Привет, Париж! Прощай, Париж!

Вспоминала, как вместе с отцом решала задачи по алгебре и геометрии. Как однажды от злости разбила стекло в кабинете химии, и отец пошел разбираться к директору школы вместо матери. А когда ей исполнилось четырнадцать, именно папа позволил впервые пойти с подругами в ночной клуб. Правда, он всю ночь провел без сна — тайком дежурил возле заведения на автомобиле. Увидев, что дочь, уезжая домой, благополучно садится на такси, вернулся раньше неё, продемонстрировав невероятную скорость вождения. Девушка вошла в дом уверенная в собственной независимости. Эти воспоминания окутывали её теплом и радостью, словно легкие волны.

Сейчас Света молодая женщина. У неё любимый муж. Своя, пусть маленькая, но семья. А папа... Душа отказывалась верить, что Самый Лучший Мужчина, бросил её ради какой-то чужой тетки.

Света лежала, думала, вспоминала и мучилась чувством вины, что не видела полгода боль, страдания мамы.

«Как же так? – сокрушалась Света. – Я каждый день говорила с мамой по телефону, почти каждую неделю встречалась и болтала, дура, о каких-то пустяках. А мамочка в это время мучилась, не знала, как жить дальше. Господи! Даже предположить не могла, что мамины жалобы: «Мы с папой немного повздорили», – означали крах семьи. Неужели я такая грубая, неотесанная эгоистка?»

Света повзрослела за один тягостный миг. Сразу далеко, в ящик для «ненужных вещей» были отброшены пустые разговоры, заботы о тряпках, гулянки с друзьями, интриги на работе, никчёмные обиды на Мишика. Чем она жила раньше? Как могла не ценить понятные и простые вещи — семью, верность, здоровье, любовь. Развод родителей — это страшно. Раньше, слушая чужие истории, Света думала: «Развелись и ладно. Всегда можно найти лучшее. Стоит ли так убиваться?». Оказалось, легко судить, если смотришь со стороны.

Папа, папа, папа... Света не могла и не хотела отказываться от него.

- Кого ты любишь больше маму или папу?» – самый отвратительный вопрос, который придумали взрослые. Свете нужны ОБА родителя!

Поэтому ночью Света решила: во всём виновата противная пани Абсолют, омерзительная Нина Семёновна. Разве ей, одинокой и богатой, есть дело до того, что у кого-то рушится счастливая семья? Именно подлая Нина Семёновна коварно воспользовалась охлаждением между мамой и папой. А папа... Папа просто дал слабину. Он же мужчина, в конце-то концов.

Таким образом, частично оправдав отца и найдя виновницу происходящего в лице Нины Семёновны, Света сумела успокоиться и заснуть тревожным сном.

Люба тоже не могла уснуть. Лежала на кровати и по привычке гладила подушку мужа. Казалось, сейчас откроется дверь спальни и войдет Родион. Как всегда, устало бросит рубашку на спинку кресла и, вздыхая, присядет на кровать. Вначале снимет часы, потом брюки, затем «пять минут отдыха перед душем».

Люба обожала эти пять минут. Волшебное превращение из вымотанного научного руководителя в любимого, прежнего, близкого. Родион лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Постепенно дыхание выравнивалось, успокаивалось.

«Я оживаю только дома, здесь, с тобой», – говорил Родион, и Люба верила ему.

Верила двадцать пять лет. А теперь её лишили счастья. Или сама себя лишила? Да какая разница! Родиона нет рядом и больше никогда не будет.

Сегодня, может даже прямо сейчас, Нина Семеновна Ланская смотрит на Родиона и радуется своей удаче. Видит его преображение, дышит его мечтами, маня и очаровывая женской уверенностью. Теперь у Нинки есть всё! Мечта сбылась!

Родион выбрал Нину. Она лучше? Умнее? Богаче? Ярче? Смелее? Привлекательнее? Вряд ли. Да и что изменится, если выяснится причина? Ничего. Самоанализ, самоедство, самокопание и депрессия. Надо дальше жить. Вернее сказать, учиться жить без Родиона.

