Тайна янтарной комнаты

– Я провожу.

– Не надо. Сама дойду.

Она уже взялась за дверь, когда он окликнул:

– Анна!Она обернулась.– Я приду завтра, – сказал он. – Можно?Она помедлила секунду. Потом кивнула:

– Приходи.

И вышла в ночь.

А он остался сидеть в сарае, глядя на мерцающий свет фонарика, и улыбался чему-то своему, сокровенному.

На следующее утро тетя Паша поймала Анну в коридоре:

– Ты чего это по ночам шастаешь? – спросила она без злости, скорее для порядка. – Я видела, как ты в сарай шла.

Анна замерла. Но тетя Паша только вздохнула:

– Дура ты, Аня. На войне нельзя к людям привыкать. Убьют его завтра – что делать будешь?

– Не убьют, – сказала Анна твердо.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Тетя Паша покачала головой, но ничего не сказала. Только погрозила пальцем и ушла по своим делам.

А Анна пошла в палаты, и на сердце у нее было легко, почти празднично.

Она знала, что это глупо. Знала, что война не прощает привязанностей. Знала, что каждый день может стать последним.

Но Марк обещал прийти.

И это было важнее всего.

ГЛАВА 3. ТОТ, КТО ПРИШЕЛ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

Глубокая ночь. Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат

Анна проснулась от гула моторов.

Это был не тот ровный, далекий гул, который сопровождал их дни и ночи, став привычным фоном существования. Это был надрывный, захлебывающийся рев машин, которые шли на пределе возможностей, выжимая из моторов последнее. Так ездят только в одном случае – когда в кузове лежат те, кто может не доехать.

Она села на койке, еще не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, руки уже шарили по полу в поисках сапог. Рядом заворочалась Зина, что-то простонала спросонья.

– Тихо, – бросила Анна. – Спи. Я сама.

Она натянула сапоги на босу ногу, накинула шинель поверх ночной рубашки и выскочила в коридор. Там уже было светло – кто-то зажег все лампы, какие были. Тетя Паша бежала навстречу, на ходу застегивая халат.

– Слышала? – крикнула она.

– Слышала.

– Готовь операционную. Кравцова будить?

– Уже иду.

Анна свернула к комнатушке, где жил хирург. Кравцову выделили бывший кабинет финского завуча – маленькую клетушку с продавленным диваном и письменным столом. Она постучала – раз, другой, третий. Дверь открылась почти мгновенно – Кравцов стоял на пороге уже одетый, с заспанным лицом, но полностью собранным.

– Слышу, – сказал он коротко. – Иду.

Они встретились в операционной. Тетя Паша уже разложила инструменты, зажгла спиртовки, приготовила йод и бинты. Зина прибежала следом, бледная, с мокрым от умывания лицом.

– Сколько? – спросил Кравцов, надевая перчатки.

– Не знаю, – ответила Анна. – Сейчас узнаем.

Машины подъехали через пять минут – три грузовика, одна санитарная летучка. Анна выскочила на крыльцо, и первое, что она увидела, был свет фар, выхватывающий из темноты мокрый снег, лица санитаров и носилки. Много носилок.

– Сколько? – крикнула она подбежавшему старшине.

– Двенадцать. Четверо тяжелых. Один – совсем плох.

– Кто?

– Разведка, – старшина отвел глаза. – С той стороны возвращались. Попали под минометный обстрел уже на нашей территории. Там такое…

Он не договорил, махнул рукой и побежал обратно к машинам.

Анна подошла к носилкам, которые санитары уже выгружали на снег. Четверо тяжелых лежали отдельно. Трое – в обычном нашем обмундировании, залитом кровью. А четвертый…

Она остановилась, вглядываясь.

Человек на носилках был одет в немецкую форму. Мышиного цвета шинель, сапоги с широкими голенищами, пилотка с орлом – все чужое, вражеское, вызывающее мгновенный спазм в горле. Анна шагнула ближе, готовая ко всему. Но в свете фар увидела лицо.

Русское лицо. Своё.

Молодое, лет двадцати пяти, заострившееся от боли и потери крови. Глаза закрыты, губы искусаны в кровь. На груди, поверх немецкой шинели, расплывалось огромное темное пятно.

