Ранняя Осень или Поздняя Весна

Я думала о нем как светлом чем-то, и писала:

Дневничек, надеюсь, моему солнцу хорошо.

Знаешь, дневничек, у меня, кажется, поправляется слог. И жилка во лбу бьеться, как будто бьется мысль. Это было озаглавлено: Над Достоевским. Так я писала в своем дневнике. Я думала об этом над романом "Подросток" Федора Михайловича Достоевского, нашед такое

слово в контексте, и читая его слова: "В голове у меня забилась мысль".

Я думала, что наш Новый Учитель Аркадий Иванович Отрадный такой же, как Федор Михайлович Достоевский, такой же умный и добрый, я его идеализировала и пела в душе своей на честь его диферамбы и гимны:

Как хорошо, что он опять пришел, как хорошо, что я увидела его, мне приятно с ним, он очень серьезен, он очень воспитан. Обращение у него очень любезное, то есть. Какой он хороший! Он такой высокодуховный человек!

Потом в классе, в другой день он говорил, когда мы стояли у окна, из которого видно было ту пресловутую "березу", а на самом деле осину, что пленных, с высоты бросали, чтобы убить. Тогда я спросила:

— А разве больно?

На что он сказал только:

— Ну...

И так он выбросил меня в окно. Метафизически, одними словами, хотя мне все равно было больно, но я не понимала тогда, что это было мне во благо.

« Сегодня серый пасмурный день, мне грустно на душе. Он сегодня в школу не пришел, не понимаю почему. Видимо, занят был, или видеть нас не захотел, мне грустно, я так хотела с ним увидеться, а он... Ну, неважно, ничего страшного.»

Такие вот кавычки надо было ставить все время, если бы это получалось у меня в редакторе Notes, то есть в заметках, на телефоне Samsung j6+

Тут нарисован цветок и сам кактус, что символизирует боль моей утраты, когда мы потеряли один его урок.

Тут (второй вариант) пишем более грубо, а

для маленьких носиков надо писать нежно, а не так:

« Такие вот кавычки надо было ставить все время, если бы это получалось у меня в редакторе Notes, то есть в редакторе Заметок.» — Это тут неправильно и делает большие носы.

Я начинала, благодаря Достоевскому, понимать чувства и эмоции, внутреннюю жизнь сердца, как он бы сказал.

"У меня улучшается слог, как мне кажется". — писала я далее.

С самого детства, я считала себя некрасивою, мазалась⁴, фабрилась и прочее.

А считала я себя некрасивою потому, что никто не говорил мне, что я красивая, кроме Аркадия Ивановича Отрадного, который, когда я встретилась с ним, на

почте, сказал мне:

— Красавица!

Потому, что меня никто так и не полюбил за всю мою тогдашнюю жизнь, а была я тогда, когда начала щечки румянить, губки подкрашивать, брови выщипывать, глаза нафабривать, то есть краской мазать, ногти лаком мазать, еще совсем маленькой девочкой, было мне 13 лет. Прежнее время, меня в кое-чем из этого руководила мать. Да и потом, я стала краситься только по привычке и потому, что так, якобы надо. Мать же на этом всем настаивала, в чем была неправа.

Я писала о нем, о Нашем Учителе тогда еще новом, что он мой идеал учителя и от него исходит какой-то нереальный свет. Но не понимала еще сама моих собственных слов о нем.

А только поздно, намного позже, я поняла, что он был моим Духовным Отцом и что моя любовь к нему была

платонической. То есть, любовью ученика, то есть ученицы, ко своему учителю.

Здесь нарисован тигр, хотя это все можно воспринять и пошло, но я прошу вас, так не воспринимать.

Я получила от него на Выпускном Бале Похвальный Лист, с помощью которого меня потом в Университет на собеседование пригласили.

После конца этой главы, вы можете понаслаждаться природой и миром, не читая ничего, так как она создает особое благорастворение и всему помагает и все устает, то есть устанавливает. Можете даже представить, что все это было с вами, а не с кем-либо другим.

