Фортуна царевны Софьи

Там было очень много людей и очень тихо.

Софья стояла у стены, в чёрном, с сёстрами. Ей было восемнадцать. Она не плакала, и ей это потом припомнили: мол, бесчувственная.

Она не плакала, потому что считала.

Я слышала, как она считала. Я лежала у её подола и слышала, как восемнадцатилетняя девочка в чёрном, глядя на отца, думает: Фёдору пятнадцать, он не встанет сам, значит, править будет тот, кто окажется ближе; Иван не годен; Пётр мал; значит, четыре года, и за четыре года всё решится, и решать будут дядья, и, значит, надо выйти из терема.

И в ту же ночь она вышла.

Это, кстати, настоящая историческая подробность, а не моя выдумка: при царе Фёдоре Алексеевиче сестры впервые стали появляться там, где им не полагалось. Софья ходила к брату. Сидела при докладах. Её видели в Крестовой палате. Это было против обычая, и это терпели, потому что царь был болен и ему было легче, когда рядом сестра.

Шесть лет она сидела в углу и слушала.

А я лежала у её ног и слушала то, что люди не говорили.

* * *

Я кончу эту главу тем, с чего надо было начать.

В 1676 году, когда умер отец и Софья вышла из терема, она дала мне приказ.

Это было в июне. Она в тот день первый раз просидела у брата Фёдора весь доклад, от начала до конца, и вернулась к себе поздно, и легла не сразу.

И сказала:

— Фортуна. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Никому не показывайся, — сказала она. — Никогда. Ни одной живой душе, кроме меня.

— Почему?

Софья Алексеевна, девятнадцати лет, сидела на постели в тереме Кремлёвского дворца, обхватив колени руками, и смотрела в темноту.

— Потому что если про тебя узнают, — сказала она, — тебя или убьют, или приспособят. И я не знаю, что хуже.

* * *

Я исполняю этот приказ триста шестьдесят пять лет, не нарушив ни разу.

За эти триста шестьдесят пять лет со мной разговаривали двести семь человек, и ни одному из них я не сказала о себе ничего, кроме того, что они могли услышать и так.

И я ни одного раза не подошла ни к одной кошке, которая живёт долго.

Их за три с половиной века, кроме меня, было двое.

С одной я заговорила в сентябре двадцать девятого года, на крыше Зимнего дворца, и ей двести восемьдесят четыре года, и она дочь второго.

А второго я видела за всю свою жизнь один раз, двадцать секунд, в октябре тысяча шестьсот девяносто восьмого года, в сенях Новодевичьего монастыря.

И он мне сказал одно слово.

Глава 3. Соня и выставка

Мрр. Теперь про людей.

Я живу у Сони. Мрр. Соне тридцать четыре года, её зовут Софья Андреевна Жилина, она портниха, и она единственный человек за триста лет, которому я сам, по своей воле, пришёл и остался.

Мрр. Я жил у Петра, потом у его дочерей, потом у их детей, потом у их детей, и это была служба. Я их любил, иногда очень, но я к ним приходил не сам: я приходил потому, что они были его.

А к Соне я пришёл сам.

Мрр. Это было два с лишним года назад, в мае двадцать седьмого, и как это было, вы знаете, и я не буду повторять, потому что мне неловко. Мрр. Скажу коротко: я пришёл к ней в мастерскую на Моховой, сел на раскроенный шёлк, который она три дня резала, и она мне сказала: «Слезь с подклада, зверь», и я слез, и остался.

Мастерская у неё теперь не на Моховой, а на Пушкарской, на первом этаже, с окнами во двор и с отдельным входом. Мрр. Две комнаты, стол для раскроя восемь на полтора, четыре машины, из которых две старые ножные, манекены, и пахнет шерстью, воском и утюгом.

Мрр. Я там сплю на рулоне бортовки.

* * *

Соня шьёт не платья.

То есть платья тоже, когда надо платить за мастерскую. Мрр. Но то, за что её знают, — это реконструкция.

