Тайна янтарной комнаты

– Здравствуйте, – ответила Анна. Голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало.

– Пройдемте куда-нибудь, где можно поговорить без лишних ушей.

– В сестринскую, – предложила тетя Паша. – Там Зина спит, но мы ее разбудим.

– Не надо никого будить, – остановил Луговой. – Нам достаточно коридора. Анна, пройдемте.

Они отошли к окну в конце коридора. Здесь было относительно тихо – только редкие шаги санитаров да стоны раненых из палат. Луговой остановился, облокотился о подоконник, глядя на Анну сверху вниз.

– Расскажите, что произошло ночью, – сказал он. Голос у него был спокойный, даже мягкий, но в этой мягкости чувствовалась сталь.

– Привезли раненых, – начала Анна. – Двенадцать человек. Четверо тяжелых. Один – в немецкой форме. Его оперировал Кравцов, наш хирург. Операция длилась около четырех часов.

– Исход?

– Умер. Через час после операции.

– Вы были рядом?

– Да. Кравцов попросил меня остаться с ним. Следить за состоянием.

Луговой кивнул, достал папиросу, закурил. Дым поплыл к окну, тая в утреннем свете.

– Он говорил что-нибудь? – спросил он как бы между прочим.

Анна помедлила секунду. Эту секунду надо было выдержать ровно столько, чтобы не показаться ни слишком быстрой, ни слишком задумчивой.

– Говорил, – ответила она. – Бредил.

– Что именно?

– Звал кого-то. Лиду. Просил прощения. Говорил, что не вернется.

Луговой выпустил дым, прищурился:

– И всё?

– Всё. Он был очень слаб. Я едва слышала.

– Странно, – сказал Луговой задумчиво. – Обычно в бреду люди проговаривают многое. Явки, пароли, имена связных. Вы уверены, что не слышали ничего подобного?

– Я уверена, что слышала только то, что сказала, – ответила Анна твердо.

Луговой посмотрел на нее долгим взглядом. Анна выдержала этот взгляд, не отвела глаз. Она знала: если сейчас дрогнет, если покажет хоть тень страха или вины – пропала. Такие, как Луговой, чувствуют ложь за версту.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим. А другие? Кто еще был рядом?

– Кравцов. Тетя Паша. Зина, вторая медсестра. Но они ушли сразу после операции.

– Кравцов – это хирург?

– Да. Иван Сергеевич Кравцов.

– Я поговорю с ним. – Луговой затушил папиросу о подоконник, спрятал окурок в спичечный коробок – привычка человека, который не оставляет следов. – А теперь скажите, Анна, вы обратили внимание на его вещи? На форму, на обмундирование?

– Он был в немецкой форме, – ответила Анна. – Шинель, мундир, сапоги. Все проколото осколками, в крови.

– Документов при нем не было?

– Не заметила. Когда резали одежду, ничего не выпало.

– Обычно разведчики имеют при себе фальшивые документы, – заметил Луговой. – Но этот, видимо, шел налегке. Или успел уничтожить.

Он помолчал, глядя в окно на серое октябрьское небо. Потом повернулся к Анне:

– Вы знаете, кто он был?

– Нет.

– Это был наш человек. Разведчик, заброшенный в немецкий тыл. Три года работал под прикрытием. Три года, – повторил он с нажимом. – И погиб в двадцати километрах от своих. У него могла быть информация. Важная информация. Вы понимаете?

– Понимаю, – ответила Анна.

– Если он что-то сказал – даже обрывок фразы, даже одно слово – вы обязаны сообщить. Это не просто долг. Это дело государственной важности.

– Я понимаю, товарищ капитан. Но он не сказал ничего, кроме бреда про Лиду.

Луговой снова посмотрел на нее. На этот раз взгляд его был тяжелым, давящим, словно он пытался пробуравить ее насквозь.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я проверю. Если выяснится, что вы что-то скрываете… Сами понимаете, чем это грозит.

– Понимаю.

– Вот и славно. – Он вдруг улыбнулся – холодной, официальной улыбкой, которая не коснулась глаз. – Вы свободны, Анна. Если вспомните что-то еще – немедленно свяжитесь со мной. Я буду в соседней деревне, у коменданта.

