Фортуна царевны Софьи

Лара Вейн

Фортуна царевны Софьи

Вместо предисловия

Царевна Софья Алексеевна была.

Она родилась в 1657 году, шестой из шестнадцати детей царя Алексея Михайловича. Она знала польский и латынь, читала по-гречески, писала стихи и, по словам современников, была умнее всех своих братьев. Семь лет, с 1682 по 1689 год, она правила Русским государством как регентша при двух малолетних царях — своих братьях Иване и Петре. При ней был заключён Вечный мир с Польшей и Нерчинский договор с Китаем.

В 1689 году её отстранил семнадцатилетний Пётр. Её заключили в Новодевичий монастырь. После стрелецкого розыска 1698 года её постригли в монахини под именем Сусанны. Она умерла в 1704 году, сорока шести лет, и лежит в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря в Москве.

В Петропавловском соборе, где с 1715 года погребают русских государей и их семьи, её нет.

Через пятьдесят восемь лет после её смерти на русский престол взошла немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, не имевшая на него никаких прав. Её назвали Екатериной Второй и Великой, и так называют до сих пор.

Всё остальное в этой книге придумано: кошки, разговоры, подьячий Сытин, Институт практик управления и все его слушатели, механик Литейного моста и его Кнопка.

Коты не переворачивают государств. Это делают люди, и они делают это сами.

А кошка может только прийти ночью к тому, кто уже всё решил, и сказать, что он не один.

Автор благодарит читателя, который дочитает до последней строки. Там одно слово, и его ждут триста шестьдесят пять лет.

Пролог. Сад

Меня нашли.

Это первое, что я о себе знаю, и это единственное, что про меня правда. Всё остальное я сделала сама, а это со мной сделали.

Лето 1664 года, Москва, кремлёвский сад под Теремным дворцом. Мне было недель пять. Я не помню матери и не помню, как оказалась под кустом смородины у поленницы, и я давно перестала об этом думать. Я помню только, что было горячо, пахло крапивой и нагретым деревом, и что я умирала.

Умирать в пять недель легко. Это не больно. Ты просто перестаёшь хотеть открыть глаза, и мир становится ровным и тёплым, и всё.

И в эту ровность пришёл голос.

— Ой.

Это было первое человеческое слово, которое я услышала в жизни. Не «кошка», не «пошла», не «тише». Просто «ой».

Потом меня подняли.

Руки были маленькие и неумелые, и она взяла меня неправильно — под живот, свесив мне голову вниз, — и я бы завопила, если бы было чем. Но она тут же поняла, что держит неправильно, и переложила, и прижала к себе, и я оказалась у неё на груди, под подбородком, в тёмном душном углу между её рукой и шеей.

Там было слышно её сердце.

Я его слышала потом сорок лет и помню до сих пор, и если меня спросить, что такое Софья Алексеевна, я скажу: это сердце под подбородком в кремлёвском саду в июле.

* * *

Ей было семь лет.

Она была шестым ребёнком у отца и четвёртой дочерью, и это значит, что она была никто. Царевен в Московском государстве не выдавали замуж: за своих нельзя, потому что нет равных по рождению, за иноземцев нельзя, потому что вера. Царевну рожали, кормили, учили грамоте, одевали в парчу и запирали в тереме, и она жила там до смерти, и после смерти её поминали.

Таких, как она, в тереме было шесть.

Её сёстры — Евдокия, Марфа, Екатерина, Мария, Феодосия. Я их всех знала. Они были не глупые, это неправда, что они были глупые, — просто с ними никогда никто не говорил так, чтобы им было зачем отвечать.

А с Софьей говорили.

У неё был учитель. Симеон, старец из Полоцка, поэт и монах, выписанный к старшему царевичу Алексею. Царевича он учил по обязанности, а к Софье, которая села в углу слушать, он стал приходить сам. Она выучила польский за два года. Латынь за три. Она читала ему вслух и спорила с ним, и он однажды сказал при других, что из этой девицы вышел бы ум государственный, и за это ему попало.

Вот что я должна сказать сразу, чтобы потом не возвращаться.

Её не обижали. Её не морили, не били, не держали в чулане. У неё была своя светлица с печью, изукрашенной зелёными изразцами, были белые чулки и башмачки из турецкого бархата, были серебряные ложки, нянька, карлица для забавы и свой маленький огород, в котором она сажала бобы.

Ей просто сказали: тебе — ничего.

