать «мне с вами хорошо» никак иначе.

И у меня этого нет.

У меня за триста двенадцать лет было пятьдесят одно человек, и ни одному из них я ни одного раза не мурлыкнул.

Я им говорил словами. Это, если хотите, больше, чем мурлыканье, и это могут не все кошки.

А словами выходит не то.

* * *

Хрр. Я вам приведу пример, и один, и больше к этому возвращаться не буду.

В тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году, в январе, смотритель Валентин Иванович Щетинин, которому тогда было двадцать семь лет, трое суток не спал: у него заболела дочь, а льда ещё не было и воды уже не было, то есть по воде нельзя и по льду нельзя, и с берега не шли.

Это тут бывает в ноябре и в апреле, и это называется у нас «никак».

И на третьи сутки он сидел в нижней комнате у стола, и у него тряслись руки, и я влез к нему на стол и сел перед ним и сказал:

— Хрр. Валентин Иванович. Она не умрёт.

Он поднял голову и сказал:

— Ты откуда знаешь.

И я сказал:

— Хрр. Я видел сорок таких. Эта не умрёт.

Я соврал.

То есть я не соврал в счёте: я правда видел на этом маяке сорок с чем-то больных детей за двести шестьдесят лет, и я правда знаю, как выглядит тот, который умрёт, и она выглядела не так.

А соврал я в том, что сказал это уверенно.

И он мне поверил.

И он в ту ночь уснул, сидя, у стола, и проспал четыре часа, и это было ему нужнее всего на свете, и девочка выжила и жива сейчас, и ей пятьдесят два года, и она работает в бухгалтерии в Кронштадте.

* * *

Хрр. А теперь то, из-за чего я это рассказал.

Если бы я умел мурлыкать, я бы в ту ночь не говорил ничего.

Я бы влез к нему на колени и мурлыкал, и он бы уснул на час раньше, и я не стал бы при этом врать.

Ладно.

Про годы.

Мне триста двенадцать лет. Я родился весной тысяча семьсот девятнадцатого года, где — не знаю, у кого — не знаю.

Я не знаю, почему я столько живу.

Я про это думал, по моему счёту, лет сорок, с тысяча восемьсот двадцатых по тысяча восемьсот шестидесятые, и больше не думаю, потому что додумать тут нечего.

Я не стареющий, не болеющий и не растущий: я к двум годам стал какой есть и с тех пор такой.

Я один раз, в тысяча восемьсот девяносто первом году, спросил об этом доктора, который приезжал на маяк по случаю и который меня слышал, потому что он был из тех, кто слышит.

Он меня слушал двадцать минут, молча, а потом сказал:

— Я вам, простите, ничего не скажу. Я такого не видел и не читал. Я вам одно скажу: вы, пожалуйста, никому больше не говорите.

Я и не говорил.

Теперь про то, кто меня слышит, и тут я скажу неправду.

Я её скажу нарочно, потому что я её сам считал правдой до двадцать тридцать первого года, а правду узнал в июне, и будет честнее, если читатель пройдёт этот путь со мной, а не получит готовое.

Так вот.

Меня слышат маячные.

* * *

Хрр. Я так считал двести девяносто лет.

У меня было пятьдесят одно человек, и все пятьдесят одно были люди при маяке: смотрители, их денщики, матросы при фонаре, их жёны, их дети, механики, два инженера и один доктор.

И я из этого сделал вывод, какой сделал бы каждый: меня слышат те, кто служит при маяках.

Потому что я маячный, и они маячные.

Это было неправильно.

Это было неправильно двести девяносто лет, и я вам в своём месте расскажу, как я это понял и на чём я споткнулся, и споткнулся я на бухгалтерии.

И последнее в этой главе.

Я не был на берегу.

Триста двенадцать лет.

Отмель, на которой стоит башня, — это камень шагов сорок на тридцать, и в прилив меньше. От неё до косы по воде саженей сто, и коса — это наш остров, и по косе до Кронштадта пять километров.

Я был на косе.

Я на косу ходил, когда стоял лёд, и ходил я туда, по моему счёту, раз шестьдесят за триста лет, и дальше чем на версту по косе я не уходил ни разу, потому что дальше нечего.

А в город я не был.

Я на него смотрел.

Я смотрел на него триста двенадцать лет, и я знаю его силуэт лучше, чем любой человек на свете: я видел, как в нём поднялся собор, и как встали заводские трубы, и как погасли все огни в сорок первом году, и как они зажглись в сорок четвёртом.

Я знаю, в какой год там появилось какое строение, с точностью до месяца.

И я не знаю, как там пахнет.

Глава 2. Птица

Хрр. Теперь надо про чайку, потому что она в этой книге будет всё время и потому что я про неё до сих не сказал ни слова.

Я про неё не сказал потому, что я не знал, с чего начать.

Начну с того, что она была тут раньше меня.

Я её увидел на второй день.

То есть на второй день после того, как меня вынули из корзины и поставили на камень, в августе тысяча семьсот девятнадцатого года.

Мне было несколько месяцев, и я был размером с ладонь, и я второй день ходил по камню и всё обнюхивал, и я к тому времени уже влез на нижний венец деревянной башни и слез с него.