Это значит так. Мрр. Музею нужно показать, как человек выглядел триста лет назад. Картина есть, а одежды нет, или одежда есть, но в ней уже нельзя никого показать, потому что она рассыпается от воздуха. И тогда зовут человека, который умеет сшить это заново: по описи, по картине, по сохранившемуся лоскуту, тем кроем, который был тогда, теми стежками, которые были тогда, из той ткани, которую ещё можно достать.

Мрр. Это очень редкая работа. В городе этим занимаются человек семь, и все друг друга знают, и половина друг друга терпеть не может.

Соня умеет лучше всех. Мрр. Я могу это сказать, потому что я видел тех, кого она шьёт. Я видел, как они одевались, и я видел, как у них лежала ткань, и когда Соня в двадцать восьмом году сшила для Эрмитажа реконструкцию платья императрицы Елизаветы Петровны к выставке, я подошёл к манекену и три минуты не мог отойти.

Мрр. Я помню, как Лизанька стояла в таком платье у окна в сорок шестом году и говорила: «Мурушка, скажи, не толста ли я в нём?»

Ткань лежала точно так же.

* * *

Девятого сентября двадцать девятого года Соне позвонили.

Я спал на бортовке. Мрр. Я проснулся не от звонка, а от того, как она села.

Соня слушает телефон стоя или на ходу. Мрр. Если она села — значит, случилось.

Она говорила восемь минут. Потом положила телефон на стол. Потом посмотрела на меня.

— Мур, — сказала она. — Нам дают выставку.

— Мрр.

— Большую, — сказала Соня. — На весну. Шесть костюмов. — Она взяла карандаш и стала им крутить, а это она делает, когда ей страшно. — Мур, это не Эрмитаж. Это маленький музей, и бюджета у них три копейки. Но тема...

Мрр. Я спустился с рулона и сел на край стола.

Соня со мной разговаривает. Мрр. Она меня слышит. Как так получилось, что портниха тридцати четырёх лет без капли романовской крови слышит кота, который триста лет слышен только Романовым, — это длинная история, и она в первой книге, и там всё сказано.

Мрр. Я тогда думал, что это чудо.

Теперь я знаю, что это не чудо, и знаю почему, и мне из-за этого пришлось пересмотреть триста лет своей жизни. Мрр. Но это в двадцать первой главе, в гроте, и я тогда ещё ничего не понимал.

— Говори тему, — сказал я.

Соня положила карандаш.

— «Женщины на русском троне», — сказала она.

* * *

Мрр. Я молчал.

— Шесть костюмов, — сказала Соня. — Шесть женщин. Екатерина Первая, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна, Елизавета Петровна, Екатерина Вторая. — Она остановилась. — Это пять.

— Мрр. А шестая?

— А шестую, — сказала Соня, — они предложили мне выбрать самой.

Она посмотрела на меня.

— Мур, — сказала она. — Я два часа думала и уже выбрала. И я хочу, чтобы ты сказал, что я дура.

— Мрр. Говори.

— Софья Алексеевна, — сказала Соня.

* * *

Мрр. Я скажу сразу: я не сказал, что она дура.

Я сказал хуже. Я сказал:

— Мрр. Её не было на троне.

И Соня на меня посмотрела так, как смотрела на меня за два года три раза, и все три раза мне потом было стыдно.

— Мур, — сказала она. — Она правила семь лет.

— Мрр. Регентша.

— Мур, — сказала Соня, — Анна Леопольдовна правила год и была регентшей, и она в списке.

Мрр. Я замолчал.

— И Екатерина Первая, — сказала Соня, — не умела читать и подписывалась с трудом, и правила два года, и она в списке. А Софья Алексеевна знала четыре языка, заключила Вечный мир с Польшей, при ней подписали Нерчинский договор, и она сидела в Крестовой палате и разбирала дела семь лет. И её нет ни в одном списке, потому что её имя стоит в учебнике в одной графе со стрелецким бунтом.

Я сидел на краю раскройного стола.

Мрр. Я вам сейчас скажу неприятную вещь про себя.

Я видел Софью Алексеевну один раз в жизни.

Мрр. Один раз, двадцать секунд, в октябре тысяча шестьсот девяносто восьмого года, в Новодевичьем монастыре. Мрр. Я сидел в сенях у двери, а она прошла мимо меня туда и обратно.