Не злобно. Не в наказание. Так же, как говорят, что зимой холодно. Тебе, Софья, ничего не будет: ни мужа, ни детей, ни земли, ни дела. Ты будешь шить, молиться и ходить на похороны. Это не твоя беда, это порядок.

И она в семь лет уже знала, что это порядок.

Поэтому, когда она подняла меня из-под смородины и прижала к себе, она не сказала «какая миленькая». Она сказала другое.

Она сказала:

— Ты моя. Больше ничья.

* * *

Имя она придумала через месяц.

Сначала меня звали никак. Нянька Марья говорила «кошка», девки говорили «подь сюда», а Софья звала меня свистом — она умела свистеть, ей было нельзя, и она от этого свистела охотнее.

А в августе Симеон принёс ей книгу с картинками.

Это была книга эмблем, латинская, с гравюрами. На каждой странице картинка и подпись, и надо было догадаться, что картинка значит. Софья их разбирала с ним вслух, и я лежала на столе между ними, потому что на столе было тепло от свечи.

И на одной странице была женщина с повязкой на глазах, стоящая на шаре.

Под ней — колесо, и на колесе четыре человека: один поднимается, один наверху, один падает, один лежит раздавленный внизу.

Софья водила по гравюре пальцем и читала по-латыни, медленно, как читают первый год.

Потом подняла голову и спросила:

— Отче, а почему у неё глаза завязаны?

И Симеон сказал — я помню его голос, он был сиплый и добрый:

— Потому, царевна, что она не смотрит, кого поднимает.

Софья посмотрела на гравюру ещё раз.

Потом на меня.

— Фортуна, — сказала она.

Нянька Марья за спиной охнула и сказала, что негоже кошку звать латинским бесовским словом, пусть будет Мурка. Софья на это даже не обернулась. Она положила руку мне на лоб — у неё была холодная ладонь, у неё всю жизнь были холодные руки, — и сказала мне, не няньке:

— Будешь Фортуна. Ты не будешь смотреть, кого поднимаешь. Ты будешь поднимать кого я скажу.

Мне было три месяца.

Я, разумеется, ничего не поняла.

Я поняла это через двадцать пять лет, в сентябре 1689 года, ночью, в Троице-Сергиевом монастыре, когда уже всё было кончено.

* * *

Дворня, конечно, звала меня Фортункой.

Истопники, девки, поварихи, караульные, конюхи — все. Фортунка, Фортунка, кыс-кыс. За триста шестьдесят пять лет меня звали Фортункой, думаю, тысяч сорок раз.

Я не прощала ни одного.

Это мелко, я знаю. Мур мне потом скажет, что это мелко, и будет прав, и мне всё равно.

Потому что Фортуна — это та, которая на шаре и с колесом. А Фортунка — это кошка под столом, которой кидают рыбью голову.

И вся моя жизнь, если её уложить в одно, — это триста шестьдесят пять лет разницы между этими двумя словами.

* * *

Теперь главное, и дальше я буду рассказывать уже по порядку.

Я слышу людей. Всех. Всегда.

Это не умение и не выбор. Я не могу это выключить, и я не выключала ни на минуту с июля 1664 года. Я слышу, что люди говорят, и слышу, когда они говорят неправду, и слышу, что они думают в ту секунду, когда решают, сказать или не сказать. Я прожила три с половиной века в комнатах, где решалось всё, и я слышала каждое слово.

А меня слышат не все.

Меня слышат только те, кто по-настоящему хочет власти.

Не те, у кого она есть. Не те, кто о ней говорит. Не честолюбцы, которые хотят чина, денег и чтобы перед ними вставали, — таких я тоже слышу, но они меня нет. Меня слышит только тот, у кого это сидит глубже, чем всё остальное: кто ночью не спит, потому что мог бы сам, и ему не дали.

Их за триста шестьдесят пять лет было, по моему счёту, двести семь.

Первая была Софья.

И я триста шестьдесят пять лет думала, что это свойство. Такое же, как мои глаза, которые светлые, или то, что я не мурлычу.

Я никогда не мурлыкала. Ни разу, ни одного раза, ни от тепла, ни от руки, ни в саду у смородины. Я не умею. У меня этого просто нет.

Про глаза и про мурлыканье я была права.

А про то, кто меня слышит, я ошибалась триста шестьдесят пять лет, и мне это объяснил кот, которого я ненавидела дольше, чем жили все, кого я знала.