И на северном камне сидели чайки.

Их было, по моему счёту, девять, и они сидели в порядке, и я тогда ещё не знал, что они всегда садятся в одном и том же порядке, и я это понял через год.

И я пошёл на них.

Я вам скажу, что я собирался сделать, и это было глупо так, как бывает глупо только в несколько месяцев.

Я собирался их взять.

Я к тому времени в своей жизни не взял ни одной мыши, потому что я их ещё не видел, и я вообще никого не взял, и я не знал, какого я размера.

А чайка, если вы её не видели вблизи, большая.

Серебристая чайка с камня — это, если считать по мне теперешнему, вдвое меня по размаху и чуть меньше меня по весу, и у неё клюв такой, что ею можно пробить ящик.

А я был с ладонь.

* * *

Хрр. И я пошёл на них, и восемь поднялись.

А одна осталась.

Вот это я и запомнил на триста двенадцать лет.

Восемь улетели, а одна осталась сидеть.

И она смотрела, как я иду.

И я дошёл до неё, по моему счёту, шага на два.

И она опустила голову и посмотрела на меня одним глазом сверху вниз.

И сказала:

— Кья. Ты чего.

Я вам сейчас объясню, что со мной сделалось, и мне на это нужно несколько строк.

Я сел.

Я сел на камень в двух шагах от птицы, которая была вдвое меня, и у меня в голове случилось то, чего у меня потом не случалось триста двенадцать лет.

Потому что я до этой минуты не знал, что со мной можно разговаривать.

Я вам напомню: Пров услышал меня в июле тысяча семьсот двадцатого года, то есть через одиннадцать месяцев.

И до июля двадцатого года я жил на этом камне и ни с кем не говорил.

А она со мной заговорила на второй день.

И я ей ответил.

Я не помню, что я ей ответил, и это единственное место в этой книге, где я не помню своих собственных слов: мне было несколько месяцев, и я говорил, по моему счёту, слов десять.

А что сказала она, я помню.

Она сказала:

— Кья. Иди отсюда, мышеед.

* * *

Мышеед.

Хрр. Я вам скажу, что это слово значит в её языке, и объяснила мне это она сама, через, по моему счёту, лет сорок, когда я у неё спросил.

Это у них самое последнее слово.

У чаек еда — рыба, и рыбу они берут из воды, и это у них работа и достоинство.

А тот, кто ест то, что ходит по земле, у них ниже всех.

И они сами это едят, и едят охотно, и воруют, и берут со свалки, и я это видел триста двенадцать лет.

А слово держат как оскорбление.

И она меня зовёт мышеедом с августа тысяча семьсот девятнадцатого года.

Триста двенадцать лет.

Теперь про то, что было в ночь на девятнадцатое августа, и из-за этого я эту главу поставил тут.

Я вам напомню, что было семнадцатого августа: на деревянной башне первый раз зажгли огонь, и я сидел внизу, потому что наверх меня не взяли, и я испугался и залез под нижний венец.

А через два дня, девятнадцатого, был западный с дождём, и огонь гас два раза, и его зажигали вновь, и при фонаре был Пров.

И я в ту ночь полез наверх.

Я вам скажу, зачем полез, и это надо сказать честно.

Из-за неё.

* * *

Хрр. Она в тот вечер сидела на перилах верхней площадки.

На самом верху, на перилах, у фонаря, в котором горели дрова.

И я её оттуда увидел снизу.

И я полез.

И я влез.

По наружной лестнице, в два колена, восемь саженей, в западный ветер с дождём, в несколько месяцев, в первый раз в жизни.

И я влез.

И она на меня посмотрела и сказала:

— Кья. Ну надо же.

И я сел на перила рядом с ней.

То есть не рядом: я сел на перила, по моему счёту, шагах в трёх, и я сел на них потому, что больше там сесть было некуда, потому что на площадке стоял Пров и возился с фонарём.

И я на этих перилах сидел.

И под перилами было восемь саженей, и внизу был мокрый камень.

И я понял, что я вниз не слезу.

Это со мной за триста двенадцать лет было один раз, и это было в ту ночь.

Я влез туда, куда не умел слезть.

И она это поняла.

И вот тут она сделала первое из того, что она делала потом триста двенадцать лет.

Она стала надо мной издеваться.

Я вам приведу, что она говорила, и приведу я это так, как помню, и я это помню дословно, потому что это было первое, что я услышал в своей жизни от живого существа подряд и много.

Она сказала:

— Кья. Ну давай. Слезай.

И потом:

— Кья. Ты лез-то зачем.

И потом:

— Кья. Хочешь, я тебя вниз снесу? Я тебя вниз снесу. Один раз.

* * *

Хрр. И вот это «один раз» она потом говорила мне триста двенадцать лет, и это у нас с ней стало вместо приветствия.

Потому что «я тебя вниз снесу один раз» значит в её языке только одно.

И я ей ответил.

И я ей ответил то, что я помню, потому что я этих слов тогда знал, по моему счёту, три:

— Хрр. Я тебя съем.

