Будущее. Где оно начинается?

Но меня всё больше беспокоит одна особенность этого рассуждения. Мы говорим, что человек способен создавать условия будущего. А что, если, создавая их, он меняет не только мир, но и того, кому предстоит в нём жить? Сегодня я выбираю занятие, и занятие постепенно изменяет мои интересы. Берусь заботиться о другом, и само понимание заботы меняется по мере жизни. Принимаю решение из одних мотивов, а через годы уже не могу до конца восстановить, почему они казались мне такими убедительными. Завтрашнее «я» не обязано быть простым продолжением сегодняшних желаний.

Выбор формы, которой предстоит существовать завтра, неизбежно связывает два состояния человека. Сегодня я принимаю решение; позже оно окажется частью чьих-то условий жизни — в том числе моих собственных. Время не оставляет нам права делать ставку лишь на неизменность сегодняшнего «я».

ЧАСТЬ II. ВРЕМЯ, КОТОРОЕ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ОДНОМУ

Пятое движение. Тот, кому достанется завтра

Есть у записных книжек странная способность: они хранят не только то, что человек сделал, но и то, каким он рассчитывал быть. Между списками покупок, размерами деталей и случайными телефонами вдруг обнаруживается запись с датой. «К осени закончить». Или: «Больше к этому не возвращаться». Или совсем короткое: «Не забыть, ради чего начал». Представим, что это моя старая запись. Почерк знаком. Бумага сохранила движение руки. Обстоятельства, в которых возникла фраза, можно попытаться восстановить. И всё-таки я прочёл бы её как письмо от человека, к которому имею отношение, но которым уже не вполне являюсь. Он не знал того, что произошло потом. Я не знаю всего, что им двигало тогда. Между нами лежит не только прошедшее время. Лежит прожитый опыт, которого у автора записки ещё не было.

Всякий выбор затрагивает человека, которому предстоит жить после сегодняшнего дня. Решая сейчас, я распоряжаюсь частью его времени, сил, денег и отношений. Этот будущий человек не может возразить; отказ принимать решение тоже имеет последствия. Не нужно воображать двух разных существ в одной биографии, чтобы заметить неравенство их положения: сегодня я определяю условия, в которых завтра самому придётся действовать.

Не следует понимать это слишком буквально, будто внутри одной биографии последовательно рождаются посторонние люди. Я проснулся утром и не стал юридически новым существом. Моё тело продолжает свою историю, память удерживает множество связей, вчерашние действия имеют сегодняшние последствия. Можно сменить профессию, город, любимую музыку и не перестать быть тем, кому принадлежит собственное прошлое. Но из этого ещё не следует, что человек сохраняет неизменным всё, что делает его собой. Обычно мы замечаем не момент превращения, а расстояние между двумя состояниями. Вчерашний я узнаваем. Я десятилетней давности - тоже. И всё же он мог быть уверен в вещах, которых я теперь не утверждаю; желать того, от чего сегодня отказался бы; считать окончательным решение, ставшее для меня только одним из эпизодов.

Нам трудно удерживать эту двойственность, поэтому мы выбираем удобную формулу. Либо «я всегда был таким», либо «я стал совсем другим». Первая сглаживает перемены, вторая позволяет отрезать неудобное. Но человеческая непрерывность не требует неподвижности, а перемена не обязательно разрывает принадлежность прошлого. Пока меняется дом, стены которого разбирают и достраивают постепенно, мы не можем указать на единственную доску, удерживающую его тождество. Этот образ помогает лишь до известной границы: человек не дом, а вопрос о личной идентичности нельзя решить строительным сравнением. Зато сравнение обнаруживает нашу привычку искать один неизменный предмет там, где существует долгая связь состояний.

