Свет, который считали вечным. Рассказы о любви

Переговоры прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Они говорили о шрифтах, логотипах, концепциях, но воздух между ними был густым и тягучим, как мёд. Он не упомянул их прошлое, не задал ни одного лишнего вопроса. Он был профессионалом до кончиков пальцев. Но когда встреча подошла к концу и она уже собиралась уходить, он вдруг сказал:

– У меня для вас не по делу. Один вопрос.

Алёна обернулась, сжимая папку с документами так, что костяшки пальцев побелели.

– Я сейчас часто бываю в командировках, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – И в прошлый раз, в Лондоне, я попал на выставку, посвящённую Константину Бальмонту. Там были его рукописи, личные вещи. И я подумал… я подумал о вас. О том, что вы, наверное, единственный человек, кто понял бы, что я почувствовал в тот момент.

Он не спрашивал, помнит ли она его. Он просто говорил, как о чём-то само собой разумеющемся. Как о том, что за эти два года никуда не делось.

Алёна медленно кивнула.

– Думаю, да, – тихо сказала она. – Думаю, я бы поняла.

Он улыбнулся, и в его глазах снова заплясали те самые солнечные зайчики.

– Тогда, может, обсудим это за ужином? Как коллеги, разумеется.

Это «разумеется» было самой прозрачной ложью в её жизни. И самой желанной.

Их первый ужин после столь долгой разлуки был похож на осторожное откапывание сокровища, зарытого глубоко в землю. Они говорили обо всём и ни о чём. Он рассказал, что после университета ушёл в издательский бизнес, а потом помог основать этот благотворительный фонд. Он много работал, много ездил. Она рассказала о своей карьере, опустив историю с Артёмом. Они избегали самого главного – причины их тогдашнего разрыва.

Он проводил её домой, и на пороге не попытался её поцеловать. Он просто взял её руку и на мгновение прижал к своим губам.

– До завтра, Алёна, – сказал он. – Мы ведь продолжаем работу над проектом?

– До завтра, Максим, – кивнула она, чувствуя, как от его прикосновения по всему её телу разливается тепло.

Так начался новый виток их истории. Они виделись почти каждый день – то по работе, то просто так. И с каждым днём Алёна открывала в нём что-то новое и в то же время до боли знакомое. Он всё так же обожал Бальмонта, но теперь мог часами рассуждать о современной прозе. Он всё так же верил в красоту, но теперь его вера была закалена жизнью и знанием того, как часто красота бывает горькой.

Он был горечью и мёдом, перемешанными в одной чаше. В нём была мудрая грусть человека, который многое видел, и в то же время – детский восторг перед простыми вещами: перед вкусом свежего хлеба, перед запахом дождя, перед её смехом. Он стал её душевным причалом, тихой гаванью, в которой можно было укрыться от всех бурь.

Она же для него оставалась смешной и грешной. Она могла надеть вечернее платье на официальный приём, а наутро валяться с ним на диване в его старой футболке, хохотать до слёз над глупыми шутками и есть мороженое прямо из коробки. Она снова полюбила стихи, но теперь не как красивые слова, а как отголоски его души. И однажды, придя к нему, она застала на кухне огромный, нелепый и прекрасный букет полевых ромашек.

– Откуда? – прошептала она, касаясь лепестков.

– Помнишь, я говорил, что ездил в командировку? – улыбнулся он. – Это в Подмосковье, рядом с тем полем, где мы с тобой однажды гуляли. Я специально свернул с дороги.

Они больше не говорили о прошлом. Оно было болезненной занозой, которую оба боялись потревожить. Но однажды вечером, когда они сидели на его балконе и смотрели на закат, Алёна не выдержала.

– Макс, – сказала она, глядя куда-то в сторону багровеющего неба. – Почему ты тогда… почему ты не попытался меня найти? После того как я пропала.

Он помолчал, переваривая вопрос.

– Я пытался, – тихо ответил он. – Первую неделю звонил по десять раз на день. Потом пришёл к тебе домой. Твоя соседка сказала, что ты переехала. Я понял, что это твой ответ. Я почувствовал, что ты просто передумала. Что я был для тебя просто забавным приключением, летним романом.

– Это не так, – сдавленно сказала Алёна. – Это не я передумала.