И она засмеялась.

Чайки смеются.

Я это говорю как есть: у них есть звук, который они делают, когда им смешно, и он идёт у них на выдохе, короткими, по три и по четыре, и его слышно далеко, и люди его слышат и думают, что это крик.

И она в ночь на девятнадцатое августа тысяча семьсот девятнадцатого года, на перилах деревянной башни Котлинского маяка, смеялась, по моему счёту, минуты две.

И на этот смех обернулся Пров.

И вот теперь то, из-за чего эта глава стоит в книге и из-за чего я её вообще написал.

Он обернулся и увидел.

Он увидел на перилах верхней площадки, у горящего фонаря, в западный ветер с дождём, белого котёнка размером с ладонь, который сидел на перилах прямо и держался всеми четырьмя.

* * *

И он застыл.

Хрр. И он застыл не от умиления: он застыл потому, что если он сделает шаг, я свалюсь.

И он стоял, по моему счёту, минуты полторы.

А потом он позвал тех, кто был внизу.

Позвал тихо, через пролёт.

И они поднялись, и их стало трое, и они стояли на площадке и смотрели на меня.

И я сидел на перилах прямо, потому что иначе я бы свалился.

И Пров сказал одно слово.

Он сказал одно слово, и трое засмеялись, и смеялись они громко, и один из них сел на доски.

И я этого слова не понял.

Я вам напомню, что мне было несколько месяцев и что я знал, по моему счёту, слов двадцать.

И это слово было не из них.

А потом один из тех двоих сказал Прову что-то, и Пров рассердился.

И он не рассердился по-настоящему: он рассердился так, как сердятся, когда поддразнили.

И он им ответил, и ответил он тремя короткими фразами, и он их сказал подряд, как перечисляют.

И я эти три фразы запомнил.

И я их носил триста двенадцать лет и не понимал, о чём они.

Вот они.

Он сказал:

— Башня — она.

— Коса — она.

— Вода — она.

Я эти три фразы помню триста двенадцать лет дословно, и я их за триста двенадцать лет не понял, и я их не рассказывал ни одному живому существу, потому что их нельзя рассказать: это три фразы ни про что.

И я их понял в сентябре двадцать тридцать первого года.

* * *

Хрр. И понял я их не из бумаги.

В бумаге, которую нашла Анастасия Львовна Кудрявцева в июле двадцать тридцать первого года и прочитала мне семнадцатого августа на моём камне, этих трёх фраз нет.

В бумаге стоит шесть слов: «Приведён кот белый для мышей. Кличка Свеча».

А трёх фраз в бумаге нет, потому что их никто не записывал: их сказали вслух на площадке деревянной башни в ночь на девятнадцатое августа тысяча семьсот девятнадцатого года, и слышали их трое человек и один котёнок.

И одна птица.

И она их помнила.

И про то, как она мне их объяснила и как я от этого три дня не мог сидеть на одном месте, у меня будет в конце.

А тут я кончу тем, чем кончилась та ночь.

Меня снял Пров.

Он снял меня с перил двумя руками, и он при этом стоял на площадке на коленях, чтобы ниже, и он меня снял и сунул за пазуху, и понёс вниз.

И на лестнице он мне сказал первое, что он мне сказал в своей жизни по-настоящему.

Он сказал:

— Ну ты дурак.

А птица осталась на перилах.

И когда мы спускались, она сверху сказала мне вниз:

— Кья. Ну что, мышеед. Снесли тебя.

* * *

И я ей снизу ответил:

— Хрр. Я тебя съем.

Хрр. И вот этими двумя фразами мы с ней триста двенадцать лет и обмениваемся.

Глава 3. Пров

Хрр. Пров Кологривов был мой первый человек, и он у меня был двадцать два года.

С августа тысяча семьсот девятнадцатого по сентябрь тысяча семьсот сорок первого года.

Я про него расскажу подробно, и я вас предупрежу, что ничего большого в этом рассказе не будет.

Он не воевал, не изобретал, не разговаривал с государями и не сделал в своей жизни ни одной вещи, которую стоило бы записать.

Он двадцать два года жёг огонь на деревянной башне.

Теперь по порядку.

Пров Матвеев сын Кологривов. Родился, по его словам, в девяносто первом году, то есть в тысяча шестьсот девяносто первом. Из-под Вологды. Взят на службу в семисотом году, и взят он был не на флот, а в работные люди, и попал на воду случайно.

Левая рука у него не разгибалась от локтя, и это было с девятьсот четвёртого года: на работах уронили брус.

Он мне про это сказал один раз в жизни и сказал так: «Хорошо, что левая».

Он был рябой, невысокий, широкий, и у него была привычка перед работой три раза стукнуть костяшками по дереву.

По любому. По столу, по перилам, по двери, по борту лодки. Три раза, негромко.

Я у него за двадцать два года спросил про это дважды, и оба раза он не ответил, и я думаю, что он сам не знал.

* * *

Хрр. Он меня услышал на второй год.

Я вам про это расскажу точно, потому что это первый такой случай в моей жизни и я с тех пор видел его пятьдесят раз, и он всегда один и тот же.