Поцелуй не по любви

Я была еще совсем дитя, хотя мне было 15 лет, я видела по телевизору не раз поцелуи. И по телевизору как раз тогда, в тот период времени, говорили о том, что надо учится, или некто учился целоваться на помидорах. И когда я была на огороде, взяла помидор и стала целовать его, чтобы научиться целоваться. Потому что мне стыдно было оставаться нецелованной и никем необлюбованной, в мои-то 15 лет. Потому что стремилась стать взрослой, как и все, потому что у детей всегда мода на взрослость и никто из них, к сожалению, не понимает, как хорошо, на самом деле, подольше оставаться детьми.

Цветан сидел на корточках у моих, точнее моей бабушки, ворот, у песчаного насыпа

соседей, и когда я вышла за ворота за каким-то делом или без дела, уже не помню, он спросил: "Можно я проведу тебя с дискотеки?"

Я подумала тогда, что можно бы попытаться полюбить и его, хоть этого скуластого мальчика. И сказала:

— Да.

Конечно, я думала узнать его получше и тогда решить, смогу ли я его полюбить. Но не тут-то было.

На дискотеке, уже под конец, он предложил мне то же самое и взялся меня проводить.

Он провожал меня с дискотеки длинной шосейной дорогой, в темную пору суток, поздним вечером, было ужасно темно, по шоссе почти не ходили автомобили, он держал меня за руку и я много разговаривала, но одна, он не проронил ни слова, ни звука. А мне была так интересна его внутренняя жизнь, душа.

Я взвинчено и панически что-то рассказывала ему по дороге, то есть я

чувствовала панику и волнение, в котором не отдавала себе отчет и голос звучал взвинчено и растеряно.

Это слово — "растеряно" — как и весь роман, мне сейчас подарил Настоящий Автор моего романа — Федор Михайлович Достоевский.

Мы дошли до моей калитки и ворот, и стали перед ними.

Цветан приобнял меня за талию, я же была тогда в красном гольфике и американских штанах. Он посмотрел вверх и сказал:

— Романтика!..

На что я, не ответив, подняла голову и увидела звезды на синем небе, но только я успела их увидеть — Цветан меня поцеловал. Я пошевелилась, ответив, и в ответ ему, потому что на меня напал ужасный и совершенно напрасный и бессмысленный, глупый стыд, что я покажусь нецелованной.

После того, как он меня поцеловал, я

опустила голову и страдая внутренне и понурившись ушла в калитку, свои ворота.

Я зашла в дом, и взобралась и села на печке. Свечи так и не зажигала. Кровь в моих жилах волновалась шквалом и шумела в ушах. Мне было так противно и тошно, грязно и мерзко, от этого, моего самого первого поцелуя с мальчиком, что я не могу представить себе ничего хуже, особенно тогда. Тогда, в то время, я еще ничего худшего не испытывала. Мне было так омерзительно потому, что я не любила и даже не была влюблена, это был мой первый поцелуй, поцелуй по нелюбви и из нелюбви, это было ужасно больно и плохо, больше я не хочу и не хотела повторять ни с кем таких поцелуев, но с тех пор на меня словно бы нашло проклятие, которое означало, что я не могу быть как прежде чиста, и осуждена быть либо одна, либо не с тем, кого бы выбрала, а потом я выбирала все хуже и хуже, из-за этого моего первого поцелуя

по нелюбви.

С тех пор я решила целоваться только целомудренно, но так и не смогла впоследствии сдержать слова данного сейчас же, в те ранние мои годы, хотя больше меня во всю мою жизнь никто физически не целовал, хоть я и переходила от одного возлюбленного, точнее, от одного нелюбимого ко другому, и целовалась с ними в переписке, пока не увидела своего Духовного Жениха и не нашла у себя в голове Его, моего Истинного Метафизического Жениха, Возлюбленного и Супруга Духовного.

Университет

Был 2006 год, лето, мне было 16 лет. И я сделала себе паспорт.

