Тёплая земля

— А попробовать?

— Нет.

Пашка воспринял отказ как личное оскорбление.

Ильча усмехнулся.

— Когда сильно захочешь домой, тоже будет.

Эта остановка изменила его для Тихона. До сих пор Ильча казался частью Севера — человеком, который просто возникает возле льда и знает, куда смотреть. Теперь у него была жена, дочь, сломанная жердь, обещанная фотография. Значит, и цену похода он платил не меньше остальных.

Ночью, когда «Лунь» уже выходила из пролива, Тихон увидел на берегу три огонька. Ильча стоял на корме, пока они не исчезли.

— Можно ещё вернуться, — сказал Тихон.

— Можно, — ответил тот.

— Почему не возвращаетесь?

Ильча пожал плечами.

— Я уже обещал привести человека живым.

— Профессора?

— Всех, кого смогу.

Тихон запомнил эту поправку.

Глава пятая. Красные бочонки

Карское море встретило их туманом. Он лёг на воду сразу за проливом, плотный, влажный, пахнущий железом и талым снегом, и «Лунь» шла в нём на малом ходу, ощупывая путь лотом и слухом. В тумане звуки жили отдельно от вещей: где-то справа шипел лёд, где-то слева, невидимые, перекликались утки, и Ильча стоял на баке с таким лицом, будто слушал музыку.

Первый бочонок нашёл Пашка. На третий день он сидел на салинге фок-мачты и, оглядывая лёд в бинокль, заметил за кормой красное пятно: просмолённый бочонок с лоскутом на колышке, качающийся в полумиле позади. Подумал: «Наш». Потом: «А мы ничего не бросали». На следующий день он видел второй, ровно по оси их пути. А в полдень он, лёжа за бухтой каната, увидел сам: Фролов вышел из люка с жестяной банкой «для отработанного масла» и, не глядя по сторонам, опустил что-то за борт. Красная точка нырнула, вынырнула и поплыла.

С этим мальчик пошёл к Мефодию, а не к штурману: старик пугал его меньше.

Ночью, когда шхуна на минуту замедлила ход, Пашка багром подцепил бочонок за кормой. Внутри оказалась жестяная коробочка из-под леденцов, а в ней записка карандашом: «9 авг. 13 ч. Туман. Ход 4. Курс ONO. Лёд редкий. Ф.»

Мефодий положил бумагу на штурманский стол. Все посмотрели на неё. Ольга побледнела.

— За борт его, — сказала она. — Сейчас.

— И что будет? — спросил Тихон. — Ренне пришлёт другого. А этого мы хотя бы знаем.

— Вы сами говорили: верить глазам.

— Глаза видят бочонок. Они не видят человека. — Он поднял листок. — Он двое суток не вылезал из машины. Я не знаю, кто он. Но пока я не узнаю, он нужен нам в машине, а не за бортом.

Мефодий хмыкнул — то ли одобрительно, то ли нет.

— Тогда идём туда, куда он думает, что мы идём, — сказал он. — На ложную точку. Пусть Ренне видит, что мы верим чертежу.

Бочонок лежал на столе между ними, мокрый и невинный. Красный лоскут прилип к дереву, вода стекала с просмолённых боков на пол. Записка была такой короткой, что от этого казалась страшнее: дата, время, курс, лёд. Ничего личного. Именно так и передают чужую жизнь — цифрами.

Ольга ходила по тесной кают-компании от стены к стене.

— Мы высадим его на первой льдине, — сказала она.

— И через два часа у нас встанет мотор, — ответил Тихон.

— Тогда свяжем.

— И кто будет работать вместо него?

— Вы защищаете его?

— Нет. Я защищаю нас.

Мефодий сидел возле двери и строгал щепку. После каждого движения тонкая стружка падала ему на сапог.

— Если человек хочет продать, куда мы идём, — сказала Ольга, — он не член команды.

— А если человек по какой-то причине хочет только сообщать? — спросил Тихон. — Мы не знаем, что ему обещали. Не знаем, что приказали. Не знаем даже, кому именно он пишет.

— На записке буква «Ф».

— Глаза видят букву. Всё остальное мы сейчас дорисовываем.

Ольга резко остановилась.

— Удобно. Получается, что после вашей карты теперь вообще ничему нельзя верить.

Тихон почувствовал, как слова попали туда, где ещё болело.

