Чудесные рецепты крестьянки-самозванки

Василиса Мельницкая

Чудесные рецепты крестьянки-самозванки

Глава 1

Матушка умерла неожиданно. Я не видела ее около трех лет, а горничная Маняша, регулярно навещающая нас с Митей, на вопрос о здоровье графини неизменно заверяла меня, что оно в полном порядке, и дела идут хорошо.

Мне лгали. Подозреваю, то был приказ матушки. Она считала, что у меня хватает забот и без треволнений о ее здоровье.

Известие о смерти матушки принесла все та же Маняша. Иной связи со Свиридовыми у меня не было.

С тех пор, как отец отрекся от дочери, опозорившей семью, только матушка поддерживала со мной отношения, и то через Маняшу. С ней она передавала короткие письма, подарки для Мити, немного денег для меня и пожертвования скиту, где мы с сыном нашли приют.

Благодаря этим пожертвованиям меня терпели, не привлекая к обязанностям жрицы. Жили мы в маленьком, в одну комнату, но отдельном домике. Я помогала на кухне, и ели мы с общего стола, а зимой нам выделяли дрова для печки.

Маняша приезжала в скит богини Лели каждый месяц. Ее поездки ни у кого не вызывали подозрения, она неизменно совершала их в течение тех пятнадцати лет, что служила у матушки. Маняша и предложила поселить меня с сыном в скиту. Он располагался достаточно далеко от поместья отца, и риск, что здесь появится кто-то из знакомых семьи Свиридовых, был невелик.

Неладное я заподозрила, когда Маняша не появилась в обычное время. Никаких писем на мое имя не приходило, и я предположила, что она могла заболеть, и приедет позже. Однако, когда я увидела ее в черном платье на крыльце нашего с Митей дома, то как-то сразу поняла, что стало причиной траура.

– Мама? – спросила я, едва шевеля онемевшими губами.

– Ирина Олеговна скончалась, – подтвердила мою догадку Маняша. – Ульяна Алексеевна, примите мои искренние соболезнования.

– Почему? Что случилось? – выдохнула я, с трудом веря в произошедшее.

– Она… болела, – с запинкой призналась Маняша. – Сердце.

– Я успею… попрощаться?

Она отрицательно качнула головой.

– Обряд проведен. Урна с прахом вашей матушки захоронена в семейном кургане.

Мне не позволили попрощаться с мамой. Я поняла, что по-настоящему осиротела.

Маняша осталась, чтобы помочь мне провести обряд поминовения. А потом сказала, что будет приезжать в скит, как обычно, но денег и пожертвований больше не будет. Она и сама хотела сюда перебраться, но отец попросил ее остаться в доме, чтобы помогать с подрастающей внучкой.

Мне и поплакать толком не удалось. Митя чувствовал мое настроение, крутился рядом, а если видел слезы на моем лице, то сам начинал плакать.

Вскоре меня пригласили к матушке Ираиде, настоятельнице скита.

– Сочувствую твоему горю, Ульяна, – сказала она. – Как ты собираешься жить дальше?

– Остаться здесь вы не позволите? – спросила я.

– Отчего же, оставайся. Станешь жрицей, а Митя – нашим воспитанником. Его переведут в мужской скит, когда ему исполнится пять. Или плати за жилье. Работа на кухне не покрывает ваше с сыном содержание.

Большую часть тех денег, что присылала мне мама, я откладывала. Нельзя всю жизнь прятать Митю в скиту. Ему нужно учиться, и не на жреца, а в нормальной школе, в городе. Но если отдам деньги настоятельнице, то останусь ни с чем. Лучше уехать сейчас, найти нормальную работу. Я умею неплохо готовить, управляться с малышами, могу обучать девочек музыке или хорошим манерам. И ехать надо в Москву, там у отца нет знакомых, а город большой, авось, найдется работа и для женщины с ребенком.