Я должна была поступать в университет.

Читайте об этом часть моего романа "Злобина"

Мать мне тогда сказала: "Что же делать,

придется дать взятку." А я не знала, как все всюду заведено, в точности, хоть и понимала, что так поступать нельзя, но, по глупости и слабости своей, не смогла воспротивиться, только посмотрела на мать, и не знала, что сказать, а смолчала.

Мы тогда сходили с мамой в университет, и под его темными и сырыми сводами встретились с одним человеком, что носил прическу как у Гитлера, то есть его черные волосы были, через пробор, зачесаны на бок, это был Проректор Филологического Факультета, мама поговорила с ним, а он меня спросил: "Дитино, ти говорити вмієш?"*

Я только сказала: "Да" и удивилась тому, что в Университет берут даже тех, кто только чуть говорить умеет, быть может.

Мать договаривалась с ним о даче взятки, таким образом. Но потом сам Декан устроил нам аудиенцию и потребовал взятку, назвав это спонсорской помощью, и мать дала 5 тысяч гривен, на то время большие

деньги, но их все же было недостаточно, чтобы я долгое время там училась. Декан, казалось, нам благоприятствовал, когда мы говорили о моей школьной табели, сам Декан в разговоре намекнул мне и моей маме, что у меня была девятка по Линейному Рисунку, такому маловажному и простому предмету, потому, что у меня не было родителей учителей.

Тут видно, как Декан связал мне руки, попросив взятку и как он ставил на мне крест, то есть, метафизически убивал меня, этими своими словами.

* Ребенок, ты говорить умеешь?

А было на самом деле, то есть

по правде, вот что:

Но потом сам Декан потребовал взятку, назвав это спонсорской помощью, и мать

дала 5 тысяч гривен, на то время большие деньги, но их всеже было недостаточно, чтобы я долгое время там училась, если у меня не было родителей учителей, на что сам Декан в разговоре намекнул мне и маме моей.

Нас экзаменовала, то есть, проводила собеседование, Профессор и Преподавательница Черновецкого Национального Университета Червонная Ольга Вячеславовна, она была очень большеглазой, в сером, с большими голубыми глазами и с большими красными бусами на тонкой шее, немного сгорблена и седовласа. Мне попался, между прочими вопросами в билете, вопрос об Александре Сергеевиче

Пушкине и о его романе "Евгений Онегин". Я стала рассказывать все по книжке, и рассказала. Потом она и Профессор Петр Васильевич Почвенный, дородный мужчина примерно пятидесяти лет, с лысиною и седовласый, стали меня спрашивать. Она меня спросила: « Кто был в романе «Евгений Онегин» ?» На что я ответила: « Татьяна, Ленский и Онегин» , — а потом она спрашивала: «Как звали сестру Татьяны?» Я имени не знала, потому что не запомнила. Какой была сестра Татьяны? Я хотела выпалить ей: «Какая-то бледная особа с льняными кудрями.» Но так ничего и не сказала. Ведь мой Жених Духовный знал: Она говорила в своей работе «Аполлогия Ольги Лариной», что в отличии от Татьяны, Ольга была румяна, и добавляла, что это здоровый румянец, а не то, что болезненная бледность Татьяны, которую она называла сладострастной и ревнивой в противовес этой героине и Онегину.

Утаерждая еще, что Онегин и Ольга — пара, как и Ленский и Татьяна. Но обо всем по порядку:

На самом же деле, это был самолюбивый румянец, а самолюбие, как и гордость, не так похвальны. Когда даже сам Пушкин недвусмысленно намекает на низменное сладострастье Ольги, когда Ленский читал ей роман, на то, что она была при чтеньи романа ей Ленским, развлечена чем-то или кем-то совсем иным. То есть та, даже не вслушивалась в роман, не то, чтобы быть внимательна и самой читать. А ведь роман-то был возвышенный, не то, что современные, постмодернистские романы, в своем множестве.