Она набралась смелости и рассказала ему. О словах его матери. О своём чувстве, что она – «не наша». О том, как решила, что будет лучше для него, если она исчезнет из его жизни.

Он слушал, не перебивая, и его лицо становилось всё суровее. Когда она закончила, он встал и вышел с балкона. Алёна почувствовала, как у неё сжимается горло. Вот оно, думала она. Сейчас он поймёт, что мать была права. Поймёт, какая она слабая, глупая, неспособная бороться за своё счастье.

Но он вернулся через минуту. В руках он держал свою старую, потрёпанную клетчатую рубашку, ту самую, в которой она так любила спать.

– Надень, – тихо сказал он.

Она, не понимая, послушалась. Рубашка пахла им – чистым бельём, его кожей, домом.

– Ты видишь это? – он взял её за рукав. – Это моё. Самое моё. И ты в ней. Ты – самое моё, что есть в этой жизни. Никогда, слышишь, никогда не позволяй никому говорить тебе, что ты «не наша». Ты – моя. Только моя. И точка.

В его голосе не было ни капли сомнения. Только твёрдая, как гранит, уверенность. И в тот миг все её страхи, все сомнения, вся горечь прошлых лет растаяли, словно их и не было. Она подошла к Максиму, обняла и прижалась лицом к его груди, слушая спокойный, размеренный стук его сердца. Сердца, которое билось для неё.

На следующее утро она проснулась от того, что солнечный луч щекотал ей лицо. Она лежала в его большой кровати, укутанная в одеяло, и он уже не спал, а смотрел на неё с таким нежным, беззащитным обожанием, что у неё перехватило дыхание. Он все делает так безмятежно, думала Алёна, глядя на его расслабленное лицо. А она… она была одета в его клетчатую рубашку, и внутри было нее росло и ширилось чувство счастливого обладания.

Он прищурил глаза, поймал её взгляд и улыбнулся.

– Привет, – прошептал он.

– Привет, – улыбнулась она в ответ.

Он протянул руку и провёл пальцами по её щеке.

– Знаешь, о чём я подумал только что? – спросил он. – Что если ты улыбаешься, то где-то там, в вышине, улыбается Бог. Потому что твоя улыбка – это самое чистое и настоящее, что есть в этом мире.

Алёна не ответила. Она просто прижалась к нему, чувствуя, как её сердце наполняется таким безмерным счастьем, что его, казалось, хватило бы на сто жизней. Ей было поздно каяться в тех двух потерянных годах, да она и не хотела. Потому что каждый миг, каждая слеза, каждая ошибка привели её к этому утру. К этому человеку. К этому чувству.

Он был её выдохом после долгой задержки дыхания. И её вдохом, наполнявшим лёгкие новой, чистой, ослепительной жизнью.

…Они не стали ждать лета для свадьбы. Они расписались в один из тех дней, когда город снова утопал в солнце, а на столе в их общей, наконец-то по-настоящему общей квартире стоял скромный букет ромашек.

Валентина Ивановна пришла на торжество. Она была сдержанна, но Алёна, подойдя к ней, сама обняла её.

– Спасибо, – тихо сказала Алёна.

– За что? – удивилась свекровь.

– За то, что тогда, два года назад, вы были не правы, – улыбнулась Алёна. – Я – его. И он – мой. И это единственное, что имеет значение.

Валентина Ивановна на секунду смутилась, а потом кивнула, и в её глазах Алёна впервые увидела не оценку, а просто уважение.

Вечером, когда гости разошлись, Алёна стояла на балконе их нового дома. Максим обнял её сзади, и его подбородок касался её макушки.

– О чём думаешь? – спросил он.

– О том, что мама, в общем-то, была права, – задумчиво сказала Алёна. – Я и правда была «не наша». Я была твоя. Просто тогда я сама этого не поняла.

Он рассмеялся, и его смех смешался с шелестом листьев в ночном воздухе.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь ты моя. Официально.

Она обернулась и посмотрела на него – на своего мужчину, в котором горечь прошлого смешалась со сладостью настоящего, на своего поэта, своего критика, свою опору и свою самую большую слабость.

– Да, – прошептала она, касаясь его губ своими. – Официально.

И в этот миг ей улыбнулось если не божество, то сама Вселенная, потому что большего счастья она, Алёна, просто не могла вместить.