В философии этот вопрос возник задолго до календарей с напоминаниями. Одни подходы уделяют особое внимание телесной непрерывности человека; другие - непрерывности психической жизни, памяти, намерений и характера. Существуют споры о том, что важнее для сохранения личности во времени, а что служит лишь признаком её сохранения. Я не собираюсь объявлять победителя. Меня занимает более земное следствие: даже если каждый из нас остаётся одним человеком во всей своей жизни, отношение к себе будущему не обязано быть простым. Можно испытывать нежность к человеку, которого ещё нет в нашем опыте, раздражаться на его возможные ошибки, бояться его разочарования и почти никогда не спрашивать, чего ему самому захочется. [4]

Прошлого себя мы видим сквозь память. Будущего - сквозь воображение. Оба способа несовершенны, но устроены не одинаково. Прошлое действительно произошло, хотя мы могли забыть обстоятельства или изменить их объяснение. Будущее ещё не представлено нам как пережитое событие; картина завтрашнего дня собирается из знаний, страхов, ожиданий и доступных сценариев. Память иногда приписывает прежнему человеку сегодняшнее понимание. Воображение иногда приписывает будущему человеку сегодняшние желания. В обоих случаях мы незаметно продлеваем себя нынешнего по обе стороны настоящего, словно оно должно быть меркой для всей биографии.

Я замечал это на самых безобидных примерах. Покупаешь вещь не для сегодняшнего использования, а для того, кто «наконец займётся» давно задуманным делом. Выделяешь под неё место, деньги, готовишь инструменты. Перед глазами стоит уверенный, спокойный человек: он просыпается с нужным желанием, берёт подготовленное и приступает к работе. Иногда это действительно происходит. Но бывает иначе. Через несколько месяцев предмет остаётся нетронутым, а ты уже не помнишь, почему его покупка казалась почти началом новой жизни. Можно назвать это несобранностью. А можно сначала спросить, не обещали ли мы будущему себе не только средство, но и желание, которое оно якобы обязано было иметь.

Здесь особенно обманчиво слово «настоящий». «Настоящий я» - тот, кто однажды всё доведёт до конца. Или, напротив, тот, кто был прежде, пока его не испортили обстоятельства. В обоих случаях нынешний человек оказывается временной неудачной версией. Ему предлагают ждать окончательного себя, вместо того чтобы признать реальность собственного существования сейчас. Но если я когда-нибудь стану лучше понимать дело, любить другое или иначе относиться к себе, это не сделает сегодняшний день репетицией несуществующего актёра. Настоящее не обязано оправдывать своё право на жизнь итоговой версией человека.

И всё же забота о себе будущем - не ошибка. Если я не буду думать о завтрашнем теле, мне легко оказаться равнодушным к собственному здоровью. Если не учту будущих расходов, сегодняшняя лёгкость может обернуться долгой несвободой. Если не оставлю себе времени на отдых, однажды не получится продолжить даже то, что сейчас люблю. Некоторые решения имеют смысл именно потому, что нынешняя часть моей жизни временно берёт на себя труд ради последующей. Не нужно знать, каким точно будет человек через годы, чтобы понимать: ему понадобятся сон, еда, возможность действовать, защита от предотвратимого вреда и хотя бы часть ресурсов, которые сегодня можно не тратить бездумно.

Но между заботой и диктатом проходит граница, которую трудно заметить, пока ты полон сил. Я могу сохранить для будущего себя возможность заниматься любимым делом. Могу постепенно научиться тому, что кажется важным сейчас. Могу оставить рабочий стол в порядке, чтобы завтра было легче приступить. Но могу поступить иначе: заполнить все предстоящие годы поручениями нынешнего себя, заранее назначить, кем я буду, с кем должен встречаться, что обязан любить и почему не имею права пересмотреть план. Тогда забота начинает походить на договор, в котором подпись сегодняшнего человека выдана за подпись будущего. Будущий человек становится должником не за полученное, а за обещания, которые давал не вполне осведомлённый предшественник.

