Тёплая земля

Василий Рябов

Тёплая земля

Приключенческий роман

Карте верь, пока она честна с водой.

— Запись в судовом журнале шхуны «Лунь»

Глава первая. Утопитель

В Архангельске летом не темнеет, и всё дурное здесь делается при свете. Тихон Лодыгин давно это заметил. В два часа ночи, когда небо над Двиной стояло белое, как налитое молоко, он катил по сходням бочки с солёной треской, а грузчики на причале смотрели ему в спину — молча, с тем особым вниманием, с каким смотрят на человека, о котором всё известно.

Известно было вот что. Два года назад пароход «Кереть» вошёл в Горло Белого моря ночью, в тумане, и сел на камень, которого, по Адмиралтейской карте, на этом месте не было. Девять человек остались в воде. Штурман, стоявший вахту, не бросил лот: карта показывала четыре сажени, и он поверил карте. Комиссия при порте лишила его диплома. Капитан, в ту ночь спавший внизу, отделался выговором, а прошлой зимой умер от воспаления лёгких, так и не сказав вслух того, что сказал бы честный человек. Штурмана с тех пор звали «утопителем» — негромко, но так, чтобы он слышал.

Он слышал. Он и сам называл себя так, когда не спал.

— Господин Лодыгин?

Он поставил бочку и выпрямился. Шагах в пяти от него на причале стояла женщина в тёмно-сером дорожном платье, с кожаной сумкой через плечо. Лет двадцати трёх. Лицо узкое, обветренное не по-городски; светлые глаза смотрели очень прямо — так смотрит человек, привыкший наводить на резкость и не отводить взгляд, пока картинка не станет чёткой.

— Бывшего, — сказал он. — Господин Лодыгин кончился два года назад. Что вам нужно?

— Штурман. — Она произнесла это слово так, будто называла цену. — Я обошла одиннадцать капитанов. Одни смеялись, другие просили втрое, а трое сказали, что к северу от Новой Земли ходит либо сумасшедший, либо Лодыгин. Сумасшедшего я не ищу.

Грузчики перестали делать вид, что не слушают.

— Здесь неудобно, — сказал он.

Чайная у Поморской пристани открывалась в пять утра для тех, кто возвращался с промысла, и в этот час в ней не было никого, кроме хозяйки, дремавшей над самоваром, и старика у окна, который сидел, подобрав под себя ноги, как сидят в лодке. Женщина выбрала стол в углу, расстегнула сумку и положила перед Тихоном трубку из позеленевшей латуни — длиной с ладонь, толщиной в большой палец, с навинчивающейся крышкой. Снаружи трубка обросла мелкими белыми ракушками.

— Меня зовут Ольга Сергеевна Вересаева. Мой отец, профессор Вересаев, в августе прошлого года ушёл на шхуне «Нерпа» искать землю к северо-востоку от Новой Земли. Двенадцать человек. Весной в Петербурге сообщили, что экспедиция погибла во льдах. Откуда сообщили — мне так и не объяснили. А в июне мезенский рыбак нашёл вот это на берегу Вайгача.

— Как Толль, — сказал Тихон. Он не хотел говорить этого вслух. — Барон тоже искал землю, и тоже…

— Барон Толль искал землю, которую видели с берега. — Она поймала его взгляд и не отпустила. — Мой отец искал землю, которую видят гуси. Это не одно и то же.

Внутри трубки лежали два листка тонкой бумаги, свёрнутые в тугой жгут. На первом был карандашный чертёж: контур острова, похожего на грушу, с отметками широты и долготы и значком вулкана — тремя короткими чёрточками над горой. На втором — несколько строк, торопливых, нажатых так, что бумага местами прорвалась.

«3 ноября 1912. Живы. Остров существует, он тёплый. Положение на чертеже ложное — нарочно, на случай если прочтёт не тот, кому предназначено. Ищите по птицам: гуси уходят на северо-восток и не возвращаются. Ищите по небу: над белым льдом оно темнеет там, где открытая вода. Карте не верьте. С. В.»