– Хорошо.

Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил ее:

– Постойте. Еще один вопрос.

Анна обернулась.

– Вы из Псковской области, насколько я знаю?

Внутри у нее все оборвалось. Откуда? Откуда он знает?

– Да, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Из-под Опочки.

– Оккупация?

– Была.

– Как оказались у своих?

– Вышла с частью. Пробиралась лесами.

– Проверку проходили?

– Да. В фильтрационном лагере под Калинином.

– Чисто?

– Чисто.

Луговой кивнул, словно запоминая. Потом махнул рукой:

– Идите.

Анна пошла по коридору, чувствуя спиной его взгляд. Каждый шаг давался с трудом – ноги стали ватными, в голове шумело. Она заставила себя не ускоряться, не оборачиваться, идти ровно, как ни в чем не бывало.

Только завернув за угол, она прислонилась к стене и перевела дух.

Знал. Он уже знал про нее. Про Псков, про оккупацию, про фильтрационный лагерь. Проверил за ночь. Или у него были люди, которые проверили. Это значило одно: он серьезен. Очень серьезен.

Рука машинально потянулась к карману, где лежал заветный квадратик бинта. На месте. Спрятан глубоко, в потайной карман, зашитый с внутренней стороны телогрейки. Туда, где хранились материнская иконка и фотография брата.

Она пошла дальше, в перевязочную. Надо было работать. Работа – лучшее лекарство от страха.

В перевязочной уже кипела жизнь. Зина металась между двумя столами, успевая обрабатывать сразу троих. Увидев Анну, она выдохнула:

– Анька! Где ты ходишь? Тут зашиваются совсем!

– Иду, – сказала Анна, на ходу закатывая рукава.

Они работали молча, сосредоточенно. Раненые шли один за другим – легкораненые, которых надо было перевязать и отправить обратно в часть, и тяжелые, которых готовили к эвакуации в тыл. Анна шила, мазала йодом, накладывала повязки, и голова постепенно очищалась от страха.

К полудню пришла тетя Паша, отвела Анну в сторону:

– Ну что? Говорил с тобой этот?

– Говорил.

– И чего хотел?

– Спрашивал про того разведчика. Что говорил перед смертью.

– А ты что?

– Что бредил. Звал Лиду.

Тетя Паша покачала головой:

– Правильно. Этим людям лишнего говорить не надо. Они свое дело знают, но… всякие бывают.

– Вы его знаете? – спросила Анна.

– Лугового-то? Слышала. Говорят, крутой. Из молодых, да ранний. В СМЕРШе с сорок второго. Много дел раскрыл. Но и грехов на нем немало.

– Каких грехов?

– А таких. Любит он, говорят, чужими руками жар загребать. Если находит что-то ценное – себе тянет. А если предателя ловит – то не всегда того, кто на самом деле предатель.

Анна помолчала, переваривая услышанное.

– Значит, ему верить нельзя?

– Верить? – Тетя Паша усмехнулась. – Девонька, на войне вообще никому верить нельзя. Кроме себя самой. И еще, может, пары человек, которых судьба проверила.

– А вы? – спросила Анна вдруг. – Вам можно верить?

Тетя Паша посмотрела на нее долгим взглядом. В глазах ее мелькнуло что-то – то ли боль, то ли понимание.

– Мне можно, – сказала она тихо. – Я блокаду пережила. Я таких, как Луговой, насквозь вижу. И я тебе ничего плохого не сделаю. Запомни это.

– Запомню, – сказала Анна.

Они разошлись по своим делам. Но слова тети Паши запали в душу. «Никому нельзя верить». Может, она и права. Может, и ей нельзя верить до конца? Может, и Марку нельзя?

Нет. Марку можно. Анна чувствовала это нутром. Марк – другой. Марк – свой.

Она поймала себя на том, что думает о нем постоянно. О его глазах, о его голосе, о том, как он крутил ворот у колодца, не стесняясь подшучиваний бойцов. О том, как он сказал: «Я вас обязательно свожу в Ленинград».

Глупости. Какие теперь Ленинграды? Война.