А Ленский что же, зачем он читал роман Ольге, которая не была его Настоящей Ближней и Духовной Невестой, Парой? Если конечно, Ленский умер на дуэли, а не попросту инсценировал свою смерть, чтобы помешать союзу Онегина и Татьяны. Если только, конечно, так читать роман. Но на самом же деле Ленский есть

благородный персонаж, который даже, вопреки мнению Ольги Вячеславовны Червонной, высказанном в статье "Аполлогия Ольги Лариной", о том, что якобы из-за напора страсти они сношались до Свадьбы, не тронул бы Ольгу Ларину до Свадьбы. Вот такова была бы моя отповедь Ольге Вячеславовне Червонной, на ее Аполлогию Ольги Лариной. В этих двух пунктах она ее защищала. Не откажем и ей в некоей правоте, в том, что она создала противовес центрального образа и по-другому расскрыла роман, но она не должна была писать свою статью не в рифму и как попало. А еще, эта свинья, правду говоря, нельзя никого обзывать, но тут крепкое словцо напрашивается само, потому что она сказала, что Татьяна Онегина не ждала, поскольку она сама, а вовсе не Татьяна, плохо из рук вон, читала роман или была так неблагонамеренна, что это сказала.***

*** Эту заметку читайте в последнюю очередь.¹⁷

А она сама была типом Ольги Лариной, покуда я была типом Татьяны.

И я попросилась прочитать им "Письмо Татьяны" и я очень серьезным, но немного грустным, но очень красиво, нет не прочитала, а пропела им "Письмо Татьяны". Однако этого им, было, видимо, мало. Я была довольно способной, и после этого я тоже пела и писала стихи, хотя меня заперли там где находятся психиатрические больные, но об этом история продолжится потом.

Тут я рисую себя с мешком картошки или сена за спиной, так развилась бы потом моя история, потому что я была не принята этими людьми, то есть университетскими Профессорами и потому мне могли бы отказать от дома,

если бы я тяжело не трудилась и не работала. Покуда же, я находилась дома у меня не было проблем с трудоустройством и мне давали содержание родители, хотя я на них тяжело работала и трудилась. Отец того всего совсем не требовал, а вот мать и бабушка заставляли меня себя не жалеть.

А она сама была типом Ольги Лариной, покуда я была типом Татьяны.

И я попросилась прочитать им "Письмо Татьяны" и я очень серьезным, но немного грустным, но очень красиво, нет не прочитала, а пропела им "Письмо Татьяны". Однако этого им, было, видимо, мало. Я была довольно способной, и после этого я тоже пела и писала стихи, хотя меня заперли там где психи, но об этом история — потом.

Тут, в самом низу, я рисую Сонечку с Огненным Пером, на которую, как мне казалось, была очень похожа Ольга

Вячеславовна Червонная, на самом же деле тут нарисована я, и так могла бы повернуться моя судьба, если бы меня так и не приняли в Университет и я осталась дома одна, я могла бы пойти работать в какой-то Café-Çhantane и быть навеки несчастной, как поступила одна моя бывшая однокласница — Наталья, ее мне очень жаль.

Но из этих двух вариантов, что в последних пассажах, я выбрала первый, и ни о чем не сожалею. Потом, после трудов праведных, проведенных однако не бездумно, а с книжкой, ведь, когда выдавалось время, я непременно училась и читала, я много прочитала и уже в Университете, когда мне, ведь все же, причем, тогда же, удалось туда поступить, пусть деньги взятки, которую я очень не хотела давать, но и не без моих собственных страданий и трудов, и страданий, потому что я знала наизусть

письмо Татьяны и его почти совершенно, то есть идеально прочла и читала. Я потом изнежилась опять и вернула себе форму и состояние которые раньше потеряла, потому, что я вела дневниковые записи и себя опять потом вспоминала и сызнова становилась собой, после тяжелых и праведных трудов. Я тогда, то есть потом, опять Воскресала, после, как уже было сказано, тяжелых и праведных трудов.