Детство, Станислав Лем и инструкция по завариванию

ЗВЕЗДОПЛАВАТЕЛЬНЫЙ ДНЕВНИК СЕВЫ ГРОМОВА

Запись от 17-го Квантоса, года неразберихи по местному времяисчислению.

Дорогой дневник! Или, как я окрестил свой бортовой журнал после инцидента с разумной плесенью на Альдебаране, – мой немой, но предельно честный собеседник! Если ты это читаешь, значит, либо я погиб при загадочных обстоятельствах, либо профессор Юбанько снова повадился рыться в моих вещах под предлогом «научной необходимости». В любом случае, знай: всё, что здесь описано – чистейшая правда, отягощенная лишь неизбежными для космического путешественника последствиями временных парадоксов и пары-тройки кружек доброго вискианского эля.

Так вот. Решил я, понимаешь ли, отдохнуть от межзвездных баталий, хроно-клаустрофобии и профессоров, которые норовят разобрать твой корабль на сувениры. Взял я, значит, творческий отпуск. Или, как выразилась моя бухгалтерша, «период вынужденного бездействия в связи с отсутствием финансирования и страховки, аннулированной после семи предъявленных исков от жителей Туманности Андромеды».

Короче, снял я на время домик на тихой, богом забытой планетке Змееносец-Б, известной лишь своими шестилапыми кошками, которые мурлыкают в унисон, и невероятно крепким кофе, способным протравить дыру в обшивке моего «Космокрана». Цель была проста: уединение, тишина и написание мемуаров «Сева Громов: логика абсурда». Но, как часто со мной бывает, логика абсурда взяла верх над моими планами.

В соседнем домике, таком же покосившемся от времени и местных ветров, обитало удивительное существо. Женского пола. Землянка. По имени Агата. И вот тут-то, мой дорогой немой друг, и начинается история, которая заставила меня пересмотреть все свои взгляды на теорию вероятностей, психологию отношений и тактику выживания в условиях полной бытовой несовместимости.

Мы были разными. Как протон и антипротон. Как квазар и садовая лужайка. Как Юбанько и элементарные приличия.

Эпизод первый: Температурный режим и протоколы общения.

Я, как человек, прошедший сквозь ледяные пустоши Сириуса и раскаленные пески Меркурия, предпочитаю в жилище умеренность. 20 градусов по Цельсию. Ни больше, ни меньше. Агата же, как выяснилось, была потомственной саламандрой в человеческом обличье. Она требовала в своем домике температуру, пригодную для плавки свинца. Заходя к ней на чай, я чувствовал себя образцом, помещенным в автоклав для стерилизации. Я молча изнывал, снимая свитер за свитером, в то время как она мило улыбалась, завернутая в легкий плед, и говорила: «Сева, что-то ты сегодня какой-то бледный. Замерз, наверное?»

Что до общения… Я человек дела. Мои реплики кратки, как отчет о посадке на астероид. «Да». «Нет». «Кофе кончился». «Профессор, уберите свою шестерню от моего бутерброда». Агата же обладала даром устной летописи. Она могла два часа описывать перипетии выбора новой занавески для кухни, с подробным разбором характера продавца, его предположительных семейных проблем и философским осмыслением оттенка «ванильное облако». Я сидел, кивал, издавал нечленораздельные звуки одобрения и в это время мысленно рассчитывал траекторию полета до ближайшего спутника.

И в какой-то момент, обливаясь потом в ее сауне-гостиной и слушая тринадцатую главу саги о занавеске, я подумал: «Так, стоп. Может, мы просто не подходим друг другу? Может, гравитационные постоянные наших личностей вычислены в разных вселенных?»

Эпизод второй: Стратегическое планирование и тактика импульсивных решений.

Я привык все планировать. Полётный лист – на год вперед. Запас топлива – с учетом трех незапланированных прыжков. Даже меню на неделю я составлял с точностью до грамма, дабы избежать пищевых сюрпризов в невесомости. Агата же жила по законам квантовой механики: ее планы существовали в виде облака вероятностей, которое коллапсировало при первой же попытке наблюдения.