Тихон прочёл дважды. Потом достал из кармана огрызок карандаша и, не спрашивая разрешения, приложил его к чертежу, как линейку.

— Здесь, — сказал он, — по лоции Норденшельда, ровное дно, сорок сажен, и никакого острова. Ваш отец либо ошибся, либо…

— Либо?

— Либо хитрый.

— Он географ, а не сумасшедший.

— Я и говорю, — сказал Тихон. — Хитрый.

Он хотел, чтобы это прозвучало как насмешка, но голос подвёл. Последняя фраза записки засела в нём, как заноза: «Карте не верьте». Он слишком хорошо знал цену тому, что бывает, когда веришь.

— Я не умею ходить по птицам, — сказал он наконец. — Я умею ходить по карте. И однажды этого оказалось недостаточно. Вам нужен не я.

— Девять человек, — тихо сказала Ольга. — Мне говорили. Я знаю, что вы не захотите брать на себя ещё двенадцать.

— Я ничего не…

— Берёт, — сказал вдруг старик у окна.

Он не обернулся. Голос у него был сухой и ровный, как скрип снасти. Теперь Тихон увидел, что на левой руке у старика не хватает двух пальцев, а на колене лежит шапка, которую тот мял с неспешным упорством.

— Мефодий Игнатьич, — выдохнул Тихон. — Вы-то что…

— Я твоего батьку на Зимнем берегу хоронил, — сказал старик. — Лоцман был. Он тебе что говорил? Что лот — тот же глаз, только в воде. Глаз ты забыл дома, Тишка, оттого и сел на камень. Забыл — вспомнишь. — Он наконец повернул голову: серые глаза в сетке морщин, насмешливые и добрые. — Кормщиком пойду с ней. Шхуну сыщу. Ты, если не дурак, пойдёшь штурманом.

Тихон долго молчал. На улице проскрипела телега, ударили к ранней обедне колокола.

— До первого льда, — сказал он.

— До нашего, — поправила Ольга. — Не до первого.

Когда они вышли на причал, солнце уже стояло высоко, и Двина слепила глаза. На сваях у воды, в тени штабеля досок, курил человек в котелке и чистых ботинках — слишком чистых для этих мест. Он не смотрел на них. Он смотрел на воду так внимательно, как смотрят на то, что совсем не интересует.

После разговора в чайной Тихон не сразу пошёл домой. Он долго стоял у воды, наблюдая, как по Двине тянет щепки, листья и радужные пятна мазута. Город уже просыпался. С другого берега доносились удары молота, где-то ругались грузчики.

Он достал из кармана карандаш и написал на обороте старой квитанции два слова: «птицы» и «небо». Потом ниже: «Вайгач».

Получилась смешная карта.

Два года он избегал любого дела, где требовалось выбирать курс за других. Отказывался даже вести баркас через знакомую протоку. Работал грузчиком, потому что бочка, в отличие от корабля, отвечала только за себя. Теперь незнакомая женщина принесла ему записку, в которой кто-то специально солгал координатами и при этом требовал довериться миру больше, чем бумаге.

Тихон скомкал квитанцию и бросил в воду. Через секунду выругался, достал багор у свай и выловил её обратно.

— Совсем дурак, — сказал он себе.

Но бумагу высушил и положил в карман.

Дома он достал из шкафа старый кожаный футляр с секстаном. Два года не открывал. Замки заели. Когда крышка поднялась, внутри пахнуло металлом и машинным маслом. На внутренней стороне оставалась царапина, сделанная ещё на «Керети».

Тихон провёл по ней пальцем.

Утром он пришёл в Соломбалу раньше Мефодия.