Люба всхлипнула, встала с кровати и, запихнув подушку мужа в шкаф, пошла на кухню. «С глаз долой – из сердца вон». Но, вряд ли так легко получиться. Всё в квартире помнит его, ждет и оплакивает. Так жалко себя, так жалко. Не вышептать, не высказать, и пока, увы, не забыть. Прикосновения, взгляды, ожидание, радость от взаимного присутствия, общие квадратные сантиметры души. Перечеркнуть нельзя, закрасит нечем.

Это у Родиона был «запасной аэродром». Это у него пустота в сердце не билась раненной Вселенной. Из одного потока любви нырнул в другой. Ему хорошо. А Любе до тошноты плохо.

Люба смотрела в окно на кухне и продолжала жалеть себя. Обычное лето, ничем не примечательный поздний унылый вечер, прохожие-одиночки и уже почти осенний сырой ветер. Место на стоянке под окнами, где Родион обычно парковался, занято другой машиной. Оно ему ни к чему. У Родиона новая любовь, парковка, радость и свежий воздух. Чемодан из унылого, опостылевшего и надоевшего остался здесь, в квартире. Вместе с Любой. Горько.

Никто, кроме дочек, не знает, не понимает, насколько Любе плохо. Всем наплевать, что в её судьбе произошла трагедия, равная по мощности взрыву Солнца. Как там говорят — «мир разделился на чёрное и белое». Нет никакого белого. Миф. После того, как уходит любовь, остаётся только темнота и ноющие, скулящие от боли призраки. Воспоминания о совместной жизни мелькают кадрами старых анимационных фильмов, с рябью, словно на некачественной плёнке. Никакой перспективы. Только прошлое.

Никто не может научить разлюбить. Нет от такой болезни волшебной таблетки. А как бы она сейчас пригодилась.

Очень захотелось взять телефон, позвонить Родиону, услышать голос и замереть, надеясь на чудо. Вдруг он поймет, как ошибся? Кошмар закончиться навсегда. Родион придет домой, приляжет на свою «пятиминутку» и время потечёт из прошлого к будущему.

Люба потянулась к телефону, нашла номер мужа. Звонить или нет? Сердце забилось часто-часто. Услышать голос и снова попасть в гниль невыясненных отношений, горьких, томительных ожиданий, задыхаться от злобы в удушающем шлейфе чужих духов и невыносимых вопросов без ответов? Нет, нет! Люба отвела руку и судорожно выдохнула. Лучше до краёв перетерпеть и перестрадать. Она сможет. Бог не даёт больше, чем можно вынести.

Идём дальше. У неё остались две прекрасные дочки, неровная дорога жизни, размытая слезами, и нежное облако дорогих воспоминаний. Не так уж и мало.

Встреча с папой.

Папа позвонил Свете на работу через несколько дней, ближе к обеду.

- Здравствуй, Светочка, – хрипло начал он и замолчал, собираясь с духом.

- Привет, пап, – сухо ответила Света, совершенно не представляя, как вести себя в такой ситуации. Не хотелось, чтобы папа оправдывался, извинялся. Ей, если честно, даже не хотелось обсуждать что-либо.

- Я знаю, мама вам рассказала, – медленно продолжил папа. – Можно сегодня встретиться с тобой и Натулей где-нибудь в кафе? Обсудим произошедшее. Пожалуйста, разрешите мне объясниться.

- Хорошо, – выдавила Света. – Только обещай, что мы будет втроем, без Этой!

- Конечно, конечно! – поторопился заверить папа.

- Договорились. В шесть вечера в «Абрикосе». Уютная кафешка на углу улиц Свердлова и Минской, – сделала паузу Света. – Наташке звони и приглашай сам. Вчера она была не в настроении с тобой общаться. Учти.

- Я понял, – ответил папа. – Сейчас позвоню. Увидимся, буду ждать.