Однако уехать, не посетив семейный курган, я не смогла. Поместье графа Свиридова располагалось неподалеку от Нижнего Новгорода. Туда я и отправилась вместе с Митей и небольшим чемоданом, уместившем все наши вещи.

В городе я остановилась в недорогой гостинице, расположенной далеко от центра. И сразу же надела шляпку с густой вуалью, хотя можно было не опасаться, что меня узнают. Полная женщина в простом черном платье из дешевой ткани не имела ничего общего с юной элегантной барышней, одной из первых красавиц города.

Ехать в дом отца было нельзя, и я придумала такой план: добраться до ближайшей к поместью деревни, а оттуда, через лес, пешком дойти до кургана. Я хорошо знала окрестности, и Митя легко справится с дорогой. Он был сильным и крепким для своих трех с половиной лет, благодаря жизни в скиту.

Митя спрашивал меня, куда мы едем, а я не могла ничего объяснить, глаза тут же наполнялись слезами. Я просто пообещала ему конфет, если он будет хорошим мальчиком.

До деревни ехали часа два, а дорога через лес заняла всего полчаса. Вознице я велела ждать, намереваясь этим же днем вернуться в город.

Девочкой я облазила все поместье, и теперь семейный курган нашла без труда. Достала из корзинки скромные дары, расставила их там, где положено, положила венок из цветов на табличку с именем мамы. И опустилась на колени, мысленно обращаясь к ранее ушедшим родственникам и высшим силам, чтобы они позаботились о маме. Митя тихонько стоял рядом.

– Так и знал, что ты явишься! Дрянь!

Громкий мужской голос заставил меня вздрогнуть. Митя испуганно бросился в мои объятия. Я обернулась, прижимая к себе сына. Позади стояли два моих брата: старший Андрей и младший Юрий.

– Пошла вон отсюда! – грозно сказал Андрей. – Вон! И как только совести хватило… Да о чем это я! У тебя ее вовсе нет!

– Я попрощаюсь с мамой и уйду, – тихо ответила я.

– Да она умерла из-за тебя! Из-за тебя, дрянь!

Он шагнул ко мне. Митя взвизгнул от страха. И, возможно, поэтому Андрей не ударил. Только схватил меня за плечи, рывком поставил на ноги и прорычал в лицо:

– Хватит того, что мамы нет! Хочешь всех нас погубить?

– Разве я могу? – едва слышно прошептала я. Слезы градом текли по лицу. – Для всех я умерла еще четыре года назад.

– Именно! Скончалась от чахотки в Пскове! И что будет, если тебя здесь кто-нибудь увидит?!

– Не увидит. И не услышит, если ты не будешь так кричать. Позволь мне попрощаться с мамой.

– Нет! – отрезал Андрей. – Убирайся. Немедленно!

– Андрей, ты пугаешь мальчика. – К нам подошел Юрий. – Он-то в чем виноват? Не кричи, я провожу Ульяну.

Неприятно осознавать, что меня ждали для того, чтобы прогнать. Время не смягчило моих братьев. И ведь догадались, что я приеду. И знали, какой путь выберу. И караулили. Не лично, разумеется. Наверняка, кто-то из деревни добежал до поместья и доложил, что приехала женщина с ребенком и отправилась в сторону поместья, оставив коляску.

Митя отказался идти на руки к Юрию. Тот предлагал понести его, но малыш упрямо замотал головой и спрятался за меня.

– Уля, не обижайся, – попросил Юрий, когда мы шли через лес. – Мама сдала, когда отец выгнал тебя из дома, но сердце у нее и раньше болело. При иных обстоятельствах… Я не считаю твой поступок преступлением. Вина лежит на мужчине.

– Только папе не говори, – нервно хмыкнула я. – Он и тебя выгонит.

– Он не прав. Но он должен выдать замуж Лизу и Аню, и если репутация семьи будет испорчена…

– Не стоит, – перебила я брата. – Я все это слышала. Я сделала свой выбор. Отец – свой.