Глава вторая. «Лунь»

Шхуна стояла в Соломбале, в дальнем углу верфи, куда не заходили даже за дровами, и первое, что подумал о ней Тихон, было: «Старуха». Двухмачтовая, шестидесяти двух тонн, построенная на Онеге в девяносто восьмом году, с корпусом в два слоя лиственницы и с носом, по-старинному подрезанным для льда. На борту чёрной смолой выведено: «ЛУНЬ». Почему поморы окрестили морское судно степной хищной птицей, Мефодий объяснил одной фразой: «Лунь над землёй стелется и не падает».

— Двадцать пять сил, «Болиндер», — он хлопнул ладонью по рубке, как по крупу лошади. — Парус даёт ход, а мотор — ум. Ледового пояса нет, зато лиственница на сжатие держит лучше железа. Я на такой в Югорском Шаре зимовал.

Ольга заплатила за шхуну всем, что у неё было: продала отцовскую библиотеку, материнское серебро и половину фотографических пластин. Об этом она сказала один раз, в самом начале, ровным голосом, и больше не возвращалась. Тихон понял, что она не жалуется и не хвастает: она перечисляет потери, как штурман перечисляет остаток провизии.

Две недели ушло на оснастку. Тихон проверял каждый блок, каждый вант-путенс, перебрал секстан и оба хронометра — старый судовой и малый карманный, который Ольга упрямо называла «папиным», — выверил компас на девиацию, последовательно ставя шхуну носом на все румбы у Бакарицы. Он работал так, как работают люди, которым нельзя думать: руками. К вечеру второго дня он заметил, что впервые за два года не слышит в голове слова «утопитель».

Команда составилась сама. Машиниста Фролова рекомендовало пароходство — тихий жилистый человек лет сорока, с руками, вечно чёрными в сгибах, и привычкой смотреть мимо собеседника. Мотор он выслушал, как врач слушает больного, за час нашёл три неисправности и все устранил. «Хороший», — сказал Мефодий и ничего больше не прибавил, но вечером на баке долго стругал щепку, и по тому, как он стругал, Тихон понял: хороший — не значит «нравится». Позже, на общем сходе в Соломбале, Ольга прочла записку отца вслух: те, кто идёт с ней, вправе знать, зачем.

Ренне приехал на третий день.

Он прикатил в закрытой коляске, один, в светлом пальто, в замшевых перчатках, с золотыми дужками пенсне. Ему было лет пятьдесят, и выглядел он как человек, привыкший, чтобы с ним соглашались, — не повелительно, а любезно, почти нежно. Его «Северо-Сибирское товарищество» держало пол-архангельского порта.

— Ольга Сергеевна, — сказал он, остановившись у трапа и поклонившись снизу вверх: жест, который был вежливостью и в то же время давал ему право оглядеть её, как купец оглядывает товар. — Я имел честь принимать участие в судьбе вашего батюшки. Мне бесконечно больно, что результаты оказались столь печальными.

— Благодарю.

— Я пришёл с предложением. Вы нашли некие бумаги. Продайте их мне — пятнадцать тысяч рублей, по нынешним временам сумма значительная. А в сентябре мой ледокольный пароход «Градислав» пойдёт по тому же маршруту, с настоящей экспедицией, с врачом, с запасами. Вы будете почётной гостьей. Без риска. Без этой… — он оглядел «Лунь» и ничуть не изменился в лице, — без этой скорлупки.

— Бумаги не продаются.

— Разумеется. — Он улыбнулся. — Север, Ольга Сергеевна, не Петербург. Там не бывает свидетелей, и всё, что случается, случается просто потому, что случается. Подумайте. — Тут он впервые поднял глаза на Тихона, и пенсне блеснуло, ничего не выражая. — А вас, господин Лодыгин, я рад видеть в деле. Люди с вашим опытом редко получают второй шанс. Им надо дорожить.

Коляска укатила. Ольга стояла неподвижно, а потом провела ладонью по планширю, будто стирала след.