– Разведчик, – выдохнула подоспевшая Зина. – Смотри, форма немецкая…

– Вижу, – оборвала Анна. – Не стой столбом. Тащите в операционную. Первым его.

Четвертого понесли сразу. Анна шла рядом, держа раненого за руку – пульс был, но слабый. Человек дышал с трудом, со свистом, и каждый выдох сопровождался булькающим звуком.

– Перитонит, – сказал Кравцов, мельком взглянув на носилки. – И осколочные множественные. Готовьте всё. Анна, со мной. Зина, остальных – в палаты, по возможности быстро.

Операционная наполнилась людьми. Анна разрезала на раненом одежду – немецкую шинель, мундир, рубашку. Под всем этим обнаружилось тело, иссеченное осколками. Мелкие ранки покрывали руки, плечи, грудь. Но главное было в животе – огромная рваная рана, из которой тонкой струйкой сочилась сукровица с примесью желчи.

– Глубоко, – констатировал Кравцов, вглядываясь. – Кишечник задет, печень, скорее всего, тоже. Давно?

– Спросить не у кого, – ответила Анна. – Может, час, может, два. Пока довезли…

– Ясно.

Кравцов работал молча, быстро, с той виртуозной точностью, которая отличала его от всех других хирургов, каких Анна видела за войну. Руки его двигались словно сами по себе, отдельно от тела, – зажимы, тампоны, швы, снова зажимы. Анна подавала инструмент, вытирала кровь, следила за пульсом и дыханием.

– Давление падает, – сказала она через полчаса.

– Вижу. Адреналин есть?

– Последняя ампула.

– Давай.

Анна вскрыла ампулу, набрала в шприц, вколола прямо в сердце. Раненый дернулся, выгнулся дугой, но глаз не открыл.

– Держись, парень, – сказал Кравцов негромко. – Ты же с той стороны пришел, значит, живучий. Держись.

Анна смотрела на лицо раненого. Оно было спокойным, даже красивым в своей заостренной мужественности. Высокий лоб, темные брови, резкие складки у губ. Таким лицам место в кинохронике, на плакатах «Родина-мать зовет». А не здесь, на окровавленном столе, с развороченным животом.

– Кто он? – спросила она тихо.

– Не знаю, – ответил Кравцов, не отрываясь от работы. – И не узнаем, пока не очнется. Если очнется.

– Документов нет?

– Какие документы в такой форме? Если бы его фрицы поймали – расстрел на месте. Он даже наши документы не мог взять – провалил бы задание.

Анна кивнула. Она знала о работе разведчиков немного, но достаточно, чтобы понимать: этот человек шел на смерть каждый день, каждый час. И сейчас, на операционном столе, он платил по счетам.

Прошел час. Потом второй. Кравцов работал без перерыва, без единой минуты отдыха. Тетя Паша сменила Анну у инструментов, потом Зина. Анна выходила в коридор покурить, глотала холодный воздух, пытаясь унять дрожь в руках, и возвращалась обратно.

Раненый держался. Пульс оставался слабым, но ровным. Дыхание стало глубже. Кравцов зашил кишечник, убрал осколки из печени, перевязал поврежденные сосуды.

– Чудо, – сказал он, когда последний шов был наложен. – Просто чудо. Такую рану редко кто переживает. Если доживет до утра – будет жить.

– Доживет, – сказала Анна с той уверенностью, которой не чувствовала.

Кравцов посмотрел на нее устало, с тенью улыбки:

– Ты всегда так говоришь. И часто угадываешь.

– Потому что хочу угадывать.

Он кивнул, снял перчатки, бросил их в таз. Руки у него дрожали мелкой дрожью – от напряжения, от усталости, от того, что четыре часа подряд он держал человеческую жизнь на кончиках пальцев.

– Анна, побудь с ним, – попросил он. – Первые часы самые важные. Если что – зови.

– Хорошо.

Она осталась одна в операционной. Тяжелый запах крови и йода смешивался с запахом лекарств и еще чем-то неуловимым – может быть, с запахом смерти, который Анна научилась различать за версту. Но здесь смерти пока не было. Здесь была жизнь, цепляющаяся за существование из последних сил.

Она села на табурет рядом с носилками, на которые переложили раненого. Смотрела на его лицо, слушала дыхание, считала пульс. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.