И я за триста тридцать два года ни разу про неё не подумал.

Мрр. Ни разу. Она была сестра. Она была та, которая была против него. Я был его кот, я был при нём с девяносто седьмого года, когда он нашёл меня в Голландии, и всё, что было против него, для меня просто переставало существовать.

Мрр. Это не оправдание. Я кот, а не судья, и у кота всё просто: есть мой человек, и есть остальные.

Триста тридцать два года она была для меня «остальные».

— Мрр, — сказал я. — Соня.

— Что?

— Мрр. Шей.

Соня не поверила.

— Ты не будешь спорить?

— Мрр. Буду, — сказал я. — Потом. Мрр. Сначала шей.

* * *

А в ту же ночь я ушёл на Литейный мост, и Кнопка мне сказала про серую кошку, которая не моргает и не мурлычет.

Мрр. Я не связал.

Вот это я тоже говорю про себя, и мне это неприятно. Мрр. Девятого сентября человек, у которого я живу, сказал мне имя царевны Софьи. Двенадцатого сентября мостовая кошка сказала мне, что в городе есть вторая такая, как я.

И я не связал.

Мрр. Я три недели ходил по городу и искал серую кошку, и обошёл Выборгскую сторону, и Литейную часть, и Арсенальную набережную, и спрашивал у всех, у кого можно спросить.

Мрр. И ничего.

А потом, тридцатого сентября, Соня пришла домой из архива, бросила на стол папку, села на табурет, не снимая пальто, и сказала:

— Мур, её нет.

— Мрр. Кого?

— Софьи, — сказала Соня. — Мур, я была в двух архивах и в библиотеке. Я искала, как она выглядела.

Мрр. Я спустился с рулона.

— И?

— Портретов нет, — сказала Соня. — Ни одного прижизненного. Есть гравюра, где она в царском облачении с державой, и это не портрет, это пропагандный лист восемьдесят девятого года, и лицо там условное. Есть парсуна, про которую спорят, она это или не она. Есть описание иностранца, который её не видел и писал со слов. — Она загибала пальцы. — Мур, у меня есть шесть женщин. У пятерых по десять портретов, миниатюры, бюсты, у троих сохранилась подлинная одежда. А у шестой — одна сомнительная гравюра.

Она сняла, наконец, пальто.

— Я не знаю, какого цвета у неё были глаза, — сказала Соня. — Мур. Она правила семь лет, и я не знаю, какого цвета у неё были глаза.

* * *

Мрр. Той ночью я сидел на подоконнике и смотрел во двор.

Был конец сентября, холодный и чистый, и во дворе горел один фонарь над аркой.

И под фонарём, в арке, напротив нашего окна, сидела кошка.

Серая. Дымная, ровная, как зола. Худая. С очень светлыми глазами.

Мрр. Я не шевельнулся.

Она сидела в арке и смотрела мне в окно, прямо, не отводя. Мрр. И не моргала.

Я простоял так, не двигаясь, минут десять. Она тоже.

Потом она встала и пошла в арку, в темноту, и перед тем как уйти, обернулась.

И сказала.

Мрр. Это было через стекло, через двадцать метров двора, но мы, когда надо, слышим друг друга и через улицу.

Она сказала:

— Здравствуй, Мур.

И ушла.

Мрр. А я стоял на подоконнике и не мог сесть, потому что у меня была одна мысль, и эта мысль была хуже всего, что со мной случалось за триста лет.

Я этот голос узнал.

Мрр. Не вспомнил. Узнал.

Я его слышал.

Где-то. Когда-то. Очень давно. В доме, где пахло воском, кислыми щами и нагретой слюдой.

В Кремле.

Глава 4. Хованщина

Царь Фёдор Алексеевич умер двадцать седьмого апреля 1682 года, в четверг, в начале пятого часа дня.

Ему было двадцать лет.

Я была в палате. Я всегда была в палате: за восемнадцать лет я научилась входить туда, куда кошке не положено, и делала это так, что меня не замечали. Это несложно. Надо идти не вдоль стены, а посередине, не оглядываясь, с тем видом, с каким ходит тот, кому поручено. Люди не трогают того, кто идёт по делу.