Он объяснил мне это в подземном ходу под Гатчиной, в гроте, где слова возвращаются.

И я его ударила.

Но это будет на триста шестьдесят шестом году моей жизни, а сейчас июль 1664 года, кремлёвский сад, мне пять недель, и меня несут во дворец на руках, прижав к груди, и я слышу сердце.

Я слышу его до сих пор.

Часть первая. Та, которой нет

Глава 1. Кнопка

Мрр. Я стар.

Это, если угодно, первое, что я теперь про себя говорю, и говорю я это не для жалости. Мрр. Мне триста с лишним, и я не считаю точно, потому что в начале никто не считал, а потом стало незачем.

Я не стал слабее. Мрр. Я стал внимательнее.

В сентябре двадцать девятого года я ходил по мостам.

Не потому, что я их люблю. Мрр. Я их не люблю. Я помню город без мостов, когда через Неву ходили на лодках и зимой по льду, и когда первый наплавной мост на барках наводили каждое лето и разбирали каждую осень, и Пётр был этому рад, потому что считал, что горожанину полезно уметь ходить под парусом. Мрр. Горожанин так не считал.

Я ходил по мостам потому, что меня туда позвала кошка.

* * *

Её зовут Кнопка.

Мрр. Это неправда, её зовут не Кнопка. Кошку никогда не зовут так, как её зовут люди. У неё есть своё имя, и оно пахнет сырым железом и машинным маслом, и выговорить его человеческими буквами нельзя. Мрр. Но она разрешает звать её Кнопкой, потому что её так назвал Пал Егорыч, а Пал Егорыч тринадцать лет носит ей курицу.

Она живёт в машинном зале Литейного моста.

Мрр. Это надо объяснить, потому что люди, которые ходят по мосту, не знают, что у моста есть внутренность. Они думают, что мост — это дорога. А мост — это дом.

Внизу, под проезжей частью, в бетонной толще у разводного пролёта, есть залы. Высокие, гулкие, с железными лестницами. В них стоят машины: насосы, гидравлика, шкафы с приборами, и всё это шипит, щёлкает и тёпло гудит, и ночью, когда пролёт идёт вверх, весь дом содрогается и в нём звенят стёкла в светильниках.

Мрр. Кошке там хорошо. Тепло, тихо днём, крысы есть, люди приходят только ночью и всегда одни и те же.

Она родилась там. Там же родилась её мать, и её бабка, и так до тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, когда первая кошка этой линии пришла туда с Литейного проспекта и осталась.

Мрр. Я их всех помню. У них у всех одно и то же: белый живот, серая спина и привычка садиться ровно на решётку, из которой дует.

* * *

Кнопка позвала меня в ночь на двенадцатое сентября.

Кошки зовут не мяуканьем. Мрр. Мяуканье — это для людей, люди в кошачьем ничего не слышат, кроме мяуканья, и мы для них мяукаем, как для глухих машут руками. А между собой мы передаём иначе: через других кошек, по цепочке, от крыши к подворотне, и если в городе двести тысяч кошек, то слово идёт от Литейного до Коломны за одну ночь.

Мне передали так: «Муру. На Литейном. Кнопка. Приходи, тут вторая».

Мрр. Вот это слово — «вторая» — и подняло меня с места.

Потому что по-кошачьему «вторая» значит не «ещё одна кошка». Их в городе двести тысяч. Мрр. «Вторая» значит — ещё одна такая, как ты.

Таких, как я, за триста лет было две.

Я и Шельма.

Мрр. Про Шельму вы знаете. Моя дочь, рыжая, с белыми носочками, двести восемьдесят с лишним лет, живёт на крыше Зимнего, фыркает, и мы с ней помирились два года назад, и это стоило мне больше, чем вся моя предыдущая жизнь.

Я пришёл на Литейный в половине второго ночи.

* * *

Пал Егорыч Сипягин сидел в машинном зале на своём месте.

Шестьдесят три года. Механик разводного пролёта, тридцать лет на этом мосту, из них восемнадцать старшим. Мрр. Худой, длинный, с большими кистями и с седой щетиной, которую он бреет раз в три дня и всегда не до конца.

Он сидел на вертящемся стуле перед пультом, в вязаной кофте под спецовкой, и пил чай из термоса.

Я вошёл через лаз у кабельного ввода. Мрр. В этом доме двенадцать лазов, и Пал Егорыч знает про десять.

Кнопка лежала на тёплом кожухе насоса и смотрела на меня.