- До встречи, папа.

Встреча прошла не на высшем уровне. Впрочем, чего ещё можно было ожидать? Слишком больно, беспокойно и неуютно.

Света опоздала минут на семь. Специально — пыталась оттянуть встречу. Думала, о чём говорить, о чём стоит спрашивать, а о чём — нет. Хорошо, если бы Наташка пришла первой!

Света, терзаясь сомнениями, вошла в кафе. В зале стоял приятный полумрак, вкусно пахло кофе и свежей выпечкой. Тут пекли просто фантастические торты. В другое время Света с удовольствием посмаковала бы десерты, но только не сегодня.

Папа сидел за столиком около окна. Увидев Свету, сразу встал и приветливо помахал рукой.

- Я здесь, Светочка.

- Вижу, – буркнула Света, двигаясь на встречу.

Папа помог Свете снять плащ и сел напротив. Наташка, конечно же, ещё не пришла. Тоже тянет время. Вот вредина! Бросила её, Свету, на амбразуру, а потом зайдёт, как королева, и посмотрит, что получилось.

Некоторое время они просто молча сидели, стараясь особо не рассматривать друг друга. Первым заговорил папа.

- Наташа, я надеюсь, скоро подъедет. Мне бы очень хотелось поговорить с вами обеими.

- А она обещала приехать? – Света взялась изучать меню.

- Сказала, что попробует. Ей неприятно.

- Да уж, приятного тут мало. Хотя тебе, наверное, легче, – Света посмотрела на папу. Он был бледен и очень нервничал.

- Света, пожалуйста, прошу, не делай скоропалительных выводов. Давай дождёмся Наташу. У меня есть право объясниться, – папа посмотрел на Свету, пронзительно, умоляюще.

- Право, конечно, есть, — констатировала Света. — Знаешь, мне невероятно трудно. — Света отложила меню в сторону. К чему ждать приход Наташки? Ей тоже необходимо выговориться. — Не понимаю, как с тобой разговаривать и как себя вести. Самое страшное — ощущаю полное бессилие. Меня будто надвое разрубили. Одна половинка за маму, другая за папу.

Папа кивнул головой, но не стал перебивать.

- Тебе легче — ушёл, выбрав другую жизнь, другую женщину. Умом понимаю — имеешь право. Но тут, в душе, в сердце... — Света приложила руку к груди и шмыгнула носом, — не могу смириться. Ради чего делать нам больно? Неужели ваша с мамой любовь совсем умерла? Может, надо было попытаться восстановить, оживить отношения? Да просто заново влюбиться друг в друга? Разве необходимо сжигать мосты и, сломя голову, нырять в новое чувство? Ты не выглядишь счастливым. А вдруг это обычная, банальная влюблённость?

Света, наверное, задала бы е много вопросов, но запел телефон. Звонила Наташка.

- Привет, – хмуро поздоровалась сестра. – Скажи папе, я не приеду. Не могу. Меня всю плющит и колбасит. Минут десять простояла около кафе, но не готова его видеть.

- Наташ, – протянула Света, – Так нельзя!

- Нельзя предавать! – почти крикнула в трубку Наташка, но продолжила более спокойно. – Вот хоть режь, не приду. Я за себя не ручаюсь. Наговорю гадостей или разорусь. Буду готова к разговору, сама позвоню. Пока, я поехала домой.

- Наташка! – крикнула вдогонку Света, но сестра уже отключилась.

- Наташа? – тихо спросил папа. – Она не приедет?

- Нет, не приедет. Сказала, сама тебе позвонит, – Света положила телефон рядом, и устало потерла глаза. – Вторую ночь не сплю. Мы сейчас у живем мамы.

- Правильно. Любе нужна поддержка. Ты за рулем? – Неожиданно спросил папа.

- Нет, на маршрутке приехала, а что?

- Хочу заказать себе коньяк и что-нибудь перекусить. Будешь?