Помню, я как-то предложил: «Агата, давай через месяц слетаем на водопады Кристальных Слез? Билеты нужно бронировать заранее». Она посмотрела на меня с легкой грустью, как на несчастного, застрявшего в тисках линейного времени. «Громов, жизнь – это импровизация! Кто знает, каким будет наше настроение через месяц?»

А через неделю, в семь утра, в мою дверь постучали. На пороге стояла она, с двумя рюкзаками, полными непонятного снаряжения, и сияющими глазами. «Сева! Вставай! Летим в Баку!»

Я, сонный, в растянутой майке и с залипающими глазами, пробормотал: «В Баку? Это в какой системе? Нам нужен допуск от Галактического Совета, визы, акклиматизация…»

«Какой Совет?» – рассмеялась она. – «Это на Земле! Я уже купила билеты, вылет через три часа!»

В тот момент мой мозг, воспитанный на строгих протоколах, чуть не совершил аварийную перезагрузку. План? Расчет? Логистика? Все это было отброшено, как пустой балласт. И знаешь что, дневник? Это был один из лучших дней в моей жизни. Мы ели какую-то невероятную шекинскую халву, гуляли по старому городу, и я, забыв про все хронометражи и графики, впервые за долгие годы просто чувствовал себя живым. Она вдохновляла на безумства, а я, по ее же словам, «заземлял» ее, не давая улететь в совсем уж фантастические бездны, типа поездки в Антарктиду на завтрак.

Эпизод третий: Ценностные ориентиры и проблема острого соуса.

Разность – это не враг, а ресурс. Я понял это, когда мы столкнулись с настоящей проблемой. Не с разницей в температуре или планах, а с вопросом фундаментальным. На Змееносце-Б существовала, понимаешь, мелкая, но наглая банда мошенников, которая обманывала доверчивых туристов, продавая им «шестилапых кошек» – обычных земных кошек с искусственно пришитыми двумя лишними лапами.

Я, как законопослушный гражданин Галактики, собирался составить многостраничный отчет и направить его в Межзвездную Ассоциацию Защиты Прав Потребителей. Процедура долгая, бюрократическая, но верная.

Агата, узнав об этом, не сказала ни слова. Она просто взяла свою огромную сумочку (которая, как я подозреваю, была оснащена технологиями, опережающими мой «Космократ»), и отправилась «на разведку». Через два часа она вернулась с довольной улыбкой. А на следующий день местные новости трубили о том, что главарь мошенников, некий Арктур Нептунович, был обнаружен привязанным к собственному фальшивому дереву с кошками, облепленный местным аналогом космической крапивы и с табличкой на груди: «Любитель лишних конечностей».

Мы не совпадали в методах. Я – уважение к букве закона. Она – к его духу, пусть и выраженному несколько экстравагантно. И в этом был ключ! Не проблема, что я люблю острое, а она – сладкое. Проблема была бы, если бы я хотел справедливости, а она – чтобы я помалкивал и ни во что не лез.

Слишком похожие, как я заметил по другой паре на этой планетке, вечно спорили о том, чей именно способ расчета гиперпрыжка идеален. Оба были правы. Оба упрямы. И оба не могли сдвинуться с мертвой точки. А мы с Агатой… Мы договаривались. Я составлял примерный план, она вносила в него элемент здорового хаоса. Я следил, чтобы хаос не вышел за рамки разумного, а она не давала моим планам превратиться в каменные скрижали.

Мы были самыми крепкими парадоксами – двумя разными людьми, которые не пытались переделать друг друга, а строили общее пространство, где находилось место и строгому графику, и спонтанному полету в Баку.

И все было прекрасно, пока не случился самый злополучный вечер. Мы сидели на веранде, пили кофе, протравливающий титан, и смотрели на три луны Змееносца. Воцарилась комфортная тишина, которую я так ценил, и которая, как мне казалось, наконец перестала ее беспокоить.

И вот она, положив свою руку на мою, сказала самым решительным тоном, который обычно предвещал либо поездку в Баку, либо казнь мошенников:

«Сева, дорогой. Нам нужно поговорить».

У меня зашевелились волосы на затылке. Эта фраза, в любой галактике, на любом языке, означает начало конца.

«Говори, Агата», – с мрачным предчувствием выдавил я.

«Ты замечательный, Громов. Самый надежный, самый честный и… самый предсказуемый человек из всех, кого я встречала».