— Пришёл, — сказала она.

— Мрр. Пришёл.

— Садись туда. — Она показала мордой на второй кожух. — Там тёплое. Ты старый.

Мрр. Я сел.

* * *

Развод в ту ночь был в час сорок.

Это надо один раз увидеть, и я видел это тысячи раз и всё равно каждый раз смотрю. Мрр. Пал Егорыч ставит кружку. Снимает колпачок с ключа. Смотрит на часы — не на приборы, на свои часы на руке, потому что он им верит больше. Говорит в трубку два слова.

И потом поворачивает.

И дом начинает идти.

Мрр. Над нами, в двух метрах бетона, поднимается железо весом в три тысячи тонн, и его поднимает масло в трубах, и весь зал заполняется низким, ровным, толстым гулом, от которого шерсть на хребте ложится сама.

Кнопка при этом всегда закрывает глаза. Мрр. Я тоже. Это приятно.

Пролёт встал. Гул кончился. Стало слышно, как в трубе где-то капает.

Пал Егорыч взял кружку и сказал в пустой зал:

— Ну вот и всё, девки.

Мрр. Он называет нас девками, хотя я кот. Он меня видит третий год и считает, что я приблудный и что я кошка. Я его не разубеждаю.

Он нас не слышит.

Мрр. Я это говорю отдельно, потому что это важно для всей моей истории. Пал Егорыч Сипягин за шестьдесят три года не захотел ни одной власти ни над одним человеком. Он тридцать лет поднимает и опускает мост, и это, если подумать, самая настоящая власть в городе: два часа в сутки он решает, кто попадёт на другой берег. Мрр. И ему это ни разу не пришло в голову.

Поэтому он меня не слышит, и поэтому он самый безопасный человек, которого я знаю.

* * *

— Говори, — сказал я Кнопке. — Мрр. Что за вторая.

Кнопка не торопилась. Мрр. Мостовые кошки все не торопятся, у них от машин такая манера.

— Третьего числа, — сказала она, — она сидела на той стороне. На Выборгской. Напротив.

— Мрр. И?

— И смотрела, как идёт пролёт.

— Мрр. На это многие смотрят.

— Два часа, — сказала Кнопка. — От развода до наводки. Не ушла. Не шевелилась. И пролёт пошёл обратно — она встала и ушла.

— Мрр. Это может быть любая кошка.

— Мур, — сказала Кнопка, — она не моргала.

Мрр. Вот тут я сел ровно.

Потому что это правда. Мрр. Это наша примета, и её не знают люди, и я о ней не говорил ни одному человеку за триста лет. Кошка моргает. Обычная кошка моргает часто и медленно и этим разговаривает: моргнул — значит, я тебя не съем.

А те, кто живёт долго, перестают.

Мрр. Я не знаю, почему. Шельма говорит, что это от привычки смотреть, как всё меняется. Я думаю, что это от того, что торопиться некуда.

Я не моргаю с восемнадцатого века. Шельма не моргает с девятнадцатого.

— Мрр. Опиши её.

— Серая, — сказала Кнопка. — Дымная. Без полос, без пятен, ровная, как зола. Шерсть короткая. Худая, но не голодная. И глаза.

— Мрр. Что глаза.

— Светлые, — сказала Кнопка. — Как вода в ведре.

Я сидел на тёплом кожухе и молчал. Мрр. Молчал я, по моему счёту, минуты три, и Кнопка меня не трогала, потому что мостовые кошки терпеливые.

— Мрр, — сказал я наконец. — Ещё что-нибудь?

Кнопка подняла голову.

— Да, — сказала она. — Самое главное. Я потому и позвала.

— Мрр. Говори.

— Я к ней подошла, — сказала Кнопка. — Четвёртого числа, днём. Она сидела под эстакадой.

— Мрр. И?

— И я с ней поздоровалась, — сказала Кнопка.

Мрр. Кошки здороваются всегда. Это не вежливость, это необходимость: две кошки на одной земле должны сразу выяснить, кто тут живёт. Это делается без слов и занимает полвздоха.

— И она ответила, — сказала Кнопка.

— Мрр. Так и должно быть.

— Нет, Мур, — сказала Кнопка. — Ты не понял. Она ответила словами.

* * *

Мрр. Я переспросил.

— Словами, — повторила Кнопка. — Она посмотрела на меня и сказала: «Здравствуй. Я тебе не помешаю, я здесь ненадолго». Вот так. Целиком. Как говорят люди.