У нее, у этой Преподавательницы, Ольги Вячеславовны Червонной, кроме "Аполлогии Ольги Лариной" была методичка о Рецептивной Поэтике, в которой она собрала в кучу поверхностно изученных мыслей великих философов и писателей. И устраивала кулуарные договоренности. И тогда, когда она говорила со мной на кафедре и укоряла бог весть чем, я очень страдала, а она отнекивалась от меня и моего страдания тем, что у нее, видите ли, такая рецепция,

то есть, такое восприятие, а иначе воспринимать она, якобы, даже и не может. Но об этом история дальше. Если нам ее дописать Бог поможет.

Но ничем для меня закончилось это Собеседование, похожее на Экзамен. И меня отправили на настоящий Экзамен. Который я выдержала, по крайней мере, мне так в письме сказали. — Вдруг, из Университета пришло письмо, я, сначала, так обрадовалась!..Но начала плакать, из-за взятки, которую мама дала, потому что место нечестно получала. То есть получала возможность учиться в университете. Я так и зарыдала и долго не могла успокоиться. Но понадеялась на лучшее, подумала, что если они меня раньше не оценивали, перед получением взятки, то есть, то потом могли все же и меня посчитать достойной, даже если я

дала взятку.

Тут изображены мои с Василием объятия, тут он меня утешает, из-за этой взятки.

Она читала на лекциях опрометчиво что-то из изнанки романа и навязывала это нам.

В университете я ходила в черном атласном пиджаке и брюках, и была похожа на Венеру, которая, надев мужской наряд, тихонько едет в Маскарад.

Я ходила робко, так, как будто пела своими движениями ин-де-линь — ин-де-линь, потому что так звучал пол под моими ногами, когда я ступала.

Была ранняя Осень, Я читала Гомера и смотрела на березы, что росли за окном под уютным и милым, чистеньким, белым, и простым балконом. Березы были в осеннем золоте, то есть желтыми.

Соседство неприятное на одной постели. Но об этом я не хочу рассказывать. Не пускайте к себе на постель ночевать неприятных людей, или хотя бы тех, кто не заслуживает вашего полного доверия.

Но тогда я не грехопала и ни с кем не спала, а приняла, поспать, на постель свою соседку по комнате, в которой я жила в Черновцах, где поселила меня мать, наняв квартиру. Там я жила со знакомыми девушками из нашего и соседнего сел, но они не были даже моими подружками, а были простыми знакомками. Мне они не нравились и меня не привлекали их забавы и услады, они занимались какой-то ерундой, плохо учились и успевали. Но успевали не по

учебе, как можно было бы подумать, а только в погоне за женихами, покуда я поспевала и училась. Меня не занимали их затеи и забавы, их увлечения и развлечения, их ухажеры, то есть обманщики, что за ними ухаживали, которые не были даже их женихами, а только за ними ухлестывали, их соблазняли и покоряли, к тому же, даже не для того, чтобы на них жениться, а чтобы попросту переспать, то есть чтобы совокупиться, а не любить друг друга, как это делается в приличном браке, когда люди любят друг друга Искренне и являются Друг для Друга Созданными, и Благоверными Друг Друга, являются.

И в этих условиях я много читала.

Я там, то есть, в университете, читала кучу книжек хороших, тот Список Кораблей,

что был мне Александром Сергеевичем Пушкиным и Достоевским Федором Михайловичем подарен:

Список Кораблей, то есть,

Книг для Умного Чтенья,

Которые Надо Всем Нам

Смотреть и Читать, Художников

Альбомы Поэтов, Писателей и Музыкантов Работы Умные,

Красивые и Добрые и Хорошие,

чтоб Было Всем Хорошо

и Привольно Жить на Свете,

В Роскоши этой, пусть не роскошно:

Библию Чтите и Почитайте Всю.

Читайте Гомера, читайте Есхила,

Читайте Софокла и Еврипида,

Читайте Овидия и Апулея,