Фёдор умирал три дня.

Он был книжный и тихий, он знал польский и латынь, как Софья, он писал вирши и любил лошадей, которых не мог объезжать, потому что его носили в возке. Он успел за шесть лет сделать больше, чем ему потом приписали: отменил местничество, завёл переписи, начал строить. Про него в учебниках три строчки, и это несправедливо, хотя я о нём говорю без любви: я о людях вообще говорю без любви, кроме одного человека.

В последний день, двадцать седьмого, в палате было двадцать с лишним человек: бояре, патриарх, духовник, врачи, свойственники с двух сторон.

Детей у него не осталось. Жена, Марфа Матвеевна, была замужем за ним два месяца. Сын от первой жены умер младенцем.

Значит, оставались два брата.

Иван Алексеевич, шестнадцати лет, от первой царицы, из Милославских. Слабый глазами, с косноязычием, тихий, добрый, не способный ни царствовать, ни хотеть царствовать.

И Пётр Алексеевич, девяти лет, от второй, из Нарышкиных. Здоровый, громкий, бойкий, с большими руками и привычкой перебивать.

И за каждым стояла родня.

* * *

Я расскажу про тот день подробно, потому что с него началось всё, и потому что именно в тот день меня впервые услышал чужой человек.

В четыре часа Фёдор перестал дышать.

Полагалось плакать, и плакали. Я слышала, как плачут, и я слышала, кто при этом считает, и я могу вам сказать, что из двадцати с лишним человек в палате плакали по-настоящему шестеро, а считали четырнадцать.

Потом патриарх Иоаким вышел на Красное крыльцо.

Это тоже правда и не моя выдумка: он вышел к собравшемуся народу и служилым и спросил — кому быть царём. Старшему, Ивану, или младшему, Петру. По обычаю надо было старшему. Но Иван был явно не годен, а в Московском государстве царь, который не годен, означал войну внутри дворца.

И закричали: Петру.

Кричали не все. Кричали те, кто был ближе к крыльцу, и те, кого поставили ближе к крыльцу. Так это делается и делалось всегда, и я за три с половиной века видела это восемь раз.

Девятилетнего Петра объявили царём двадцать седьмого апреля 1682 года.

А Софье было двадцать четыре.

* * *

Теперь то, чего нет в книгах.

В ту ночь Софья не спала. Она сидела у себя, в чёрном, не раздеваясь, на постели, и я лежала у её бедра, и она говорила со мной шесть часов.

Это был очень тяжёлый разговор, и я его помню весь, и я не буду его приводить целиком, потому что половина в нём — имена, которые ничего вам не скажут.

Приведу то, что скажет.

— Фортуна, — сказала она часа в три ночи. — Теперь нас съедят.

— Кого?

— Нас, — сказала она. — Милославских. Меня, Ивана, сестёр. Всех. — Она сидела прямо, как сидят, когда боятся сгорбиться. — Нарышкины вернут из ссылки Матвеева, Матвеев умный, он всё устроит. Иван останется при дворе дурачком. Сестёр разведут по монастырям. Меня — первой.

— Почему первой?

Она посмотрела на меня.

— Потому что я единственная, кто умеет читать бумаги, — сказала она.

И вот тут она произнесла то, из-за чего следующие семь лет и следующие триста сорок восемь моих.

Она сказала:

— Фортуна. Я могла бы сама.

Не «я хочу». Она никогда не говорила «я хочу». Она сказала: я могла бы сама. Я умею. Я лучше, чем все они. Мне двадцать четыре года, я прочитала больше, чем патриарх, я знаю, сколько стоит полк, и я знаю, чего хочет каждый из этих четырнадцати, которые сейчас считают в палате.

И никто, никто из них даже не подумает про меня, потому что я девка.

Я спросила — и этот вопрос был самый важный вопрос моей жизни, и я его задала в три часа ночи двадцать восьмого апреля 1682 года и не знала, что он важный:

— Что мне сделать?

Софья сказала:

— Слушай всех.

* * *

Я слушала одиннадцать дней.

И в эти одиннадцать дней я узнала одну вещь, которая мне потом триста сорок восемь лет служила вместо закона.