Узнав, что я беременна, отец отослал меня из дома. Он хотел, чтобы я родила и оставила малыша в скитах, а я наотрез отказалась расставаться с сыном. Тогда меня и выгнали из семьи. Похоронили. Только мама тайком поддерживала меня все эти годы.

– Юра… – Я не хотела просить, но, заметив, что младший брат не пылает гневом, как старший, рискнула. – Я знаю, что ни на что не имею права. Но мне бы какую-нибудь безделицу… на память о маме. Гребешок, лоскуток ее платья… Что угодно… Ты не мог бы… помочь? Мы уезжаем завтра, вечерним поездом.

– Не уверен, что получится, – ответил Юрий.

Однако узнал адрес гостиницы, где мы остановились.

– Это кто? – спросил Митя, когда коляска покатила в сторону города.

– Никто, – вздохнула я. – Забудь, хорошо? Сюда мы больше не вернемся.

Юрий так и не приехал в гостиницу, но успел перехватить нас на вокзале.

– Вот. – Он протянул мне что-то, завернутое в цветную бумагу. – Аня передала. Они с Лизой разбирали мамины вещи и нашли бабушкину тетрадь. Кажется, с рецептами. Сверху был прикреплен листок, а на нем маминой рукой написано, что тетрадь для тебя. И еще…

Он густо покраснел и сунул в мою сумочку деньги.

– Это от меня, – выпалил он. – И…

Кажется, он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и убежал.

– Поезд отправляется! – разнеслось по перрону.

Я подхватила Митю и чемодан и бросилась к вагону.

Глава 2

Ехали мы в вагоне третьего класса. Я могла бы купить билеты и во второй, но все еще боялась встретить кого-нибудь из старых знакомых. До Москвы всего ночь пути, я могу и посидеть. А Митя поспит у меня на коленях.

Народ в вагон набился разношерстный. Такой билет мог позволить себе и рабочий люд, из тех, кто побогаче. Или, наоборот, бедные дворяне. Так же путешествовали те, кто относил себя к интеллигенции. И слуги, если проезд им оплачивал хозяин.

Напротив нас с Митей расположилась молодая женщина в простом дорожном костюме. Рядом, на лавку, она поставила саквояж. Весь ее внешний вид, включая строгую прическу, говорил о том, что барышня она серьезная. Отсутствие сопровождающего подсказывало, что происхождения она не знатного. И я предположила, что передо мной дочь учителя или инженера. Но, как оказалось, ошиблась.

– Ульяна, – представилась девушка.

– Эм… Ульяна, – произнесла я свое имя.

И, сообразив, что мы тезки, улыбнулась.

Митю я усадила подальше от окна, из щелей дуло, накормила булкой и молоком, купленными в лавке у гостиницы. После нехитрого ужина он задремал, привалившись к моему боку. Шум в вагоне ему ничуть не мешал. Я же понимала, что мне поспать не удастся, и не из-за того, что лавки в вагоне третьего класса жесткие. Страшно за скромные сбережения. Деньги у спящего запросто могли украсть.

Похоже, Ульяна была того же мнения. Света в вагоне не хватало для чтения или занятия рукоделием, поэтому мы беседовали вполголоса, не позволяя друг другу уснуть. Тогда я и узнала, что Ульяна – сирота, воспитанная в скитах. Жрицей она не стала, потому что из скитов ее забрали в семью купца, наперсницей для хозяйской дочери.

Семья купца жила в Ярославле. Ульяна выучилась вести хозяйство, и когда хозяйская дочка вышла замуж, устроилась экономкой в дом какого-то местного дворянина. Он недавно скончался, по причине старости, а семья его от места Ульяне отказала, но дала очень хорошие рекомендации. В Москву Ульяна ехала за хорошей жизнью. А из Нижнего Новгорода – потому что туда переехала с мужем дочка ее бывших хозяев. Ульяну приглашали на крестины ее первенца.