«Спасибо… кажется», – пробормотал я.

«Но есть одна вещь, которую я не могу больше терпеть. Одно фундаментальное различие, которое, я боюсь, непреодолимо».

Мое сердце упало куда-то в район сапог. Вот он, момент истины. Температура? Планы? Методы борьбы с преступностью? Я был готов на все. Готов повысить температуру в доме до точки плавления свинца. Готов лететь с ней хоть на край света без единого плана. Готов даже пришить себе пару лишних лап, если это потребуется!

Она посмотрела на меня с бездной сожаления в глазах и выдохнула:

«Громов… Ты… ты неправильно завариваешь чай».

Я остолбенел.

«Ч-что?»

«Чай! – воскликнула она, и в ее голосе зазвенели слезы. – Сначала ты заливаешь чайник! Потом насыпаешь заварку в чашку! Потом ждешь, пока вода закипит, и только потом заливаешь ее! Это… это варварство! Все знают, что нужно насыпать заварку в ЧАЙНИК, залить его СРАЗУ после закипания и дать НАСТОЯТЬСЯ! У нас абсолютно несовместимые взгляды на мироздание, Громов! Мы… мы просто слишком разные!»

Она встала и выбежала из домика, оставив меня наедине с тремя лунами, кружкой неправильно заваренного чая и тотальной, вселенской, Сево-Громовской неразберихой.

Так что делай выводы, мой немой друг. Самые крепкие пары – это не те, кто всё делают одинаково, а те, кто уважает различия. Пока эти различия не касаются священного ритуала заваривания чая. В этом вопросе, как выяснилось, компромиссов не бывает.

Конец записи.

P.S. Профессор Юбанько, если вы это читаете, немедленно положите мой дневник на место! И не смейте проводить над ним эксперименты по улучшению методики заваривания!

Антидепрессанты

Аптека на углу светилась в предвечерних сумерках фальшивым, слишком ярким светом. Этот свет не освещал, а выхватывал из темноты куски реальности: потрескавшуюся плитку, ржавый водосточный желоб, бледные, лишенные выражения лица. Она была как космический корабль, пришвартованный на окраине умирающей планеты, – последний пункт снабжения перед погружением в пустоту.

За стойкой, заставленной пирамидками из витаминов и коробок с нарисованными улыбающимися людьми, стояла Марина. Она была не провизором, скорее, кассиром в чистилище. Она продавала не лекарства, а временные коридоры. Узкие, на несколько часов, позволяющие пройти сквозь стену отчаяния, не разбивая о нее лоб. Каждый день она отсчитывала эти коридоры – маленькие, цветные капсулы, упакованные в блистеры, похожие на колоды разовых билетов в никуда.

Их покупали все. Молодые девушки с глазами, пустыми, как заброшенные квартиры, заложившие за безысходность последние пятьсот рублей. Солидные мужчины в дорогих пальто, чьи ролевые костюмы успешности вдруг расползались по швам, обнажая дрожащего ребенка. Они клали на прилавок рецепты, выписанные усталыми врачами, – эти рецепты были похожи на индульгенции, купленные у равнодушного бога.

Люди страдали. Не от плохой работы или несчастной любви. Это были лишь симптомы, языки пламени, вырывавшиеся из-под земли. Огонь же горел в самом фундаменте.

Они не знали, зачем живут.

В этом была вся суть. Не в химическом дисбалансе, который можно было поправить таблеткой. Не в травмах детства, которые можно годами перебирать в кабинете психолога. А в абсолютной, оглушительной тишине в ответ на главный вопрос. Они не знали смысла своей жизни. Не понимали, кто они – без своих должностей, семейных статусов, потребленных сериалов и купленных вещей. Они не понимали, где это «здесь», в этом гигантском, равнодушном городе, на этой крошечной планете, затерянной в безразличной вселенной. И что им, маленьким, временным существам, на этой планете делать.

Психология предлагала им навести порядок в комнате, пока за окном бушевал ураган бессмысленности. Религия и эзотерика продавали красивые, но хлипкие зонтики от этого урагана. А антидепрессанты… Антидепрессанты были берушами. Они не останавливали ветер. Они просто приглушали его вой, позволяя дожить до следующего дня, следующего месяца, следующего года. В тишине.