— Он знал вашу фамилию, — сказала она. — Знал, что вы пойдёте. Мы ещё никому не называли штурмана.

— Порт, — сказал Тихон. — В порту всё знают.

— Вот именно, — ответила она. — Всё.

Двадцать восьмого июля, перед самым отходом, в хлебном рундуке под палубой нашли мальчишку. Лет четырнадцати, в мужском картузе не по размеру, с сухарём в каждом кулаке.

— Фамилия?

— Сидоров. Павел. Соломбальский. — Он поднял подбородок. — Я умею. Я на «Святом Николае» подручным у плотника был.

— Ты нам не нужен.

— А я себе нужен, — сказал мальчишка. И после паузы: — Мамки нет. Батька в Белом море остался. Ежели ссадите, я на другую шхуну залезу. Дольше искать будете.

Мефодий посмотрел на Тихона, на Ольгу, и в его лице что-то дрогнуло.

— Юнгой, — сказал он. — Жалованье — харчи и шиш. А кто ему слово скажет не по делу, тот со мной разговаривает.

В полночь, под белым небом, «Лунь» отошла от Соломбалы. Мотор стучал ровно. Тихон встал к штурвалу — впервые за два года — и ладони, вспомнив рукояти раньше головы, сжали их так, как сжимают оружие. На причале никого не было, кроме человека в котелке; он снял его, когда шхуна уходила, и поклонился — насмешливо или нет, было не разглядеть.

— Курс? — спросил Мефодий.

— На Горло, — сказал Тихон. И подумал: «На тот самый камень».

В последние дни перед отходом Соломбала жила вокруг «Луни» так, будто шхуна уже стала частью верфи. К ней носили мешки, бочки, ящики, канаты; возле трапа ругались поставщики, плотники и человек из портовой конторы, который трижды приносил одну и ту же бумагу с разными печатями. Ольга платила, пересчитывала, спорила и записывала каждую копейку в маленькую тетрадь. Деньги заканчивались быстрее списка.

— Ещё керосин, — сказал Фролов, заглянув в тетрадь через её плечо.

— Вчера вы сказали, что достаточно.

— Вчера мотор не кашлял.

— Сегодня кашляет?

— Пока нет. Поэтому и надо купить.

Ольга посмотрела на него с подозрением, потом на Тихона.

— Все моряки так разговаривают?

— Нет. Некоторые хуже.

Фролов будто не услышал. Он стоял рядом с ящиком инструментов, руки по локоть в масле, и казался человеком, который легче объяснит характер двигателя, чем собственный.

Тихон видел, как команда складывается из случайных людей. Мефодий знал его отца. Ольга была единственной причиной самого похода. Фролов пришёл по рекомендации. Пашка вообще залез тайком. Ни один разумный капитан не назвал бы это командой.

Вечером перед отходом Ольга устроила на палубе общий снимок. Мефодий ругался, Пашка вертелся, Фролов попытался уйти к машине.

— Стоять, — сказала Ольга.

Он остановился.

— Я плохо получаюсь.

— Это не имеет значения.

— Тогда зачем?

Ольга поправила пластину.

— Чтобы потом никто не мог сказать, что вас здесь не было.

Фролов посмотрел на неё так быстро, что Тихон заметил. Через секунду лицо снова стало обычным.

Снимали дважды. На первом Пашка моргнул. На втором Мефодий отвернулся на гудок парохода. Ольга сказала, что оставит оба.

Ночью Тихон не спал. Он обходил шхуну, проверял уже проверенное, трогал ванты, заглядывал к компасу, слушал мотор. Возле носовой надстройки увидел Пашку. Тот сидел на свернутом канате.

— Тебе спать велели.

— Не получается.

— Боишься?

— Нет.

— Значит, боишься.

Пашка помолчал.

— А вы?

Тихон хотел ответить привычным «нет». Потом посмотрел на белое архангельское небо.