– Наденька звала остаться, – сказала Ульяна, – да я отказалась. Вечно в приживалках быть не хочу. Она добрая, помогала бы. А случись что… и по миру идти? Нет уж, я сама буду зарабатывать. Если получится, и замуж выйду за хорошего человека.

Я же о себе рассказывала мало. И не все. Но о том, что Митю одна воспитываю, да в Москву на заработки еду, говорила. Ульяна посетовала, что без рекомендаций мне будет сложно, в хорошее место не возьмут. Рассказала, что в Москве есть агентства по найму обслуживающего персонала, а самым лучшим среди них считается «Крошечка Хаврошечка», но «абы кого с улицы» туда не возьмут.

– И потом… у тебя ребенок, – вздохнула Ульяна. – С кем ты его оставлять будешь? Тебе бы в дом какой, с проживанием, и чтобы хозяева детей любили.

Время близилось к четырем утра, а в вагоне до сих пор было шумно. Мужская компания пьянствовала с тех пор, как поезд отошел от перрона. И теперь они то громко ржали над анекдотами, то затягивали песню. Кроме Мити, в вагоне ехали и другие дети. Кто-то то и дело плакал, разбуженный пьяными воплями. Митя тоже просыпался, но видел, что я рядом, и вновь закрывал глаза.

– Нет, это невыносимо! – сказала Ульяна, когда нестройный хор пьяных голосов затянул «Дубинушку». – Надо найти кондуктора. Почему он бездействует?! Пусть доложит главному. Я схожу. Присмотришь за вещами?

Свой саквояж она переставила на мою лавку и отправилась искать кондуктора. И тут, как назло, проснулся Митя и запросился в туалет. И терпеть отказывался наотрез.

Понадеявшись, что Ульяна не сочтет исчезновение саквояжа за воровство, я взяла его с собой и повела Митю к тамбуру.

Он благополучно сходил в туалет, и я поправляла ему штанишки, когда раздался резкий скрежет, и вагон содрогнулся от сильного удара. Митю я обняла инстинктивно. Узкий тамбур не позволил мне упасть на спину, но я врезалась в стену и больно ударилась.

Мгновение – и тишина взорвалась криками, плачем, звоном разбитого стекла, треском деревянных досок. Я судорожно ощупывала Митю, но он не пострадал, лишь сильно испугался, оттого и плакал навзрыд.

Вернуться в вагон мы не смогли, дверь заклинило. Ее вскоре выбили: люди стремились выйти наружу, опасаясь, что конструкции пострадавшего вагона обрушатся. Нам с Митей помогли спуститься. И только тогда я поняла, что произошло.

Два поезда столкнулись на приличной скорости, лоб в лоб. Первые вагоны смяло в лепешку. Даже в нашем, находящимся почти в хвосте, были погибшие. И очень много раненых.

В руках я держала Митю, саквояж Ульяны и собственную сумку. Чемодан остался в покореженном вагоне. Столкновение произошло в поле. Кто-то сказал, что до Владимира недалеко, и оттуда скоро прибудет помощь. Пока же из вагонов выносили раненых и погибших.

Происходящее напоминало жуткий кошмар, только проснуться не удавалось. Я искала Ульяну, но с малышом на руках затруднительно бегать вдоль дорожного полотна. К тому же, я постоянно прижимала головку Мити к плечу, чтобы он не видел крови. Мне и самой становилось дурно, стоило бросить взгляд туда, где лежали погибшие.

Но смотреть пришлось. Я надеялась, что Ульяна сама нас отыщет, ведь у меня ее вещи, но она будто сгинула. И сначала я спросила, нет ли ее среди раненых, а после заставила себя посмотреть на тела, вынесенные из нашего вагона.

Ульяну я узнала по костюму. Голова ее была разбита, лицо залила кровь.