- Не знаю, – пожала плечами Света.

Папа быстро сделал заказ и молча дождался, пока принесут спиртное. Было видно – ему очень трудно начать разговор. Вздохнул, выпил коньяк и, тщательно подбирая слова, начал:

- Мне жаль, что Наташа не приехала. Передай, я очень скучаю.

- Да уж, – хмыкнула Света.

- Скучаю и переживаю, – с нажимом сказал папа. – Как мама?

- Держится. У неё есть мы. О чём ты хотел рассказать?

- О чём? Даже не знаю. Наверное, хотел извиниться. Ты спрашивала, ради чего я разрушил нашу семью? Отвечу прямо — ради любви. Понимаю, звучит слишком эгоистично, но по-другому не получилось. Не знаю, как произошло. Я всегда был верен Любочке и считал самой лучшей женщиной на свете. Но тут встретил Ниночку... — папа взглянул на Свету и тут же осёкся. — Извини, Нину, и меня как волной накрыло. Больше не смог без неё ни жить, ни дышать. Последняя любовь. Такая яркая, такая глубокая.

Ты спрашиваешь, стоило ли сжигать мосты? Мы пробовали с Любочкой оживить отношения, но не получилось. Хотя... я до сих пор испытываю к ней чувства, переживаю о её здоровье, счастье.

Понимаю, как сильно измучил Любу за те полгода, пока жил то с ней, то с Ниной! Мечтал найти правильное решение. Ждал, вдруг возникнет нужная ситуация и проблема разрешится сама собой. Чудес, к сожалению, не бывает. Любочка правильно сделала, поставив меня перед выбором. Иначе так бы и метался. Могу лишь надеяться на прощение. Но я люблю Нину. Всё постепенно успокоится, прояснится, вот увидишь. Нужно время. Поэтому какой уж тут счастливый вид. Я же не дебил и не самовлюблённый эгоист. Понимаю, в какой непростой ситуации мы оказались.

Папа замолчал. Света ковыряла вилкой в тарелке с салатом. Больше вопросов нет. Она окончательно поняла и осознала: прежняя жизнь, такая уютная, понятная, никогда не вернётся. Никогда не будет тёплых семейных праздников, совместных поездок в лес за грибами, зажигательных капустников с друзьями семьи. Её дорогой, любимый, самый лучший на свете папа стал другим. Светкину душу заполнило щемящее чувство утраты. Подступили слёзы, горькие и горячие. Рыдать при папе не хотелось. Да и к чему глупые мелодрамы?

Ничего нельзя вернуть.

Света отодвинула тарелку и встала из-за стола.

- Куда ты? – вскочил папа. – Давай посидим ещё немного.

- Извини, папа, но я поеду домой. К маме.

- Ну, хоть десять минут, – папа взял Свету за руку. – Расскажешь про жизнь, мужа и дела на работе.

- Нормальные у меня дела, – отмахнулась Света. – Я поеду, папа. Тяжело, извини.

Света почти оттолкнула папу, схватила плащ, сумку и пулей выскочила из кафе. Слёзы рвались наружу, стало трудно дышать. Света забрела в какой-то скверик, села на первую попавшуюся пустую скамейку и зарыдала. Слёзы лились потоком. Господи, сколько же она их выплакала за последние два дня! Люди, проходящие мимо, равнодушно смотрели. Чужое горе — не горе. А Света, ненадолго успокоившись, снова прокручивала в голове разговор с папой и, вспоминая, плакала. Неизвестно, долго ли бы так продолжалось, если бы не позвонил Мишик.

- Ты где? – сухо спросил он.

- В скверике, недалеко от кафе, – всхлипывая, объяснила Света.

- Ревёшь?

- Реву.

- Мне твой папа позвонил обеспокоенный. Сказал, убежала со встречи в очень душевно-растрепанном состоянии.

- А я ему канкан должна танцевать? – огрызнулась Света.