Марина смотрела на очередь – живую, дышащую иллюстрацию к своим мыслям. Людям в очереди не нужно было изобретать смысл с нуля каждый день, как это приходилось делать зумеру из Москвы, чей мир состоял из цифровых симулякров и бесконечного выбора, ведущего в паралич.

«Чего все ждут, не пойму?» – мысленно повторила Марина чью-то чужую, горькую фразу.

Когда люди брали у нее из рук заветную коробочку, в их взгляде на секунду вспыхивала не надежда, а именно ожидание. Ожидание, что вот сейчас, после этой таблетки, мир переменится. Случится Второе пришествие смысла. Их спасут. Или они перейдут в новый мир, где все будет иначе.

Этого не будет.

Мир останется прежним. Серым, шумным, требовательным и безответным. Аптека на углу будет светиться завтра, и послезавтра. Очередь не иссякнет.

Последней в этот вечер была девушка, лет двадцати. Она не говорила, просто протянула рецепт. Ее руки дрожали. Марина выдала ей коробку. Девушка взяла ее, словно святыню, и вышла в наступающую ночь.

Марина выключила свет в аптеке. Яркий, фальшивый свет погас, и тьма снаружи наконец стала целостной, законченной. Она вышла и заперла дверь.

Всё существует только для поиска ответов на главные вопросы.

Никаких других задач у этого гигантского, нелепого, прекрасного и ужасного человеческого муравейника нет. Все войны, любови, открытия, покупки, падения и взлеты – всё это лишь побочные продукты Великого Поиска. Одни ищут смысл в деньгах, другие – в детях, третьи – в творчестве, четвертые – в служении. А кто-то, пока не нашел, покупает в аптеке на углу временный коридор тишины, чтобы просто иметь силы продолжать искать.

И стоя в темноте, глядя на огни города, который был гигантской, судорожно работающей фабрикой по производству и потреблению смыслов, Марина подумала, что, возможно, сам этот поиск – этот бесконечный, мучительный, прекрасный вопрос «зачем?» – и есть единственный настоящий ответ.

Люблю тебя любую

Вечер был теплым и безмятежным, как спящий, только что родившийся младенец. Я любила такие вечера, эти минуты затишья, когда Александр, мой муж, откладывал в сторону планшет с графиками и курсами валют, а я – книгу, которую уже который месяц не могла дочитать, и мы просто существовали вместе в теплом свете торшера.

«Давай сделаем что-то… глупое», – сказала я, подходя к нему сзади и обвивая руками шею. Он сидел в своем кресле, и даже затылок его выглядел сосредоточенным. «Например?»

«Например, напишем на листочках… десять качеств идеального супруга. Потом обменяемся и посмотрим».

Александр медленно повернулся, его карие глаза, обычно такие ясные и прямые, сейчас казались затемненными, уставшими. «Зачем? Это какая-то подростковая игра, Лиза».

«Чтобы посмотреть, совпадут ли наши ожидания. Чтобы стало… весело». Мой голос прозвучал фальшиво даже для моих собственных ушей. Я сама не знала, зачем предлагала это. Может, от скуки. Может, от желания услышать, как он напишет что-то вроде «всегда красивая» или «заботливая», и получить свою порцию подтверждения, что все в порядке. Что мы – идеальная пара, какой нас видят друзья и соседи.

Он вздохнул, но улыбнулся. Снисходительной, усталой улыбкой. «Хорошо. Только давай быстро. Мне надо еще отчет дописать».

Я принесла по листу бумаги из блокнота у телефона в его кабинете. Мы сели по разные стороны стола, как дуэлянты перед выстрелом. Я вынула свою любимую перьевую ручку, подарок Александра на третью годовщину свадьбы. Она была тяжелой, прохладной, и ее перо скользило по бумаге с шелковистым шепотом.

Я начала писать. Слова полились сами, будто я открыла шлюз, за которым годами копились невысказанные претензии, надежды, мелкие обиды. Я писала быстро, почти не задумываясь, выводя аккуратные строчки с нажимом настоящего перфекциониста.

1. Внимание. Настоящее, глубинное, а не кивок через газету.

2. Романтика. Не только в день святого Валентина.

3. Честность. Абсолютная. Даже в мелочах.