— Да.

Мальчишка явно не ожидал.

— И всё равно пойдёте?

— В этом обычно и состоит работа.

Пашка обдумал.

— Тогда я тоже работаю.

Тихон почти сказал, что юнга пока ничего не делает. Но не сказал.

На берегу, за штабелем леса, мелькнула фигура в котелке. Тихон успел увидеть только блеск чистого ботинка.

Он не стал будить Мефодия. Просто добавил ещё одну вещь к списку того, что надо проверять.

Глава третья. Горло

Горло Белого моря в хорошую погоду — это просто вода. Широкая, зеленоватая, с белыми шапками на отмелях и с приливным течением, которое тянет судно то на север, то на юг с упорством судебного пристава. Тихон знал каждую его складку. Он мог бы пройти Горло с закрытыми глазами — и именно поэтому запретил себе так делать.

— Лот, — сказал он.

Мефодий не спросил «зачем». Пашка уже стоял на русленях с ручным лотом, со свинцовой чушкой на лотлине с марками из кожи, тряпки и красной нитки, и, не дожидаясь второй команды, раскрутил и бросил.

— Пять с половиной! — крикнул он, выбирая линь, и голос у него вышел тонкий, ломкий. — Грунт — песок!

— Ещё.

— Пять!

Так шли два часа. Тихон не отрывал глаз от линя в руках мальчишки и от воды под бортом, и только к полудню понял, что делает: он заново учится верить. Но не карте. Воде.

Корга подошла так, как подходит всегда: не появилась, а проступила — пятно побелевшей воды, на котором не было ряби. Тихон увидел её раньше, чем лот.

— Четыре! — сказал Пашка. — Три с половиной!.. Три!..

— Право на борт, — сказал Тихон спокойно. — Малый ход.

«Лунь» послушно легла вправо. Две сажени. Полторы. Одна… Здесь, на этой самой одной сажени, Адмиралтейская карта девяносто третьего года обещала четыре, а осенью одиннадцатого года под килем «Кереть» не оказалось вообще ничего.

— Полторы! — выкрикнул Пашка. — Дальше глубже! Три!.. Шесть!

Мефодий выдохнул — тихо, сквозь зубы. Только тогда Тихон заметил, что костяшки его пальцев на рукоятях штурвала побелели.

— Вот и вся наука, — сказал старик. — Чем дольше живёшь у воды, тем меньше веришь бумаге.

На берегу, над чёрной полосой отлива, стоял деревянный крест, а рядом, наполовину в песке, торчало ребро шпангоута. Девять имён на кресте с судна не прочтёшь, но Тихон знал их наизусть. Он снял шапку и держал её в руке, пока крест не ушёл за корму.

— Ольга Сергеевна, — окликнул он. — Если хотите — снимайте.

Она уже навела аппарат. Выдержку она держала долго, дольше, чем нужно для света, — пока шхуна не прошла траверз.

— Зачем вам это? — спросил он потом.

— Чтобы это было где-то, где оно есть. — Она закрыла камеру. — Карта показывает то, чего нет. Фотография — то, что есть. Мне всегда казалось, что одно должно исправлять другое.

В тот вечер Тихон достал из ящика штурманского стола лист кальки и тушью начал вычерчивать то, чего не было ни на одной карте: корга, глубина одна сажень, белое пятно у косы, в прилив течение на север — три узла. Он рисовал медленно. Закончив, подписал внизу: «Л. 1913. По лоту». И не стал прятать лист в стол.

Крест на берегу исчез за кормой, но разговор о нём остался. Пашка несколько раз подходил к Тихону и каждый раз передумывал что-то спрашивать. Наконец вечером всё-таки решился.

— Там правда девять?

— Девять.

— И юнга?

Тихон кивнул.

— Четырнадцать лет?

— Да.

Пашка посмотрел на свои руки.

— Как я.