- Ну, не знаю, это вы уж между собой разбирайтесь, что делать. Короче, сиди пока, реви себе на здоровье. Подъеду минут через пять. Я тут рядом по делам. Поняла?

- Поняла, поняла, – Светка отключила телефон.

Подумала, какое счастье — у нее есть Мишик, опора и любимый человек. А потом представила, что он вот так же как папа, может влюбится в коварную тетку и предать. Слезы покатились с новой силой.

Петля «горевания».

Как странно устроен наш мир. Трудишься-трудишься, стараешься-стараешься, из кожи вон лезешь, практически из ничего создаёшь свой маленький уютный космос. Времени на это уходит уйма, сил прикладываешь массу, постоянно балансируя между отношениями и чувствами, между «можно» и «нельзя», словно дрессированная собачка на шаре. И вот, наконец-то, наступает «точка стабильности». И вроде бы есть надёжное, целое, завершённое и только твоё. Кажется, навечно. Стоишь и опираешься на созданную твердь, веришь в постоянство. Хорошо, удобно, всё устраивает.

А потом, неожиданно, вопреки прогнозам и чаяниям, происходит взрыв, изменение, крушение, коллапс. Откуда? Почему? Зачем? Кто просил? Где же с таким трудом обретённая стабильность?

Взрыв, коллапс, крушение. «Петля горевания» закручивает по полной программе, и ты уже ничего не можешь делать. Вакуум. Первой освободившееся от старой жизни место заполняет Пустота. Всеобъемлющая и всепроникающая. И вот паришь в чужом, неизведанном пространстве среди обломков своего же прошлого, ошарашенно хлопаешь глазами, стараясь вдохнуть воздух в пустые лёгкие, судорожно дёргаешь руками и ногами в поисках хоть какой-нибудь опоры.

Потом в возникший вакуум начинает проникать отчаяние, боль и невыносимая тоска. «Верните мою прежнюю жизнь! Дайте обратно! Что делать? Хочу домой! К маме!» — кричит душа. Но Вселенная безмолвствует, не реагирует ни на один упрёк, не отвечает ни на один вопрос. Выплывай как знаешь! К житью — так выживешь. Морока, страх, тревога. Барахтаешься в пространстве и безуспешно, суетливо пытаешься что-то слепить из грубых, неотёсанных обломков прошлого, но тщетно.

И тут наступает болезненное осознание — опять предстоит строить личный космос. Заново. Кряхтишь, пыхтишь, рыдаешь, стонешь, всхлипываешь, еле-еле успокаиваешься и… строишь. Новая жизнь постепенно вливается в старую. По капельке, по капельке просачивается, неся с собой другие цвета, эмоции, воздух, запахи и лица, меняя пространство вокруг до неузнаваемости. То, что раньше было только чёрным и белым, постепенно становится серым. Чёткие границы горя незаметно размываются. Мир создаётся, мир меняется, мир обретается. Заново.

Самое трудное — заставить себя встать. Не хочу. Не буду. Не зачем. Тело неповоротливое, тяжёлое, будто в свинцовом космическом скафандре, раздавленное серой тоской, отказывается подчиняться.

Люба лежала на кровати, выключив будильник, и уговаривала себя в необходимости жить дальше. Новое, непонятное, сумбурное, плаксивое одиночество женщины, которую предпочли другой. Первый шок прошёл. Теперь, без анестезии растворившейся во вчерашнем дне безусловной любви, тело и душа ныли, болели.

А какой смысл работать, улыбаться знакомым и убеждать себя, что «всё ещё наладится»? Какой смысл изображать сильную женщину? Какой смысл играть в чьи-то придуманные игры? Она здесь и сейчас болеет, хандрит, скулит, ноет. Имеет право!

- Мам, ты как? – в комнату вошла Света. – Сегодня пойдешь на работу или возьмёшь выходной

- Если я останусь дома, то расклеюсь окончательно, – Люба со стоном села. – Надо в душ. Срочно смыть с себя дурные мысли.