— Мрр. И всё?

— И я ей сказала: ты откуда, — сказала Кнопка. — А она сказала: «Из города. Я из этого города дольше, чем ты».

— Мрр.

— А потом она сказала третье, и я его запомнила слово в слово, потому что мне стало холодно, — сказала Кнопка. — Она сказала: «Если здесь есть серый кот с рваным ухом, передай ему, что я его знаю».

Мрр.

Я встал с кожуха.

Мрр. Я простоял на бетонном полу машинного зала Литейного моста, наверное, с минуту, и в этой минуте было триста лет, и я ни одного из них не узнал.

— Мрр, — сказал я. — Кнопка. Она не мурлыкала?

Кнопка посмотрела на меня своими жёлтыми мостовыми глазами.

— Вот, — сказала она. — Вот. Я поэтому и не спала две ночи. Я всё думала, как тебе это сказать, чтобы ты не решил, что я выдумываю.

— Мрр. Говори.

— Мур, — сказала Кнопка. — Она вообще ничего не мурлыкала. За весь разговор. Ни разу. Ни звука. — Она помолчала. — Мур, она разговаривала со мной, и это было как будто со мной разговаривает человек, у которого шерсть.

Глава 2. Терем

Терем — это не темница.

Я повторяю это второй раз и буду повторять, потому что люди, которые в последние сто лет писали про Софью, очень любят слово «темница», и от этого она у них выходит жертвой, а она не была жертвой.

Терем — это верхний жилой ярус дворца, куда ведёт одна лестница и где живут женщины. Там светло: окна в свинцовых переплётах, в них вставлены кусочки стекла и слюды, и когда солнце, по полу идут цветные квадраты. Там тепло: печи топят из сеней, так что дыма нет. Там красиво: расписные подволоки, кованые светцы, сундуки с коваными углами, и в каждой палате образа в серебряных ризах.

И там ничего не происходит.

Вот в чём дело. Не в стенах. В том, что за двадцать пять лет в тереме не происходит ничего, кроме смертей и свадеб, и свадьбы не твои.

Я прожила там двенадцать лет, с 1664 по 1676 год, и я могу рассказать про эти двенадцать лет столько, что человеку хватило бы на жизнь, и при этом правдиво сказать, что за двенадцать лет не случилось ничего.

* * *

Распорядок был такой.

Утром заутреня. Потом есть. Потом рукоделие: шитьё, низанье жемчугом, пряденье. Потом обед, после обеда все спят, это обязательно, спят все, и я тоже, и это было самое честное время суток. Потом опять шитьё. Потом вечерня. Потом ужин. Потом снова шитьё при свечах, или сказки, или карлица Дунька кувыркалась и за это получала пряник, или девки пели.

И так двадцать пять лет.

У Софьи поверх этого было своё.

У неё были книги. Их приносил Симеон, а потом, когда он уже не мог ходить по лестнице, приносил его ученик Сильвестр, тоже монах, помоложе, с рябым лицом и очень тихий. Книги были латинские, польские и греческие, и часть из них царевне иметь не полагалось, и поэтому они лежали в сундуке под постельным бельём.

Я на них спала. Мне нравилось: холодная кожа, крепкий запах.

Софья читала ночью.

Это была её настоящая жизнь, и я была единственной, кто её видел. Все спали — сёстры, нянька, девки на полу, — а она садилась у печи со свечой, подтыкала под себя одеяло, разворачивала книгу на коленях и читала до света.

Иногда шептала вслух. Иногда записывала на обрезках бумаги и потом сжигала.

Один раз я спросила — это было уже позже, в семьдесят четвёртом, — зачем сжигать.

Она сказала:

— Потому что если найдут, скажут: девка пишет. А если девка пишет, значит, девка о себе много думает. А если девка о себе много думает, её выдадут за кого-нибудь или отдадут в монастырь, и я буду шить пелены до смерти.

Ей было семнадцать.

* * *

Теперь о том, как мы начали разговаривать.

Это случилось осенью 1666 года, мне было два года, ей девять.

Я до этого говорила с ней, как говорят кошки: прихожу, тычусь, ложусь, смотрю. Так разговаривают все кошки на свете, и у нас выходит довольно подробно, и люди зря думают, что это немота.

А в октябре в тереме умерла её сестра Евдокия. Не старшая Евдокия, а маленькая, младенец, трёх месяцев, последняя дочь, рождённая царицей Марьей Ильиничной перед смертью. Царица умерла в марте, а дитя — в октябре.