В исследованиях выбора на расстоянии времени есть понятие связи с будущим собой. Оно описывает, насколько человек ощущает последующего себя близким и продолжающим нынешнюю жизнь. В отдельных экспериментах более ощутимая связь с будущим собой сопоставлялась с решениями, в которых отложенный результат получает больший вес. Но из этого нельзя вывести универсальную мораль: будто тот, кто не копит деньги или не способен планировать, просто недостаточно любит своё будущее. У людей различаются ресурсы, здоровье, горизонты безопасности, социальные обстоятельства. Для того, кто не уверен в завтрашнем ужине, далёкое завтра неизбежно занимает другое место, чем для того, у кого сегодня закрыты основные потребности. Философский вопрос о будущем себе нельзя превращать в удобный способ обвинять человека за положение, в котором он живёт. [5]

Но и здесь нельзя найти универсального правила «всегда оставляй все двери открытыми». Иногда открытая дверь означает постоянную неопределённость, которая изматывает. Иногда закрыть дверь необходимо, чтобы защитить уже начатую жизнь: от угрозы, от чужого насилия, от собственного разрушительного повторения. Бывают решения, смысл которых именно в невозможности каждый день начинать их заново. Если каждое утро заново доказывать себе необходимость заботы, верности или длительного труда, не останется сил на их осуществление. Некоторая устойчивость освобождает нас от бесконечных голосований внутри себя.

Представим человека, который учится играть на музыкальном инструменте. В первые месяцы ему нравится образ себя за инструментом гораздо больше, чем однообразные упражнения. В дальнейшем может случиться перемена: музыка станет частью жизни, которой раньше не было, а может и утратить значение. Если он заранее запрещает себе бросить, то рискует превратить занятие в повинность. Если прекращает при первом неудобстве, то, возможно, никогда не встретит радости, которая появляется только после долгого освоения. Одного взгляда в будущее недостаточно, чтобы дать ответ. Нужно различать временное сопротивление, устойчивую утрату интереса, цену продолжения и последствия отказа. И эту работу не всегда возможно выполнить заранее.

Есть выборы, которые меняют наши предпочтения изнутри. Человек не просто получает то, к чему стремился, но постепенно иначе начинает понимать, чего вообще стоит желать. Учёба меняет вопросы, которые кажутся важными. Забота о другом меняет отношение ко времени. Работа, прежде выглядевшая мечтой, раскрывает будничность, о которой невозможно узнать издалека. Некоторые события не дают нам предмет, который мы хотели; они меняют того, кто хотел. Поэтому обещание себе «я буду счастлив, когда достигну этого» особенно непрочно. Мы не можем заранее измерить будущую радость сегодняшней шкалой. И не можем считать несбывшимся всякое будущее, в котором изменились сами представления об успехе.

Эта мысль легко приводит к опасному утешению: раз человек меняется, значит, всё, что произошло, было необходимо для его роста. Но это неправда. Мы можем чему-то научиться вследствие потери, не превращая потерю в подарок. Можем стать внимательнее после ошибки, не объявляя ошибку правильной. Иногда опыт обогащает, иногда истощает, иногда оставляет след, который не хочется повторять ни при каких условиях. Из того, что будущий человек способен существовать после трудного события, не следует, что событие было ему предназначено. Тот, кто пережил боль, не обязан благодарить её за своё становление.

Так возникает проблема ответственности перед собой прошлым. Сегодня я могу сказать: «Я тогда был другим». В этих словах бывает точность: у меня действительно были другие знания, привычки, представления о допустимом. Но фраза способна стать и способом уклониться от неприятного. Если моё прежнее решение причинило вред другому человеку, перемена взглядов сама по себе не погашает последствий. Новый взгляд может позволить назвать поступок честнее, принести извинение, возместить возможное, прекратить повторение. Он не даёт возможности задним числом заменить автора действия. Я не обязан оставаться таким же, чтобы отвечать за то, что сделал прежде.