- Дурные мысли? – обеспокоилась Света.

- Как бы сделать так, чтобы не работать, а деньги платили?

- Понятно. Вставай. Наташка уже кофе варит и оладьи печёт.

- Вкусно пахнет, – Люба потянула носом. – Я в душ.

Необычное, тревожное ощущение – ходить-плыть по неизведанному пространству, когда тебя еще помнят прежней, счастливой, общаются на привычные темы, спрашивают о неважных вещах. Для окружающих ты – та же самая, из знакомой, естественной реальности. Никто не замечает перемен: ни шлейфа покинутости, ни запаха сиротливости, ни тусклого света блёклой меланхолии.

- Как дела, Любочка? Как выходные, Любовь Андреевна? Как здоровье, Любаша?»

- Нормально, хорошо, отлично, не жалуюсь, спасибо, вы тоже прекрасно выглядите, – на автомате отвечала Люба, не особо понимая, о чём спрашивают.

Работа – по привычке, дела – по необходимости, разговоры – из вежливости. Девять, десять, одиннадцать утра. Чай, кофе и пара безвкусных конфет.

Нить дня постоянно ускользала. Очень хотелось взять неделю «без содержания», убежать домой, забраться в кровать и плакать, плакать. Громко, некрасиво всхлипывая, смотреть старые семейные фотографии, обвиняя во всех несчастьях злодейку Нинку и попутно ища причину расставания в самой себе. Морока.

Но нельзя. Обязанности, ответственность и трудовая дисциплина. «Держи хвост пистолетом!»

Двенадцать дня. Час. Обед. Что она ела? Неважно. Главное, никто ничего не понял и не увидел горя.

Поскорей бы вечер! Постоянно подходили сотрудники и консультировались. А с кем же еще? Люба начальник проектов, ведущий специалист. Малейшая оплошность, невнимательность и потом придется долго разбираться, выяснять отношения с заказчиком.

Надо пережить этот долгий день. Завтра, наверное, будет легче.

Пять вечера. В кабинет заглянул начальник Игорь Петрович. С ним вместе, а потом и под его руководством Люба работала уже больше двадцати лет. Высокий, сутулый, уставший. За время их знакомства он почти не изменился – лишь чуть больше ссутулился, надел очки-линзы и коротко постриг некогда пышную непослушную шевелюру под аккуратный «ёжик».

- Зайди ко мне.

Люба послушно поднялась и пошла за Игорем Петровичем. В кабинете он молча достал бутылку конька, конфеты, распорядился больше ни с кем не соединять и сухо сказал, смотря на Любу сквозь очки-линзы:

- Рассказывай.

- О чем? – вяло ответила Люба.

- Рассказывай. Раньше трогать тебя не хотел. Сейчас конец рабочего дня, а значит трудовые заботы по боку. Рассказывай.

- Нормально всё, – Люба не смотрела на Игоря. Домой, в кровать и плакать. Дайте спокойно пострадать!

Но начальник держал паузу.

- Игорь! – не выдержала Люба. – Родик бросил менял и ушёл к Нине!

- Ясно, – Игорь Петрович налил рюмку конька и протянул Любе. – Пей и рассказывай подробно…

Несколько недель Света с Наташкой прожили у мамы. Каждый вечер подолгу разговаривали о разных пустяках, смотрели фильмы, несколько раз выезжали на шашлыки, посетили пару художественных выставок и выбрались в театр. Лишь бы маме стало легче, лишь бы она немного развеялась и отвлеклась. Люба прекрасно понимала старания девочек и, даже если ей совершенно не хотелось никуда идти, покорно вставала, приводила себя в порядок и шла туда, куда звали. Так они спасали друг друга. А потом, однажды вечером, мама сказала:

- Девочки, я очень вам признательна за поддержку. Если бы не вы, не знаю, как бы пережила это страшное время. Но сейчас мне немного легче. Снова могу дышать. Да и некогда расслабляться. На работе большущий заказ. Пришло несколько молодых специалистов. Надо учить уму-разуму. Придется до ночи вкалывать. Думаю, как-нибудь справлюсь. Если вы будете счастливы, то и я. Разъезжайтесь по домам. Причём, прямо сейчас!