ГЛАВА 4. ШЕПОТ В БРЕДУ

Глубокая ночь. Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат

Анна осталась одна.

Кравцов ушел, бросив на ходу: «Если что – зови». Тетя Паша увела Зину перевязывать остальных раненых, привезенных с той же партией. В операционной установилась та особенная тишина, которая бывает только после долгой и тяжелой работы, – тишина выдоха, тишина временного перемирия со смертью.

Раненый лежал на столе неподвижно. Анна поправила под ним простыню, подложила под голову свернутую шинель вместо подушки. Лицо его было белым как мел, только под глазами залегли синие тени да губы, искусанные в кровь, выделялись темными пятнами. Она нащупала пульс – слабый, нитевидный, но ровный. Живой пока. Живой.

Села на табурет рядом. Придвинула поближе керосиновую лампу – так, чтобы свет падал на лицо раненого, и можно было заметить малейшее изменение. В руках держала флакон с нашатырем – на всякий случай.

За окнами выл ветер. Где-то далеко ухали пушки – наши били по финским позициям, или финны по нашим, Анна уже не различала. Здесь, в маленькой комнатке с высокими финскими окнами и облупившейся краской на стенах, был свой мир – мир борьбы за одну-единственную жизнь.

Она смотрела на раненого и думала.

Кто он? Откуда? Сколько ему лет? На вид – около двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо интеллигентное, тонкое, с правильными чертами. Такие лица бывают у людей, которые до войны учились в университетах, читали книги, спорили о стихах. Может быть, он тоже был историком, как Марк? Или филологом? Или художником?

Немецкая форма на нем была рваная, пропитанная кровью и грязью. Анна машинально отметила про себя: шинель мышиного цвета, мундир с погонами обер-ефрейтора, сапоты с широкими голенищами – хорошие сапоги, добротные. Под мундиром – серая рубашка, тоже немецкая, и нательное белье из тонкого трикотажа, не наше, не грубое.

Он шел с той стороны. Был там, у немцев. Выполнял задание. Рисковал жизнью каждый день, каждый час. И вот теперь лежит здесь, на операционном столе, и неизвестно, увидит ли рассвет.

Анна вздохнула. Сколько их таких прошло через ее руки? Сотни? Тысячи? Она давно сбилась со счета. Каждый был чьим-то сыном, братом, мужем, отцом. Каждого кто-то ждал. И многие не дождались.

Но этот был особенным. Не потому, что красивое лицо или молодая. А потому, что пришел оттуда, из-за линии фронта. Потому, что знал то, чего не знали другие. И уносил это знание с собой.

– Держись, – сказала она ему шепотом. – Ты же разведчик, вы живучие. Держись.

Он не ответил. Только веки чуть дрогнули, словно он слышал ее сквозь беспамятство.

Время тянулось медленно. Анна сидела, считала пульс каждые пять минут, меняла холодные компрессы на лбу, смачивала губы водой. Рана была зашита, но опасность не миновала – перитонит мог вернуться, могло начаться заражение крови, могло случиться все что угодно. Организм боролся сам, и Анна могла только помогать ему этой борьбе – теплом, покоем, вниманием.

Через час раненый забеспокоился.

Сначала чуть заметно задвигались пальцы на руке. Потом дернулась голова, и по лицу пробежала судорога. Анна наклонилась, взяла его за руку:

– Тише, тише. Я здесь. Все хорошо.

Он не слышал. Губы зашевелились, из горла вырвался невнятный звук. Анна придвинулась ближе, пытаясь разобрать слова.

– Нет… – прошептал он. – Не надо… Я сам…

Бред. Обычный бред, какой Анна слышала сотни раз. Раненые в горячке говорили о чем угодно – о доме, о матери, о бое, о том, как бегут по полю под пулями. Но в этом бреде было что-то особенное – напряжение, страх, отчаяние.

– Лида… – выдохнул он вдруг отчетливо. – Лидочка, прости…

Анна вздрогнула. Лида. Женское имя. Жена? Невеста? Сестра?

– Не уходи… – продолжал он. – Не оставляй меня… Я вернусь, я обязательно вернусь…

Он метался, дергал головой, и Анна едва удерживала его, чтобы не дай бог не повредил швы. Сила в нем была нечеловеческая – даже сейчас, на грани смерти, он сопротивлялся, боролся, цеплялся за жизнь.