Люди, которые хотят власти, разговаривают ночью.

Днём они служат, кланяются, подают, молчат и соглашаются. А ночью, в своей палате, когда свеча одна и все спят, человек садится и начинает сам с собой разговаривать, и это он делает вслух, шёпотом, иногда шевеля только губами, но я слышу губы.

И вот в эти одиннадцать дней я поняла, что в Москве таких, которые разговаривают ночью сами с собой про престол, — семеро.

И седьмой был Иван Андреевич Хованский.

* * *

Про стрелецкий бунт мая 1682 года написано много и в основном верно.

Стрельцы — это постоянное войско, двадцать с лишним полков в Москве, люди служилые, с жалованьем, с дворами, с торговлишкой, с семьями. Жалованье им задерживали. Полковники их обирали и ставили на свои работы. Они подавали челобитные при Фёдоре, и челобитные гасили.

Когда царь умер и на престоле оказался девятилетний мальчик, стрельцы поняли, что сейчас можно.

Это очень простая вещь, и она не требует никаких кошек: двадцать тысяч вооружённых людей с обидой и без хозяина.

Пятнадцатого мая они вошли в Кремль.

Им сказали, что царевича Ивана задушили Нарышкины. Это была неправда, и это сказали нарочно, и кто именно сказал, до сих пор не установлено, и я вам скажу, что установить это невозможно, потому что это сказали в один день человек двадцать в двадцати местах.

Царица Наталья Кирилловна вывела на Красное крыльцо обоих: Ивана и Петра. Живых. Показала.

Это не помогло.

* * *

Я была на крыльце.

Я должна это сказать, потому что дальше в моей жизни будет много такого, где я стояла в стороне, а это я видела в двух шагах.

Я сидела под перилами Красного крыльца, в тени, между балясинами. Внизу было, по моему счёту, тысяч пять человек, с бердышами, с ружьями, в цветных кафтанах, и они были пьяные не от вина, а от того, от чего пьянеют люди, которым впервые в жизни никто не может ничего запретить.

Я видела, как Артамон Сергеевич Матвеев вышел к ним и начал говорить, и говорил хорошо, и его слушали.

Я видела, как князь Михаил Юрьевич Долгоруков крикнул на них сверху — крикнул глупо, зло, по-господски, как кричали всю его жизнь, и как кричать в ту минуту было нельзя.

И я видела, как через полвздоха после этого крика всё кончилось.

Я не буду описывать три дня, которые были потом. Там убивали людей на моих глазах, и я видела, как это делается, и я не стану это писать, потому что это читают дети.

Скажу только одно, и это важно.

За те три дня я ни одному человеку не сказала ни одного слова.

Я могла. Меня в те дни услышали бы многие — в городе в те дни было полно людей, которые разговаривали ночью сами с собой. Я могла подойти к любому и сказать ему одну фразу, и он бы её исполнил, потому что человек, с которым заговорила кошка, исполнит что угодно.

Я не подошла ни к одному.

Потому что Софья сказала мне: слушай. Она не сказала: говори.

* * *

Двадцать третьего мая стрельцы потребовали, чтобы царями были оба: Иван и Пётр. Двадцать шестого Боярская дума это утвердила: Иван первый, Пётр второй.

А двадцать девятого мая стрельцы потребовали третьего.

Они потребовали, чтобы при малолетних царях правила царевна Софья Алексеевна.

* * *

Вот здесь я должна остановиться и сказать очень ясно.

Я этого не делала.

Я триста сорок восемь лет говорила себе, что это сделала я, и я это говорила так долго и так убедительно, что сама поверила. Я в двадцать тридцатом году сказала это Муру в гроте под Гатчиной: я посадила её.

И Мур мне ответил на это одной фразой, и после этой фразы я его ударила, и это был единственный раз в моей жизни, когда я кого-то ударила.

Он сказал:

— Мрр. Не ты. Хованский.

И он был прав.

Я скажу, как было, и вы сами увидите.

* * *

Двадцать седьмого мая, вечером, я пришла к Ивану Андреевичу Хованскому.