Но внутри жила надежда.

После обеда Луговой снова появился в медсанбате.

На этот раз он прошел прямо в палаты, где лежали раненые, привезенные ночью. Анна видела в окошко, как он ходит между койками, останавливается, о чем-то спрашивает. Бойцы отвечали неохотно, отворачивались, прятали глаза. Никто не любил разговоры с особистами.

Потом он зашел к Кравцову. Просидел у него в комнате около часа. О чем они говорили – неизвестно, но когда Кравцов вышел, лицо у него было серое, а руки дрожали – не от усталости, от злости.

– Что он хотел? – спросила Анна, когда они остались вдвоем в операционной.

– Того же, чего и у тебя. – Кравцов закурил, жадно затягиваясь. – Что говорил раненый. Не говорил ли чего важного. Не передавал ли документы.

– И что ты сказал?

– А что я мог сказать? Что он умер на столе, не приходя в сознание. Что я даже не знаю, как его зовут.

– Он поверил?

– Не знаю. – Кравцов покачал головой. – С такими, как Луговой, никогда не знаешь. Он может улыбаться, а сам уже статью на тебя готовить.

– За что? Мы же ничего не сделали.

– За то, что не досмотрели. За то, что дали умереть, не допросив. За то, что вообще живы, – горько усмехнулся Кравцов. – Знаешь, Аня, война – это не только фронт. Это еще и такие, как он. Которые в тылу ловят «врагов народа».

Анна промолчала. Она знала это лучше многих.

Вечером, когда стемнело, пришел Марк.

Они сидели на том же бревне у забора, курили, глядя на звезды. Анна рассказала ему о Луговом.

– Он про меня уже все знает, – сказала она. – Про Псков, про оккупацию, про фильтрационный лагерь. Откуда?

– У них везде глаза и уши, – ответил Марк. – Могут за ночь нарыть. Если он заинтересовался тобой – это плохо.

– Почему?

– Потому что такие не отстают. Если он почувствует, что ты что-то скрываешь, – он будет копать, пока не докопается.

– А если докопается?

Марк помолчал. Потом сказал тихо:

– Тогда тебе будет очень плохо. Ты же из оккупации вышла. Это уже пятно. А если еще и связь с разведчиком, который погиб при невыясненных обстоятельствах… Могут и шпионку пришить.

Анна вздрогнула. Она думала об этом, но когда Марк сказал это вслух, стало по-настоящему страшно.

– Что же делать? – спросила она.

– Ничего, – ответил Марк. – Держаться. Молчать. И если есть что прятать – прятать так, чтоб никто не нашел.

Анна кивнула. Рука машинально коснулась кармана, где лежал квадратик бинта. Марк заметил этот жест.

На следующее утро Луговой уехал.

Анна видела в окно, как его машина – зеленый виллис с красной звездой на капоте – вырулила со двора и скрылась за поворотом. Она выдохнула с облегчением.

Но ненадолго.

Потому что через час пришла телеграмма из штаба: капитану Луговому поручено расследование обстоятельств гибели разведчика. Он будет приезжать в медсанбат регулярно, пока не закончит.

Анна прочитала телеграмму и поняла: это только начало.

Квадратик бинта лежал во внутреннем кармане. И Луговой, если начнет копать, может докопаться до правды.

Она посмотрела на лес, на серое небо, на снег, перемешанный с грязью. Война продолжалась.

Но теперь у нее был враг не только на той стороне фронта. Враг был и здесь, среди своих. И имя ему было – капитан Луговой.

ГЛАВА 6. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат

Утро после отъезда Лугового выдалось серым и ветреным.

Анна вышла из сестринской с тяжелой головой – ночью почти не спала, все думала о капитане, о его холодных глазах, о том, что он вернется. И о Марке. О том, что Марк уезжает послезавтра. И о том, что она отдала ему список, и теперь этот список – его ответственность, его опасность.

В коридоре было людно – как всегда утром. Санитары тащили носилки, сестры сновали с инструментами, раненые ковыляли в столовую, опираясь на палки и костыли. Анна прошла в перевязочную, где уже суетилась Зина.