— Нет. Получается, что проверять надо всё.

Мефодий перестал строгать.

— А вот это уже похоже на штурмана.

Решили наблюдать. Пашке запретили геройствовать и велели сообщать о каждом странном движении Фролова. Мальчишка возмутился: он, оказывается, и без приказа собирался геройствовать, но спорить с Мефодием не решился.

На следующий день Тихон специально попросил Фролова подняться на палубу и сам спустился в машину. Там всё было на своих местах: инструмент разложен, масло закрыто, запасные прокладки подписаны карандашом. На переборке висела фотография девочки лет девяти в белом платье. Она стояла возле какого-то южного дерева с узкими листьями и щурилась от солнца.

Тихон не стал снимать фотографию и смотреть оборот. Он просто запомнил её.

Вечером Фролов застал его у люка.

— Искали что-нибудь?

— Проверял машину.

— Нашли?

— Хорошего машиниста.

Фролов чуть заметно побледнел.

— Мефодий уже говорил.

— Он говорил о моторе.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Фролов первым отвёл глаза.

Ночью Тихон изменил порядок вахт и дал ложный курс так, чтобы его слышал весь кубрик. Утром Пашка сообщил: ещё один бочонок ушёл за корму.

— Значит, слушает, — сказал Мефодий.

— Значит, пока передаёт то, что мы хотим, чтобы он передавал, — ответил Тихон.

Тихону стало по-настоящему ясно, что у них теперь два маршрута: один по морю, другой — в голове человека, который жил рядом, ел из общего котла и по ночам сообщал кому-то, куда они идут.

Наблюдение за Фроловым постепенно превратило всех в плохих актёров. Пашка слишком быстро отворачивался, когда машинист выходил на палубу. Ольга становилась чрезмерно вежливой. Мефодий, напротив, разговаривал с ним так обычно, что это выглядело подозрительнее всего.

Фролов замечал.

Однажды за ужином он положил ложку.

— Если хотите спросить — спросите.

Никто не ответил.

— Тогда перестаньте смотреть, как будто у меня второй рот на затылке.

— А есть? — не удержался Пашка.

Мефодий пнул его под столом.

Тихон сказал:

— Мы идём в неизвестное место. Все нервничают.

Фролов посмотрел прямо на него.

— Я тоже.

В короткой фразе слышался вызов: человек, которого подозревали, требовал права бояться вместе со всеми.

Глава шестая. Птицы, а не карта

Они пришли на ложную точку на пятый день. Тихон остановил мотор, спустил глубоководный лот на всю длину — сорок две сажени, ровный илистый грунт, — потом ещё раз и ещё. Острова не было. Не было даже мели.

— Я это знала, — сказала Ольга. Она стояла у фальшборта, голос у неё был спокойный, но руки, вцепившиеся в планширь, дрожали. — Я писала себе это на ладони. И всё равно…

— Всё равно надеялись, что карта честна, — сказал Тихон. — Я тоже.

Он поймал себя на том, что говорит почти весело, и удивился. Потом понял: ему стало легче. Карта больше не требовала веры, и можно было заняться делом.

Ночью туман на час разошёлся, и над ними прошли гуси. Тихон услышал их раньше, чем увидел: далёкий густой гомон, будто рядом пересыпали горох. Потом они показались — клин за клином, низко, чёрными запятыми на сером. Они шли справа налево, с юго-запада на северо-восток.

— Курс на их хвост, — негромко сказал Ильча. — Они знают.

Тихон снял румб по компасу, поправил на склонение и записал в журнал: «ENE, 62°». Потом поднялся на ванты и долго смотрел туда, куда ушли птицы. Над горизонтом стояла низкая сплошная облачность, и в одном месте, на самом краю, она темнела — словно кто-то прижал к небу мокрую ладонь.

— Водяное небо, — сказал снизу Мефодий. — Там вода. Открытая, среди льда.

— Или остров, — сказал Тихон. — Тёплая земля греет воздух, и вокруг неё…

Он не договорил. Даже теория, которую он мог бы объяснить, показалась ему слишком надёжной, чтобы быть правдой.

В ту же ночь «Лунь» погасила огни, остановила мотор и под одним кливером повернула на ENE, к тёмной полосе под небом. Мефодий просидел всю ночь на крышке машинного люка, будто просто курил. Пашка не спал. К рассвету Фролов вышел на палубу, посмотрел на компас, потом на Тихона — и промолчал. И Тихон понял, что они сделали первый ход в игре, где ставкой был сам этот человек.