В тереме было большое горе и большой порядок: плакали, читали, носили свечи.

А ночью Софья легла, и я легла к ней, и она сказала в темноту, не мне, никому:

— Я бы умела.

И я сказала:

— Что умела?

Она не вскрикнула.

Вот это я хочу, чтобы вы поняли: она не вскрикнула и не перекрестилась. Девятилетняя девочка в 1666 году, в кремлёвском тереме, услышала, как кошка задала ей вопрос, и не испугалась.

Она только села в постели.

— Ты говоришь, — сказала она.

— Я давно говорю, — сказала я. — Ты только сейчас услышала.

Она подумала. Она всегда думала перед тем, как спросить, — у неё это было с детства, и это была её главная черта и её главная беда.

— Почему сейчас? — спросила она.

Я не знала.

Теперь знаю. Мне это объяснили в двадцать тридцатом году в гроте под Гатчиной, и я объясню здесь, чтобы дальше было понятно всё остальное.

В октябре 1666 года девятилетняя девочка впервые в жизни подумала словами: я бы умела править.

До этого она хотела читать, спорить, знать, выйти из терема. А в ту ночь, когда в тереме умер последний ребёнок её матери и в доме остались мальчики, слабые и малые, и большие тётки, и мужчины, которые всё решают, — в ту ночь она первый раз подумала то, что потом думала сорок лет.

И меня стало слышно.

* * *

Мы разговаривали двадцать пять лет.

Ночами. Шёпотом. Я лежала у неё под рукой, и мы говорили про книги, про людей, про родню, про то, кто чего хочет во дворце и кто с кем.

И вот тут выяснилось, что я полезна.

Я слышу всех. Всегда. Я лежу под столом в Крестовой палате, и мне никто не мешает, и я слышу, как боярин говорит одно, а думает в эту секунду другое. Я хожу по сеням, по переходам, по подклетям, меня пускают всюду, потому что я кошка, и за один день я узнаю больше, чем окольничий за месяц.

С девяти лет Софья знала про свой двор всё.

Не потому, что была хитра — хотя была. А потому, что у неё была я.

Это, если угодно, и есть вся правда про регентство. Люди потом писали, что царевна Софья была умна, властна и имела дар разбирать людей. Она действительно была умна и властна. А дара разбирать людей у неё не было никакого: она была доверчива и один раз в жизни ошиблась так, что это стоило ей всего.

Разбирала людей я.

Я ни разу в этом не ошиблась. Ни разу за сорок лет.

Я ошиблась один раз в другом, и об этом будет глава девятая.

* * *

О том, чего она хотела.

Я должна сказать это точно, иначе всё дальнейшее превратится в то, что про неё пишут в книжках: будто она рвалась к трону из тщеславия.

Она не рвалась к трону. В 1676 году никакого трона в её жизни не было и быть не могло, и она это знала лучше всех.

Она хотела делать.

Это разные вещи, и разницу знает любой, кто хоть раз в жизни умел что-то лучше, чем тот, кому это поручили.

Ей было девятнадцать. Она читала по-латыни Юстина и Курция, знала, чем кончались споры о престолонаследии в четырёх царствах, разбиралась в польском сейме и в договорах с Крымом, понимала, сколько стоит стрелецкий полк в год, и могла по памяти перечислить, кто из бояр с кем в родстве до третьего колена.

А рядом был её брат Фёдор, царь, пятнадцати лет, умный, книжный, добрый, с ногами, которые его не держали, — он болел с детства, его носили в возке, и он умер в двадцать лет.

И был брат Иван, тринадцати лет, тихий, слабый глазами и головой.

И был Петруша, четырёх лет, от второй жены отца, из чужой родни, бойкий, крикливый мальчишка, которого она в те годы и не замечала.

И были дядьки, свойственники, Милославские и Нарышкины, которые уже начали друг друга есть.

Она смотрела на это с девятнадцати лет и видела, что всё можно сделать иначе и лучше, и что сделать некому.

Вот что она хотела.

А трон — это уже было после. Трон — это то, что ей предложили в 1682 году люди, которым было нужно её имя, и она согласилась, потому что иначе всё делали бы без неё.

* * *

В январе 1676 года умер её отец.

Царь Алексей Михайлович, сорока семи лет. Я была в палате, когда его не стало: меня не выгнали, потому что в такие часы на кошку никто не смотрит.