Ему было около шестидесяти. Князь, боярин, старого рода, человек неглупый, многословный, тщеславный до дрожи и бездарный в деле: он тридцать лет служил, и его тридцать лет обходили, и каждый раз он знал, что обошли не по заслугам, и каждый раз был прав.

Стрельцы в те дни выбрали его себе в начальники Стрелецкого приказа, и он согласился за один вздох.

Он сидел в своей палате на Мясницкой, один, при двух свечах, и разговаривал сам с собой.

Я вошла и села против него на лавку.

Он меня увидел и не удивился. Я потом сто раз это наблюдала: человек, который три ночи не спит и мечтает о власти, не удивляется ничему, потому что он уже и так живёт внутри придуманного.

Он сказал:

— Ты кто?

Я сказала:

— Я кошка царевны Софьи Алексеевны.

И он — я это помню дословно, и я это помню с отвращением, потому что это была первая моя фраза, сказанная чужому человеку за восемнадцать лет, — он сказал:

— Ага.

* * *

Мы говорили часа два.

Он говорил. Я слушала и задавала вопросы.

Я задала ему за два часа, по моему счёту, девять вопросов, и все девять были одного рода:

— А что будет, если царями объявят обоих?

— А кто при них будет править, если один слаб головой, а другой мал?

— А если править будет мать младшего, где будете вы?

— А если править будет кто-то третий, кто этого третьего назовёт?

— А вас послушают?

Я не сказала ему ни разу: назови Софью.

Я спросила его: а вас послушают.

И он два часа отвечал мне, с каждой минутой громче и радостнее, что его послушают, что стрельцы за ним пойдут, что он им отец и они его зовут батюшкой, и что он знает, что надо сделать, и что он это сделает, потому что он тридцать лет видел, как всё делается не так.

А потом он сказал сам:

— Я им скажу про царевну.

И я спросила:

— Про какую?

И он сказал:

— Про Софью Алексеевну. Она умная.

* * *

Двадцать девятого мая стрельцы потребовали регентства Софьи.

Я была на том сходе — не вблизи, в стороне, под крыльцом Разрядного приказа. Там кричало человек триста, и, насколько я могла слышать, из этих трёхсот имя Софьи до того дня слышали семь или восемь.

Остальные кричали потому, что кричали передние.

Хованский в тот день ходил между ними и был счастлив.

Через четыре месяца Софья велела его казнить.

Это тоже правда, и это самая тяжёлая правда про неё: в сентябре 1682 года князя Ивана Андреевича Хованского схватили и казнили за то, что он слишком хорошо ладил со стрельцами и слишком громко об этом говорил.

Я ей ничего не сказала.

Я стояла рядом, когда она это решала, и я слышала, как она это решает, и я слышала, что она при этом думает — она думала: иначе он сделает со мной через год то, что сделал для меня в мае.

И она была права.

Я всё равно ничего не сказала.

Вот с этого дня, с сентября 1682 года, я и начала считать себя тем, чем считала себя триста сорок восемь лет: той, которая поднимает и сбрасывает.

Мне было восемнадцать.

* * *

И последнее, чем я кончу эту главу.

Когда я вышла из палаты Хованского в ночь на двадцать восьмое мая, я прошла по Мясницкой до Лубянки и села там на тумбу у чьих-то ворот.

Мне было нехорошо.

Не стыдно — стыда у меня тогда не было вовсе, он пришёл гораздо позже, и об этом будет глава двадцать четвёртая.

Мне было нехорошо потому, что я только что два часа разговаривала с человеком, и он меня слышал, и он разговаривал со мной с удовольствием, и всё это время я была ему не кошка.

Я была ему подтверждение.

Он не спросил, кто я такая, как я живу и сколько мне лет. Он за два часа не задал мне ни одного вопроса. Он говорил со мной, как говорят с зеркалом: ему нужно было, чтобы кто-то слушал и кивал.

И я тогда, сидя на тумбе на Лубянке в мае 1682 года, подумала первую свою взрослую мысль.

Я подумала: а других у меня, кажется, не будет.

Я была права на триста сорок восемь лет.

И я ошиблась, и ошибку мне показали в гроте под Гатчиной, и показал её кот, которому Софья велела никогда не показываться.

Глава 5. Фрр