На ложной точке они задержались дольше, чем требовалось. Тихон настоял на трёх промерах, потом на четвёртом — в стороне, где по рисунку профессора могла быть отмель. Везде свинец приносил наверх один и тот же серый ил.

Ольга сначала стояла рядом. Потом отошла на нос и долго смотрела в пустую воду.

— Вы знали, что здесь ничего нет, — сказал Пашка, подойдя к ней.

— Знала.

— Тогда чего расстроились?

Она подумала.

— Потому что надежда глупее знания.

— Это плохо?

— Иногда спасает.

К вечеру она достала аппарат, но снимать было нечего: вода, туман, кусок мокрой палубы. Всё же она поставила треногу.

— Что вы снимаете? — спросил Тихон.

— Место, где нет острова.

— Зачем?

— Чтобы потом не придумать себе, будто он здесь был.

Эта фраза понравилась Тихону больше, чем он хотел показать.

В ночь, когда прошли гуси, никто сначала не понял, сколько их. Они шли не одним клином, а десятками, потом сотнями. Туман двигался вместе с ними, и временами казалось, что сами птицы вырезаны из серого воздуха. Ильча поднялся с койки ещё до того, как их увидели, будто его разбудил знакомый голос.

Он стоял у борта и считал не птиц, а промежутки между стаями.

— Не перелёт, — сказал он. — Они здесь рядом жили. Сейчас идут туда.

— Почему? — спросила Ольга.

— Потому что там можно сесть.

Тихон взял пеленг. Потом второй. Через четверть часа третий. Все сходились.

Фролов вышел на палубу, увидел разворот компаса и ничего не спросил. Тихон наблюдал за ним краем глаза. Машинист постоял, засунув руки в карманы, потом спустился вниз.

Пашка шепнул:

— Бочонок будет?

— Не трогай его.

— А если…

— Именно поэтому не трогай.

До рассвета они шли без огней. Один раз далеко за кормой блеснуло что-то белое, и все замерли, решив, что это прожектор. Но свет исчез — либо льдина повернулась, либо ночь сама решила напомнить, что за ними может кто-то идти.

Тихон записал в журнал новый курс и долго держал карандаш над страницей. Потом ниже добавил: «По птицам и водяному небу».

Это было первое в его жизни штурманское решение, которого не существовало ни в одной лоции. И странным образом именно поэтому оно казалось самым честным.

Утром после поворота на северо-восток Фролов не бросил бочонок. Пашка следил за ним до полудня, потом до вечера, потом прибежал к Тихону.

— Не было.

— Чего?

— Вы знаете.

— Может, кончились.

— У него ещё банка в машине.

Тихон кивнул.

На следующий день бочонка тоже не было.

Это ничего не доказывало. Может быть, Фролов понял, что его раскрыли. Может быть, ждал удобного момента. Может быть, теперь передавал сведения другим способом.

Но Тихон заметил другое. Машинист стал чаще выходить на палубу и смотреть туда же, куда Ильча — на тёмную полосу под облаками. В его взгляде не было жадности человека, который ведёт преследователей к цели. Скорее усталое любопытство.

Когда вечером Пашка спросил, считать ли это хорошим знаком, Тихон ответил:

— Считай это знаком. Хорошим или плохим узнаем потом.

— Очень удобно быть штурманом.

— Почему?

— Можно на всё отвечать «потом».

Тихон подумал и признал, что мальчишка прав.

Глава седьмая. Ледяной зуб

Лёд в Карском море в августе совсем не похож на тот, что рисуют на открытках. Он не белый и не сплошной: серый, ноздреватый, весь в синих лужах, с чёрными полыньями, дымящимися паром на холоде. И он живой. Это Тихон понял на шестой день после поворота, когда льдина, на которую он смотрел с ванты, медленно, как стрелка часов, повернулась на месте.

Неделю они шли по разводьям на водяное небо. Мотор стучал на малых оборотах, Ильча сидел на бушприте и показывал рукой — туда, где вода темнее, — а Тихон переводил его жесты в румбы. «Лунь» протискивалась, вжималась, давала задний ход и снова лезла вперёд, и лиственничные борта скрипели.