Меня затошнило, но быть слабой – непозволительная роскошь. На моих руках все еще вздрагивал от плача сын, и я поспешила туда, где собирали женщин с детьми и стариков.

К счастью, стояло лето, и ночь, все еще теплая, отступала быстро, сменяясь серыми утренними сумерками. Первыми нам на помощь явились военные. Как мы с Митей добрались до города, я не запомнила. Кто-то помог дойти до дороги, а там нас посадили на подводу. Кажется, нас даже осматривал врач.

Очнулась я на постоялом дворе какого-то скита. Там, наконец, удалось отдохнуть, поесть и привести себя в порядок. Тогда же я поняла, что саквояж Ульяны все еще со мной.

Но я ведь его не украла? Ей он уже без надобности.

Я заглянула внутрь. Из вещей там нашлись смена белья, чулки, умывальные принадлежности, духи и прочие бытовые мелочи, вроде ниток с иголками, шпилек и заколок. А еще там лежали документы: метрика, паспортная книжка и рекомендательные письма на имя Ульяны Алексеевны Лопаткиной. Оказалось, мы тезки и по отцу. И возраст у нас одинаковый.

Паспортной книжки у меня не было вовсе. Ее оформляли только с разрешения отца, а он меня «похоронил». Пока хватало и метрики, но письма…

Рекомендательные письма от влиятельных особ, с их личными печатями, на плотной бумаге с вензелями, соблазняли совершить преступление.

Документов при Ульяне нет, ее не опознают. Возможно, позже ее бывшие хозяева поймут, что она пропала. Но я успею добраться до Москвы, получить хорошее место, зарекомендовать себя. Я должна рискнуть, ради сына. Метрики и рекомендательных писем хватит, чтобы устроиться на работу.

У Мити, и вовсе, никто метрику не спросит, пока ему не придется идти в школу. Я обязательно что-нибудь придумаю. Потом. А пока надо запомнить, что отныне мое имя Ульяна Алексеевна Лопаткина.

Глава 3

– Афанасий! Афанасий! Где тебя бесы носят?! Афанасий!

Зычный мужской голос раскатом грома прокатился по дому. И, казалось, оконные стекла звякнули.

– Я здесь, ваше превосходительство.

Хрустальная ваза разбилась вдребезги, ударившись о притолоку, аккурат над головой Афанасия. Он успел отпрянуть за дверь, прячась от осколков.

– Я просил обращаться ко мне по имени и отчеству, – зло процедил Владияр.

– Прошу прощения, Владияр Николаевич, – невозмутимо ответствовал Афанасий, возвращаясь в столовую. – Привычка.

В байку о его забывчивости Владияр не верил. Едва получив звание генерал-майора, он лично выбрал прапорщика Афанасия Серова в адъютанты за гибкий ум, прекрасную память и добросовестное отношение к службе. А вот в то, что бывший адъютант, а ныне добровольный слуга, хотел обратить гнев хозяина на себя, поверить мог. Но и Владияр целился не в его голову, а в притолоку.

– Дорогая, должно быть, вещь, Владияр Николаевич. – Афанасий поцокал языком. – Княгиня расстроится.

А вот это вряд ли. Матушка никогда не привязывалась к таким вещам. Кособокую вазочку, слепленную внучкой из глины, она всяко ценила больше, чем хрусталь завода «Валь Сен-Ламбер».

– Ты мне зубы не заговаривай, – произнес Владияр уже спокойнее. И ткнул пальцем в тарелку, стоящую перед ним. – Это что?

– Ваш завтрак, ва… Владияр Николаевич.

– Это помои! – отрезал Владияр. – Я такое и собаке не позволил бы есть.

Он демонстративно перевернул тарелку, и жидкая овсяная каша скользкой массой растеклась по белоснежной скатерти. За дверью всхлипнула женщина.