— Поэтому без приказа на руслени не лезешь. На ванты — тоже. И вообще никуда, откуда можно упасть.

— А если приказ будет?

Тихон выдержал его взгляд.

— Тогда сначала думаешь, зачем он дан.

— Так приказ же.

— Именно.

Мефодий, стоявший у рубки, усмехнулся.

— Вот до чего дошёл. Раньше взрослые учили детей слушаться, теперь штурман учит думать.

— Поздно начал, — сказал Тихон.

— Лучше поздно, чем после второго креста.

Пашка больше не спрашивал. Но на следующем промере бросил лот особенно внимательно.

Глава четвёртая. Югорский Шар

За Колгуевом их взял шторм. Он шёл с северо-запада, серый, плотный, и сорок часов «Лунь» то взбиралась на волны, то съезжала с них, черпая бортом воду. Ольга привязала себя к мачте рядом с Тихоном и всё это время, пока хватало сил, снимала — «видоискатель мокрый, врёт, но другого нет». Фролов не выходил из машинного отделения. На вторые сутки Тихон спустился к нему: тот сидел между рычагами, серый, с воспалёнными глазами, и тихо, почти ласково говорил мотору: «Ну-ну, милый. Ну-ну». Тихон потом долго не мог связать этого человека с тем, кто смотрел мимо собеседника.

Первый лёд они встретили в шести милях от Югорского Шара — разрозненные льдины, белые, как рафинад, с зеленоватыми бортами. Пролив открылся утром шестого августа: узкий, быстрый, с чёрными скалами Вайгача слева и плоским материковым берегом справа. У деревянного креста на берегу стояло несколько чумов и один человек. Он стоял неподвижно, как стоят люди, привыкшие ждать зверя.

— Вы дочь Сергея Павловича, — сказал он, прежде чем Ольга назвала себя. Он говорил по-русски чисто, неторопливо, с мягкой точностью человека, который каждое слово обдумывает дважды. — У вас его подбородок. Меня зовут Ильча. Он жил у нас пять дней в августе прошлого года. У меня в чуме была корь, дочь… Он не уехал, пока она не пошла на поправку. Его люди ждали. Он сказал: кто отдаёт время, тот отдаёт всё. С тех пор я должен.

— Мы пришли не за долгом, — сказала Ольга.

— Я знаю. — Ильча посмотрел на небо, потом на воду. — Я ходил с ним до кромки льда, три дня на лодке. Там я видел, куда ушли гуси. Они не улетели. Они пошли над льдом, низко, как идут к дому. — Он помолчал. — Старики говорят: над тем краем неба зимой стоит дым. Не туман. Дым.

Тихон и Мефодий переглянулись.

— Нужен проводник, — сказал Мефодий.

— Нужны лодка для льда, нарта и человек, который не боится идти пешком, когда корабль умрёт, — ответил Ильча. — Корабль умрёт. Лёд как рыба: сначала даёт, потом берёт.

— Сколько вы хотите? — спросила Ольга.

— Ничего. Привести его живым. Или сказать моей жене, что не привёл.

Пока на борт грузили пресную воду и вяленое мясо, Пашка, сидевший на бочке с канатом, увидел, как Фролов на берегу передаёт запечатанный пакет мезенскому промышленнику, который шёл обратно в Архангельск. Ничего особенного: людям случается писать письма. Пашка решил, что ему показалось, и сам же в это не поверил.

Шторм пришёл после полудня, но до вечера ещё оставлял им надежду, что пройдёт стороной. Низкая туча тянулась от самого горизонта, и море под ней темнело полосами. Мефодий дважды менял паруса, ругаясь не на ветер, а на тех, кто когда-то придумал снасти, которые приходится убирать именно тогда, когда руки меньше всего слушаются.