Девятнадцатого августа ветер повернул на север.

— Будет сжатие, — сказал Ильча так спокойно, что Тихон не сразу понял вес этих слов.

К полудню разводья, по которым они шли, начали закрываться. Льдины наползали друг на друга краями и выдавливали вверх белые гребни — Мефодий называл их «зубами». Небо стало жёлтым. К вечеру Тихон увидел то, чего боялся все эти дни: справа и слева от шхуны два ледяных поля тронулись навстречу друг другу, неторопливо, как челюсти.

— Всё на лёд, — сказал он.

— Рано, — сказал Фролов, выходя на палубу. Это были его первые слова за двое суток. — Борт держит. Лиственница…

— Борт продержится часов шесть. Потом лопнет. Я не хочу вытаскивать ящики из воды. Выгружаемся сейчас.

Он ждал спора. Спора не было. Мефодий уже спускал на лёд лёгкий вельбот, который они с Ильчой ещё в проливе поставили на полозья, а Пашка, мигом поняв, что слов больше не будет, потащил по трапу мешки с сухарями.

Они работали четыре часа. Консервы, мука, сахар, сало, бочонок керосина, палатка, печка, ружья по сорок патронов на каждое, секстан, бинокль, лоции, вахтенный журнал, чертёж и записка. Судовой хронометр Тихон повесил себе на шею; «папин» уже лежал за пазухой у Ольги. Лёд под ногами то дрожал, то глухо ухал. В десятом часу вечера шхуна накренилась — легко, как человек, которого задели локтем.

Потом она закричала. Дерево кричит иначе, чем железо. Шпангоуты лопались один за другим, с сухим звуком, похожим на пистолетный выстрел; ледяной зуб подхватил «Лунь» под левую скулу, она выпрямилась, подалась вверх и села на бок.

— Ящик! — вскрикнула Ольга. — Второй ящик, с пластинами, в кают-компании!

Тихон шагнул к борту, но Мефодий поймал его за рукав.

— Куда, дурень.

Фролов уже поднимался по накренившейся палубе. Он не сказал ни слова. Они слышали, как он ломает дверь, как гремит что-то тяжёлое, потом он показался в люке, держа ящик перед собой, как ребёнка, и начал спускаться. Трап оборвался. Фролов упал на лёд с высоты двух сажен и не выпустил ящика.

Ольга подбежала первой. Он лежал на спине, обнимая ящик обеими руками, и смотрел на неё снизу вверх — так смотрят, когда не знают, что сказать.

— Цел, — выдохнул он. — Ящик цел.

Она не сказала «спасибо». Она положила ему ладонь на плечо — на здоровое, второе висело странно — и подержала секунду. Тихон стоял в стороне. В нём не помещались вместе две правды: бочонок и это.

На третий день в разводьях Тихон ошибся.

Ошибка была маленькой — всего один проход между двумя полями, который сверху казался шире соседнего. С ванты он увидел тёмную воду и решил, что она ведёт дальше. Ильча долго смотрел туда, потом сказал:

— Не нравится.

— Почему?

— Вода стоит.

Тихон проверил ветер. Полоса действительно была почти неподвижной, но другой путь отнимал полдня.

— Пройдём на малом.

Мефодий ничего не сказал. Это было хуже спора.

Через полчаса проход начал закрываться. Не резко — льдины просто медленно повернулись краями внутрь, словно кто-то за горизонтом сводил пальцы. Тихон дал задний ход. «Лунь» отозвалась не сразу: винт взбил ледяную кашу, корпус дёрнуло.

— Ещё! — крикнул он Фролову.

Мотор заревел.

Слева льдина легла бортом на лиственницу. Дерево протяжно скрипнуло. Пашка побледнел.

— Шест! — крикнул Мефодий.

Они отталкивались баграми, пока «Лунь» сантиметр за сантиметром пятится обратно. Когда нос наконец вышел в широкую воду, Ильча спокойно сказал:

— Вот теперь можно тем проходом.

Тихон ждал насмешки. Её не было.

— Я решил сэкономить полдня, — сказал он.

— Потеряли два часа, — ответил Ильча. — Значит, ещё дёшево.

Вечером Тихон сам внёс ошибочный проход на кальку и перечеркнул его двумя линиями.

Ольга подошла, увидела отметку.

— Обычно карты не отмечают, где картограф ошибся.