– Это рекомендации… – начал было Афанасий, но Владияр грохнул кулаком по столу.

– Лекарь не рекомендовал жевать овес, замоченный на воде! Он не говорил, что пища должна быть несъедобной!

– Да я все правильно сделала, – запричитала женщина за дверью. – Я в больнице при кухне служила. Если пища должна легко усваиваться, то овсяная кашка…

– Уволена, – оборвал ее Владияр. – Афанасий, принеси мне что-нибудь съедобное. Хоть творогу со сливками.

– Жирное вам нельзя, – подала голос женщина.

– Ты еще здесь? Афанасий, рассчитай ее немедленно.

Афанасий молча поклонился и вышел. Владияр толкнул колеса кресла, откатываясь к окну.

«Достало. Все достало. Ни уюта в доме, ни вкусной еды…»

Ни женской ласки, ни дружеской поддержки, ни занятия, приносящего радость. Увечье разделило жизнь Владияра на две половины: до и после. Сила, здоровье, удача, блестящая военная карьера – с одной стороны. Никому не нужный инвалид – с другой.

Владияр знал, что сгущает краски. Семья его поддерживала. Матушка, отец, братья… Все желали ему добра и старались помочь. Просто Владияр устал быть обузой. К тому же матушка, наконец выйдя замуж за батюшку, наслаждалась медовым месяцем в кругосветном путешествии. Старший брат Владимир перебрался в Лукоморье, не желая расставаться с женой-хранительницей даже ради собственной компании. И когда Владислав, младшенький, вернулся с семьей в столицу, Владияр с преогромным удовольствием передал ему бразды правления и переехал жить на дачу в Малаховку. Все одно дом давно стоял пустой.

Владислав возражал. В огромном доме вполне хватало места и всем: И Владияру, и Владиславу с женой Марьяной и детьми. Владияр никому не признавался в том, что сбежал. Позорно дезертировал с поля семейной жизни. Он чувствовал себя лишним в гостиной, когда вечерами Влад и Марьяна, уложив детей, пили чай. Его раздражали детские голоса – смех, слезы, крики. Он завидовал счастью брата. И надеялся, что на расстоянии будет проще смириться с тем, что у него никогда не будет ни любящей жены, ни детей.

Смешно, но раньше Владияр о семейной жизни вовсе не задумывался. И не влюблялся. Вернее, не любил. А влюбленности случались. Он мог заполучить любую красотку, не шевельнув и пальцем.

Звякнули осколки вазы. Афанасий вернулся с веником.

– Тебе не надоело? – громко спросил Владияр, чувствуя, как подкатывает раздражение.

– Что именно, Владияр Николаевич?

– Вот это все! – Он махнул рукой. – И я, в первую очередь. Ты же мог остаться на службе, сделать карьеру. Какого беса ты моешь мне зад и меняешь штаны?!

– Мы уже говорили об этом. – Голос Афанасия звучал спокойно. – Вы спасли мне жизнь. Это мой выбор. И кто-то должен это делать. Чем я хуже других?

Все верно. Владияр заводил этот разговор с завидной регулярностью. И, стыдно признаться, всякий раз боялся услышать в ответ: «Вы правы, ваше превосходительство. Я ухожу».

– Ты мог бы жениться, – упрямо продолжил Владияр. – Жена, дети…

– Вы – моя семья, – привычно ответил Афанасий. – А коли богам будет угодно, то и женюсь, одно другому не помешает.

– А эта… как ее…

– Глафира, – подсказал Афанасий.

– Глаша тебе не приглянулась?

– Не пойму я, Владияр Николаевич, вы экономку в дом ищете или мне жену?

– Одно другому не помешает, – пробурчал Владияр, намеренно повторяя слова Афанасия.

– Тогда нет. – Афанасий закончил сметать осколки и выпрямился. – Вороватая она. И нечистоплотная.

– Где их только берут, – фыркнул Владияр.