Тихон стоял у штурвала и чувствовал, как старая привычка возвращается не памятью, а телом. Шхуна валится на левый борт — дать немного под ветер. Волна подхватывает корму — не дать ей развернуть. На карте вокруг было достаточно чистой воды, но после Горла карта уже не успокаивала. Каждые полчаса он заставлял Пашку бросать лот, хотя глубина не менялась.

— Опять? — не выдержал мальчишка на третий раз.

— Пока не надоест спрашивать, — ответил Тихон.

Пашка скривился, но пошёл к русленям. Мефодий услышал и усмехнулся.

— Правильно. Лот любит тех, кому надоедает позже, чем морю.

К ночи ветер усилился. Ольга сначала пыталась снимать с палубы, привязав аппарат к стойке, но первая же серьёзная волна окатила её вместе с чёрным ящиком. Тихон хотел приказать ей уйти вниз, однако она уже сама закрывала объектив и, кашляя от солёной воды, тянула ремень крепления туже.

— Вы утопите аппарат, — сказал он.

— Тогда останутся глаза.

— И что вы ими снимете в темноте?

— Вас, когда вы перестанете командовать не своим отделением.

Он неожиданно рассмеялся. Смех вышел короткий, почти злой, но после него стало легче.

На второй ночной вахте лопнула снасть. Гик дёрнулся так, что мог снести человека за борт. Пашка оказался ближе всех и застыл, не понимая, куда бросаться. Фролов выскочил из машинного люка, хотя его никто не звал, схватил мальчишку за ворот и швырнул к рубке, а сам всем телом навалился на конец.

— Выбирай! — рявкнул Мефодий.

Тихон впервые услышал, чтобы старик кричал от страха.

Втроём они удержали снасть. Фролов потом молча спустился к мотору. На ладони у него осталась длинная кровавая полоса от каната. Он завернул её тряпкой и даже не посмотрел.

— Спасибо, — сказал Пашка ему вслед.

Фролов остановился на ступеньке.

— В следующий раз не стой, — сказал он. — Что-нибудь делай. Хоть неправильное.

Позже, когда море на несколько минут стало ровнее, Тихон нашёл Фролова у машины. Тот сидел на ящике, положив перевязанную ладонь на колено.

— Руку покажите.

— Работает.

— Я не про это.

Фролов всё же протянул ладонь. Рана была неглубокой.

— Вы Пашку спасли.

— Он под гиком стоял.

— Я видел.

Фролов поднял глаза. В них мелькнуло что-то настороженное, словно благодарность была опаснее обвинения.

— Мотор держится, — сказал он вместо ответа. — Только топливо уходит быстрее. Если ветер не стихнет, к проливу придём с меньшим запасом.

Тихон кивнул. На выходе он задержался и услышал, как Фролов снова заговорил с мотором своим тихим, почти ласковым голосом. После этого подозревать его стало труднее. И оттого — неприятнее.

На Вайгаче они задержались почти сутки. Ильча не соглашался идти, пока не закончит то, что обещал жене: починить жердь у чума, принести воду и проверить девочку, которую год назад лечил профессор Вересаев.

Девочке было лет семь. Она сидела у входа, завернувшись в мех, и рассматривала Ольгин аппарат.

— Он забирает человека? — спросила она.

Ильча перевёл.

— Нет, — сказала Ольга. — Только свет.

Девочка подумала и встала перед камерой.

Ольга сделала снимок. Потом ещё один — Ильча с дочерью. Он сначала отказался, потом согласился при условии, что Ольга когда-нибудь пришлёт карточку обратно.

— Если вернёмся, — сказала она.

Тихон услышал собственную привычную фразу в её голосе и посмотрел на неё. Она поймала взгляд.

— Что?

— Ничего.

Перед отходом жена Ильчи долго говорила с ним на своём языке. Голос был спокойный, но руки она всё время держала на его рукаве. Потом сунула ему маленький мешочек.

— Что там? — спросил Пашка, когда они отошли.

— Еда.

— Какая?

— Домашняя.