– Тихо, тихо, – повторяла Анна. – Я здесь. Я никуда не уйду.

Он открыл глаза.

Это было так неожиданно, что Анна отшатнулась. Глаза его – темные, огромные на бледном лице – смотрели на нее с таким напряжением, с такой мукой, что у нее перехватило дыхание.

– Лида… – прошептал он. – Ты пришла… Я знал, что ты придешь…

Анна поняла: он не видит ее. Он видит кого-то другого – ту самую Лиду, которую звал в бреду. Галлюцинация, игра умирающего мозга. Она не стала спорить.

– Да, – сказала она тихо. – Я здесь. Я пришла.

Он улыбнулся. Странная, детская, счастливая улыбка осветила его лицо, сделав его почти прекрасным.

– Я знал… – повторил он. – Я знал, что ты дождешься. Я так боялся, что не успею…

– Ты успел, – сказала Анна. Голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало. – Ты все успел.

Он сжал ее руку. С такой силой, что Анна едва не вскрикнула – пальцы хрустнули, кости, казалось, сейчас сломаются. Она терпела, не отнимая руки. Понимала: это последнее, за что он цепляется в этом мире.

– Слушай, – сказал он, и голос его стал четким, почти нормальным. – Слушай меня внимательно. У меня мало времени.

– Я слушаю.

– Они не нашли, – выдохнул он. – Все искали, а я спрятал. Так хорошо спрятал, что никто не найдет. Только ты.

– Что спрятал? – спросила Анна, наклоняясь совсем близко.

Он закашлялся. На губах выступила розовая пена. Анна промокнула ее бинтом, приподняла ему голову, чтобы легче было дышать.

– Документы, – прохрипел он. – Список. Там все имена. Все, кто помогал… Кто продал…

– Продал что?

– Янтарную комнату. – Он произнес эти слова с такой ненавистью, что Анна вздрогнула. – Немцам. Когда дворец заняли. Они вывозили, а наши помогали. Указывали, где что лежит. Как выносить. Куда грузить. Получали за это пайки и право жить.

Анна молчала, боясь проронить слово.

– Я все записал, – продолжал он. – Каждую фамилию. Каждое имя. Где кто жил, кем работал, кому помогал. Сорок семь человек. Сорок семь предателей.

– Где это? – спросила Анна. – Где ты спрятал?

Он закрыл глаза. На мгновение Анне показалось, что он уходит, теряет сознание. Но он снова открыл глаза – и взгляд его был ясным, осмысленным, страшным в своей ясности.

– В Пушкине, – сказал он. – Екатерининский дворец. Ты знаешь, где это?

– Нет.

– Под Ленинградом. Царское Село. Там дворец… Большой, красивый. Немцы его разграбили, но стены остались. Личный кабинет директора музея. На втором этаже, окна в парк.

Анна кивала, стараясь запомнить каждое слово.

– Там пол паркетный. Один квадрат отходит. Если нажать – поднимется. Под ним тайник. Неглубоко, просто яма в бетоне. Я туда икону положил. Спаса Нерукотворного. В окладе. А в иконе – список. Вложен между доской и окладом.

– Икона Спаса Нерукотворного, – повторила Анна. – В кабинете директора. Тайник в полу.

– Да. – Он выдохнул с облегчением. – Ты запомнила. Молодец. Я знал, что ты сможешь.

– Но почему я? – вырвалось у Анны. – Почему не своим?

Он усмехнулся. Криво, горько:

– Своим… Свои сейчас кто? Я три года за линией фронта. Не знаю, кто жив, кто мертв, кто предатель. А ты – медсестра. Ты чужая. Ты ни с кем не связана. Тебе можно доверить.

– Но я не смогу… Я здесь, в медсанбате. Я не могу уехать.

– Сможешь, – сказал он твердо. – Когда придет время – сможешь. Ты должна. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто не вернулся. Ради правды.

Он снова закашлялся, и на этот раз кашель был страшным – захлебывающимся, с бульканьем. Анна поняла: начинается агония. Легкие заполнялись кровью, сердце сдавало.

– Лида… – прошептал он, и взгляд его снова стал мутным, блуждающим. – Прости меня… Я не вернусь…

– Ты вернешься, – сказала Анна, хотя знала, что это ложь. – Ты обязательно вернешься.