Матушка умела нанимать прислугу. И Влад предлагал взять кого-нибудь из дома в помощницы. Но Владияр решил, что найдет экономку сам.

– Я напишу в агентство, пусть пришлют кого-нибудь другого. Чтобы готовить умела и за порядком в доме следить. Неужели я слишком многого прошу, Афанасий?

– Никак нет, Владияр Николаевич. А за творогом к молочнице я сейчас схожу. Суп попрошу соседскую кухарку сварить. Добрая баба, поможет. С остальным сам справлюсь.

– Газету принесли? Проверь почту.

С газетой Афанасий принес письма: от матушки, от Владимира и от Владислава.

Матушка прислала открытку из Баден-Бадена, с видом на недавно открытый фонтан «Жозефина». Она справлялась о здоровье и просила писать чаще, но уже не в Баден-Баден, а в Лейкербад.

Владимир подробно рассказывал о разработке нового артефакта для инвалидной коляски. Владияр все порывался написать ему, чтобы не маялся дурью, но опасался обидеть. Брат от чистого сердца старается, и кому-то его изобретение может помочь.

– Мог бы приехать, а не переписку вести, – пробурчал себе под нос Владияр, открывая письмо от младшего брата.

Из конверта выпал листок, исписанный крупными печатными буквами, и детский рисунок. Послание от Василисы, старшей дочери Влада, было коротким.

«Дорогой дядюшка Яр! Как твои дела? Мои хорошо. Я научилась кататься на велосипеде. Я скучаю. Когда ты нас навестишь?»

Буквы отчего-то стали расплываться. Владияр моргнул.

«Люблю. Целую. Василиса».

На рисунке двое сидели у камина: мужчина в инвалидной коляске и девочка у его ног. Мужчина держал раскрытую книжку.

Владияр вспомнил, что то недолгое время, что он прожил под одной крышей с семьей младшего брата, вечерние чтения у камина стали для них с племянницей традицией.

Владияру казалось, что брат с женой специально отправляют к нему Василису. Из жалости. Зависть страшна тем, что отравляет душу.

Владияр скомкал письмо и рисунок и бросил на пол. А потом корячился, доставая их из-под буфета, чтобы спрятать в карман домашнего сюртука.

И едва успел раскрыть газету к возвращению Афанасия, делая вид, что занят чтением новостей.

Глава 4

В агентство «Крошечка Хаврошечка» я пришла вместе с Митей. С кем я могла его оставить? С чужим человеком в гостинице? При одной мысли об этом нутро сворачивалось в тугой узел.

После крушения поезда я все время держала сына при себе, хотя он был вполне самостоятельным ребенком. С одеждой справлялся сам, из-за еды не капризничал, мог играть один, не требуя постоянного внимания. Но страх потери я испытывала задолго до его рождения, и теперь он только усилился.

В агентстве на меня взирали, как на сумасшедшую. Я и сама понимала, что конкуренция высока даже среди женщин с безупречной репутацией, молодых, сильных и здоровых. Я могла соврать, что рано овдовела, но и при этом условии найти хорошее место с ребенком на руках очень трудно, несмотря на прекрасные рекомендации.

Я не чувствовала уверенности, и не только из-за Мити. После родов я располнела и, хотя и ограничивала себя в мучном и сладком, похудеть до прежних размеров не смогла. Полагаю, проблема была в каком-то заболевании, у меня до сих пор не восстановился женский цикл, но денег на лекаря я жалела. Как и на новые платья, довольствуясь тем, что расставляла старые. А еще я до смерти боялась, что обман раскроется. При мысли о том, что будет с Митей, если меня отправят в тюрьму, темнело в глазах.

Ждать пришлось около часа. Когда я, в свою очередь, приблизилась к стойке регистрации, служащая поморщилась, увидев Митю. Но на документы все же взглянула.

– Шансов мало, – сказала она, протягивая мне анкету. – Заполнять будете?