- Мам, – неуверенно протянула Наташка. – Может, не надо так решительно? Давай мы еще немножко поживем у тебя.

- Нет! – мама покачала головой. – Днём раньше, днём позже, уже не имеет значения. Теперь смогу сама, не сомневайтесь.

Света и Наташка разъехались по домам, но каждый день созванивались, разговаривали вечерами по скайпу, обменивались последними новостями. Постоянное соприкосновение жизней друг с другом.

Новая Люба и неудавшийся жених.

В очередной раз захлопнулась входная дверь. Девочки разъехались по домам. Люба осторожно погладила шершавую холодную поверхность двери и с грустной улыбкой вздохнула. Снова одна. Но уже не так страшно.

За пару месяцев, за несколько десятков дней, за тысячу быстрых часов она стала другой, новой Любой. Любой, рождённой в муках, в оковах невыносимой душевной боли и горьких, безнадёжных бабских слёз. Сначала умерла, а затем воскресла.

Новая Люба смотрела на дверь. Оказывается, она коричневого цвета. Никогда не замечала. А в коридоре, в углу, около входа в спальню, начали отрываться обои. Подклеить бы. Техника на кухне какая-то заляпанная, без блеска и лоска. И светильники в зале пыльные, тусклые, словно вобравшие в себя тоску прежних дней. Книжный шкаф в бывшей детской комнате давно ожидает пылесоса. Окна в квартире так и не мыты после душного лета, безрадостно показывают один и тот же пейзаж — серые панельные дома напротив и сбросившие листья тополя. Надо выбрать выходной день, посвятить его уборке квартиры. Вот так бы и в голове прибраться! Хорошие, светлые мысли оставить, а плохие собрать в кулёк и вышвырнуть в мусорное ведро! С глаз долой!

Люба ходила по квартире, рассматривая, рассуждая и оценивая. Сделать бы грандиозный ремонт, а лучше — поменять квартиру или даже страну проживания. Улететь на тёплые, далёкие, изнеженные солнцем острова и забыть напрочь горькое прошлое.

Перемены напрашивались сами собой. Пока не хватало сил и желания. Совершать подвиг в одиночку — слишком страшно и в диковинку для привыкшей к защищённости женщины.

В зале мелодично зазвонил телефон.

- Горюешь? – без предисловий начала Алла, двоюродная сестра и по совместительству лучшая подруга. Пятьдесят лет дружбы давали ей право обходиться без лишних вступлений и церемоний.

- Уже не так сильно.

- Тоскуешь?

- Временами.

- Девчонки разъехались?

- Только что, – ответила Люба. – Вот, хожу, привыкаю.

- К чему?

- К одиночеству.

- Ну и дура! – грубо подытожила Алла. – Привыкать надо к хорошему.

- Я не против.

Сёстры поговорили несколько минут. Никаких лишних вопросов. Никаких глупых философских рассуждений. Им давно друг про друга всё понятно.

Люба положила трубку и продолжила придирчивый обход квартиры. Но через полчаса на пороге появилась величественная, нарядная, благоухающая дорогими духами Алла, настроенная грозно и решительно.

- Одевайся! Красиво! – скомандовала она. – Срочно едем на одну ужасно пафосную и престижную тусовку. Ни за что бы туда не поехала, но тебя надо спасать.

- От кого? – опешила Люба.

- От самой себя, курица!

Перебрав несколько нарядов и остановившись на классическом черном платье, Люба продолжила командовать:

- Рисуй глаза, надевай жемчуг, доставай ходули, то бишь туфли на шпильке, и стартуем.

Званный вечер, организованный вновь открывающимся рестораном, проходил под звуки камерного оркестра. Дорого, красиво и, к счастью, не пошло.