– Нет… – Он мотал головой, и слезы текли по его щекам – крупные, мужские, страшные слезы. – Я все знаю… Я умираю… Но ты… Ты должна…

Он замолчал. Глаза его смотрели куда-то вдаль, мимо Анны, мимо стен операционной, мимо всего этого мира. Губы шевелились беззвучно.

Анна сжала его руку:

– Я запомню. Я все сделаю. Обещаю тебе.

Он, кажется, услышал. На мгновение взгляд его прояснился, остановился на ее лице. Он улыбнулся – той же детской, счастливой улыбкой, которой улыбался, принимая ее за Лиду.

– Спасибо… – прошептал он. – Ты даже не знаешь… как это важно…

И затих.

Анна сидела, не отпуская его руки. Ждала, когда вернется дыхание, когда дрогнут веки, когда пальцы снова сожмут ее ладонь. Но ничего не происходило.

Он был мертв.

Она не сразу это поняла. Слишком много раз за войну она видела смерть, слишком хорошо знала этот переход – из живого в неживое. Но сейчас, в тишине операционной, при свете керосиновой лампы, смерть пришла так тихо, так незаметно, что потребовалось время, чтобы осознать.

Анна положила его руку на грудь. Закрыла глаза – веки уже начинали холодеть. Перекрестилась.

– Прости, – сказала она. – Мы сделали все, что могли.

Слова были пустыми, формальными. Она произносила их сотни раз, и каждый раз они значили одно и то же: мы проиграли. Смерть выиграла этот бой.

Она посидела еще минуту, глядя на его лицо. Теперь, когда боль ушла, оно было спокойным и красивым. Молодое лицо человека, который не дожил до тридцати. Который три года ходил за линию фронта, рисковал, убивал, выживал – и погиб от случайного осколка уже на своей земле.

В кармане ее халата лежал огрызок химического карандаша. Анна достала его, поискала глазами бумагу. Ничего не было – только старые бинты, только вата, только перевязочный материал.

Она оторвала кусок чистого бинта, разгладила на колене. И записала.

Крупными, неровными буквами, чтобы не забыть, чтобы не перепутать:

Пушкин. Екатерининский дворец. Кабинет директора. 2 этаж. Окна в парк. Тайник в полу (паркет отходит). Икона Спаса Нерукотворного. В окладе – список предателей. Янтарная комната.

Она перечитала, свернула бинт в крошечный квадратик. Спрятала в самый потайной карман телогрейки – тот, что был зашит с внутренней стороны, где хранила материнскую иконку и фотографию брата.

Потом встала, подошла к двери, открыла.

В коридоре было пусто. Только в конце, у палат, маячила фигура санитара. Анна позвала:

– Дядя Вася! Помогите.

Санитар подошел быстро, глянул на стол, на мертвого, крякнул:

– Готов?

– Готов.

– Царство ему небесное. – Дядя Вася перекрестился широко, размашисто, как деревенские. – Красивый парень. Жалко.

– Отнесите в морг, – сказала Анна. – Я потом оформлю.

– Сделаем.

Он взялся за носилки, ловко переложил тело. Анна помогла придержать, поправила простыню, которой прикрыли лицо. Когда носилки двинулись к выходу, она отвернулась.

Не могла смотреть.

Она вышла на крыльцо.

Ночь была холодной, звездной. Мороз щипал щеки, забирался под воротник шинели. Анна достала кисет, свернула цигарку. Руки дрожали, табак сыпался мимо, пришлось делать три попытки, прежде чем получилось закурить.

Глубоко затянулась. Выдохнула дым в черное небо.

В голове крутились его слова. «Сорок семь человек. Сорок семь предателей». Целая армия предателей. Люди, которые жили рядом, улыбались, ходили на работу, а сами помогали врагу вывозить национальное достояние.

Янтарная комната. Анна слышала это название, но смутно. Какая-то диковина из дворцов, о которых писали в газетах. Но для него это было важно. Важнее жизни.

Почему он доверился ей? Почему решил, что именно она, случайная медсестра, должна выполнить его последнюю волю?

Может быть, потому что у нее были глаза, которые смотрели на него не как на «немецкую форму», а как на человека? Может быть, потому что она держала его за руку и не отпускала, когда он умирал?