— Поэтому им и верят больше, чем надо.

— Вы теперь будете записывать каждую ошибку?

— Если успею.

Она подняла аппарат.

— Не снимайте.

— Почему?

— Потому что я сейчас похож на человека, который проиграл спор льдине.

— Именно поэтому.

Щёлкнул затвор. Тихон хотел возмутиться, но не стал. Мысль о том, что его ошибка останется где-то кроме собственной памяти, уже не казалась невыносимой.

Топливо стало новой мерой расстояния. Фролов каждое утро опускал в бак деревянную рейку и ставил на ней карандашную черту. Линии сближались.

— Сколько? — спрашивал Тихон.

— Если без глупостей — дней девять.

— А с глупостями?

— Мы уже считаем с ними.

Ветер почти исчез, паруса помогали мало. Мотор приходилось держать чаще, чем планировали. Один раз Фролов настоял остановиться прямо среди разводий.

— Подшипник греется.

— Сколько времени?

— Пока остынет.

— Лёд не будет ждать.

— Машина тоже.

Тихон хотел спорить, но Мефодий неожиданно поддержал машиниста.

— Сломанный мотор вежливее льда не станет.

Они легли в дрейф. Ильча смотрел на поля, Пашка таскал снег для охлаждения, Ольга сидела возле Фролова и подавала инструмент.

— Никогда не думала, что экспедиция состоит в основном из ожидания, — сказала она.

— Любая машина состоит из ожидания, — ответил Фролов. — Всё важное происходит между стуками.

Он снял крышку, показал ей блестящий металл.

— Вот это нагрелось. Если не заметить — потом поздно.

— Люди так же?

Фролов поднял голову.

— Люди хуже. У них крышку не снимешь.

Тихон услышал только конец разговора.

К вечеру мотор снова заработал, но половина дня ушла. В журнале Тихон записал задержку и не раздражился. Они потеряли время, но сохранили машину.

Когда началось сжатие, он вспомнил эту остановку особенно ясно. Осторожность не спасала от льда, но давала шанс заметить опасность раньше.

Глава восьмая. Последняя ночь «Луни»

После того как Фролов вытащил из кают-компании ящик с пластинами, «Лунь» ещё держалась на льду. Она лежала на боку, приподнятая ледяным зубом, и казалась не разбитым судном, а зверем, который упрямо не хочет ложиться. Левый борт уже ушёл ниже, вода подбиралась к комингсам, но мачты стояли, снасти звенели на ветру, и из машинного люка ещё тянуло тёплым маслом.

— Больше никто не идёт, — сказал Тихон.

Он говорил прежде всего себе.

На льду лежали мешки, ящики, свёрнутая палатка, печка, бочонок керосина, оружие, штурманский ящик, журнал, две коробки с фотографическими пластинами. Всё это ещё утром было просто частью корабля. Теперь стало тем, от чего зависело, сколько дней они проживут.

Мефодий пересчитывал груз вслух. Ильча проверял полозья вельбота. Пашка бегал между ними, пока старик не схватил его за рукав.

— Стой. Если каждый будет спасать что вспомнил, половину утопим дважды. Сначала считаем.

Пашка остановился, тяжело дыша.

— Там мой бушлат.

— Будет новый.

— У меня другого нет.

— Значит, будет этот, когда лёд его весной выплюнет.

Пашка посмотрел на шхуну так, будто всерьёз рассчитывал дождаться весны рядом с ней.

Фролов сидел на перевёрнутом ящике. Рука у него висела неловко, лицо было белым. Ольга присела рядом и хотела разрезать рукав, но он не дал.

— Потом. Сначала машину надо осмотреть.

— Машину? — Тихон повернулся. — Какую машину?

Фролов посмотрел на накренившуюся «Лунь» и впервые за всё время похода будто растерялся.

— Привычка.

Он сказал это без улыбки.

Тихон подошёл к борту. От шхуны отделяла всего одна сажень чёрной воды. Ледяной зуб под днищем время от времени вздрагивал. При каждом толчке дерево отвечало долгим стоном.

В каюте остался большой компасный фонарь, запас свечей, часть аптечки, два одеяла и коробка сухарей. Всё нужное. Всё уже не настолько нужное, чтобы отправлять человека на судно.