Она не знала. Но знала другое: теперь это ее тайна. Ее ответственность. И она должна сделать так, чтобы список попал в надежные руки.

Вопрос только – в чьи?

Кравцов? Хороший хирург, хороший человек, но он военный, он обязан доложить начальству.

Тетя Паша? Старая, опытная, прошедшая блокаду. Ей можно верить. Но она тоже подчиняется приказам.

Анна докурила, затушила окурок о перила, спрятала в карман.

И вдруг подумала о Марке.

Марк. Лейтенант из разведки. Ленинградец, историк, человек, который понимает ценность таких вещей. Ему можно довериться. Он не из СМЕРШа, он не обязан никому докладывать. Он просто человек, который…

Который ей нравится.

Анна усмехнулась своим мыслям. До романов ли сейчас? До симпатий ли? Война, смерть, предатели, тайники – и вдруг какое-то глупое, девчоночье «нравится».

Но внутри уже зрело решение. Марк уедет через несколько дней в Ленинград. У него отпуск после ранения. Он сможет проверить. Он сможет найти.

А она даст ему адрес.

Она вернулась в сестринскую. Зина спала, уткнувшись носом в подушку. Тихо похрапывала. Анна разделась, легла на свою койку, укрылась шинелью.

Сон не шел.

Она машинально потянулась к карману, где лежал заветный квадратик бинта. На месте.

Она достала квадратик бинта, развернула, перечитала еще раз. Потом спрятала обратно.

Вечером придет Марк. Возможно, она отдаст ему этот список. Или хотя бы расскажет, где искать.

А пока – работа. Работа, которая не ждет. Раненые, перевязки, уколы, стоны, смерть. Обычный день войны.

Вечером, когда стемнело, Марк пришел.

Они сидели на том же бревне у забора, курили, молчали. Анна чувствовала его тепло плечом, и это тепло согревало лучше любой печки.

– Я уезжаю послезавтра, – сказал Марк. – В Ленинград. На месяц.

– Я знаю.

Они сидели еще долго, глядя на звезды. Где-то ухали пушки, где-то умирали люди, где-то предатели прятали концы в воду. А здесь, в этом маленьком уголке войны, двое людей держались за руки и верили, что правда победит.

Потому что иначе нельзя.

Иначе все, что они делали – операции, перевязки, разведка, риск, – теряло смысл.

И пошла в палаты.

Война продолжалась.

ГЛАВА 5. «ОСОБИСТ» ИЗ НИОТКУДА

Утро. Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат

Утро после бессонной ночи всегда наступало слишком рано.

Анна только прикрыла глаза, когда по коридору загрохотали сапоги и раздался голос тети Паши – громкий, официальный, каким она говорила только с большим начальством:

– Сюда, товарищ капитан. Операционная у нас здесь, морг в подвале, документы в штабе.

Анна села на койке, прислушалась. Сердце забилось быстрее – тот самый внутренний зверек, который не раз спасал ей жизнь, заскребся изнутри. Капитан. Утром. Слишком быстро.

Она натянула сапоги, накинула халат поверх гимнастерки, в которой спала, и вышла в коридор. И сразу увидела его.

Он стоял у входа в операционную – высокий, подтянутый, с идеально выбритым лицом и холодными глазами, которые, казалось, видели всё и ничему не удивлялись. Форма сидела на нем как влитая – ни складочки, ни пылинки. Сапоги начищены до зеркального блеска. Ремень туго затянут, портупея скрипит при каждом движении.

Капитан Григорий Луговой.

Анна сразу отметила про себя: таких, как он, она встречала в фильтрационном лагере, когда выходила из окружения. Они смотрели на людей не как на людей, а как на материал для допросов. Они умели задавать вопросы и умели ждать ответов. Они были опасны.

– Это наша медсестра, Анна Ветрова, – представила ее тетя Паша. – Она дежурила ночью, была при смерти раненого.

Луговой повернулся к Анне. Взгляд его скользнул по лицу, задержался на секунду, словно сканируя, запоминая. Потом он кивнул – вежливо, даже учтиво:

– Здравствуйте, Анна. Капитан Луговой, особый отдел. Мне нужно задать вам несколько вопросов.