Тихон перечислял это про себя и чувствовал, как в голове появляется опасная арифметика: один шаг по трапу, пять минут внутри, одна коробка — ещё два дня пайка.

Так же когда-то выглядела карта «Керети»: четыре сажени, курс прежний, оснований менять нет.

— Даже не думай, — сказал Мефодий.

— Я ничего не сказал.

— Потому и говорю раньше.

Тихон отвернулся.

Ольга стояла возле камеры. Она спасла сам аппарат и несколько кассет, но тренога осталась на борту. Без неё длинную выдержку на льду почти невозможно было сделать.

— Можно поставить на ящик, — сказала она.

— Что?

— Камеру. Пока она ещё видна.

Тихон хотел ответить, что сейчас не до снимков. Но увидел её лицо и промолчал.

Ольга выбрала самый ровный ящик, поставила аппарат, укрыла его полой пальто от ветра. Пашка держал сбоку доску, чтобы меньше трясло. Они работали молча, как будто снимок был такой же частью спасения, как палатка и сухари.

— Долго? — спросил Мефодий.

— Дольше, чем хотелось бы.

— Всё у фотографов так.

Ольга открыла затвор.

В эту минуту «Лунь» снова вздрогнула. С мачты посыпался иней. Где-то внутри глухо упало что-то тяжёлое.

Пашка дёрнулся.

— Не трогай, — сказала Ольга.

— Она сейчас уйдёт.

— Знаю.

— Тогда закрывайте!

— Рано.

Он смотрел то на неё, то на судно, не понимая, как можно ждать ради картинки, когда рядом тонет корабль.

Тихон понимал чуть лучше. Он сам стоял возле креста «Керети» и чувствовал необходимость, чтобы хотя бы что-нибудь осталось не только в памяти. Память слишком охотно меняла глубины после того, как всё происходило.

Затвор наконец закрылся.

— Есть, — сказала Ольга.

В ту же секунду ледяной зуб под килем лопнул.

Шхуна просела ещё на пол-аршина. Вода хлынула через разбитый люк. Пашка выругался словом, за которое Мефодий в другой день непременно дал бы ему подзатыльник. Сейчас старик только сказал:

— Теперь точно всё.

Они оттащили груз дальше от трещин.

Тихон взял журнал. Обложка была мокрой, на корешке выступила соль. Он раскрыл последние страницы. Его записи шли ровно до вечера: ветер северный, сжатие усиливается, разгрузка на лёд. Следующая строка оставалась пустой.

Он достал карандаш.

— Что пишете? — спросила Ольга.

— Чтобы потом не забыть.

Написал: «19 августа. Судно оставлено экипажем. Люди и основной запас сняты на лёд. Причина — сжатие».

Подумал и дописал: «Решение принято до разрушения корпуса».

Мефодий прочитал через плечо.

— Для комиссии?

— Для себя.

— Тогда второе важнее первого.

Тихон закрыл журнал.

Они поставили палатку за высоким торосом. До «Луни» было шагов двести, но ветер приносил скрип её снастей. Нельзя было не слушать.

Фролову перевязали плечо и уложили ближе к печке. Он сопротивлялся до тех пор, пока Ильча не сказал несколько слов на своём языке. Никто не понял, но Фролов почему-то перестал спорить.

— Что вы ему сказали? — спросил Пашка.

— Что рука его, а время наше.

— И всё?

— Ему хватило.

Пашка сел возле машиниста. Долго молчал, потом спросил:

— А мотор совсем пропадёт?

— Скорее всего.

— Жалко?

Фролов посмотрел на тёмный силуэт шхуны.

— Машину жалко, когда её можно починить. Когда нельзя — жалко человека, который к ней привык.

— А вы привыкли?

— Да.

— Тогда жалко вас.

Фролов хмыкнул и отвернулся к стенке палатки.

Тихон вышел наружу. Сумерек здесь почти не было, но белый северный свет стал серым. Ольга сидела на вельботе и перебирала кассеты.

— Если эта пластина выйдет, — сказала она, не поднимая головы, — будет последний снимок.

— Последний не всегда самый правильный.

— Фотография вообще не знает, что было до неё и после. Только один кусок времени.

— Тогда почему вы ей так верите?

Она закрыла ящик.

— Потому что люди знают ещё меньше, но уверены сильнее.

Тихон сел рядом.

— Мне кажется, я должен был сделать больше.

— Что именно?