Однажды старый замысел может показаться наивным. Мы перечитываем ранние страницы и слышим в них слишком громкую уверенность, неверный акцент, непонимание собственной темы. Самый простой выход - объявить прежнюю работу чужой и начать с чистого листа. В творчестве это происходит часто: переделать всё, потому что теперь видишь больше. Иногда переделка действительно нужна. Но если каждый поздний взгляд уничтожает все следы предыдущего, исчезает не только ошибка; исчезает история того, как мы научились видеть её. Не всё прежнее обязано оставаться опубликованным или действующим. Однако прошлому можно отказать в правоте, не отказывая ему в месте внутри собственной жизни.

В записной книжке остаётся та старая строка: «К осени закончить». Я мог бы зачеркнуть её и написать: «Не получилось». Мог бы переписать дату, продлевая обещание ещё на год. Мог бы оставить запись как свидетельство того, что когда-то для меня было важно именно это. Ни одно действие само по себе не сообщает, каким человеком я стал. У каждого есть обстоятельства и цена. Но теперь я вижу в строке не приказ из прошлого и не смешное заблуждение. Я вижу человека, который попытался передать через время своё намерение - не зная, кто его прочтёт.

Шестое движение. Обещание с открытым концом

Встреча, назначенная на следующую неделю, почти ничего не говорит о нашем отношении ко времени, пока она существует только в моей записной книжке. Я могу перенести её, забыть или решить, что она мне больше не нужна. Но стоит другому человеку изменить ради неё свои планы, как запись приобретает новое содержание. Теперь завтрашний час занят не только моим намерением. В нём есть чужое ожидание. Кто-то отказался от других дел, выбрал дорогу, подготовился к разговору. Если я внезапно исчезну, изменится не только мой день. Обещание образовало связь между двумя настоящими через событие, которое пока не произошло.

Мы часто говорим «я обещаю», словно сообщаем достоверное знание о собственном будущем. Но обещание - не прогноз. Прогноз пытается угадать, что случится. Обещание меняет то, на что другой человек теперь имеет основания рассчитывать. Когда я обещаю прийти, я не приобретаю власть над погодой, транспортом, здоровьем и всеми случайностями этого дня. Я беру на себя определённую часть ответственности за приближение встречи: постараюсь оказаться там, предупрежу, если не смогу, не буду делать вид, будто моё исчезновение ничего не меняет. Содержание обещания раскрывается не в способности гарантировать мир, а в готовности считаться с тем, что оно сделало между нами уже сейчас.

Поэтому верность не всегда выглядит как буквальное повторение однажды произнесённых слов. Бывает, договорённость теряет смысл из-за обстоятельств, которых участники не могли предусмотреть. Бывает, изменяются цели, возможности, потребности. Но от одной стороны требуется не только признать собственную перемену; нужно увидеть, что за время ожидания другая могла построить на прежнем слове часть своей жизни. Иногда честный разговор не возвращает утраченное доверие, даже если причины отказа уважительны. И это не обязательно несправедливость. Обещание работает потому, что на него можно опираться, а опора не перестаёт быть важной в тот день, когда становится неудобной для того, кто её предложил.

Совсем иначе устроены многие обещания самому себе. Я записываю: «С завтрашнего дня буду читать каждый вечер». В этот момент никто другой не обязан менять расписание. Если через месяц моя жизнь изменилась и вечерами мне действительно нужно спать, прежняя запись не обязательно требует героического исполнения. Но бывают и внутренние обещания, от которых зависят другие люди: учиться тому, без чего не смогу выполнять принятые обязательства; не возвращаться к поступку, причиняющему близким вред; создать финансовую опору для тех, кто на меня рассчитывает. Не всякое «обещал себе» остаётся делом только одного человека. Форма записи не определяет моральной цены её нарушения.

Обещание может быть мостом, который делает длинное действие возможным. Нельзя построить дом одним вдохновением, освоить сложное ремесло за вечер или восстановить доверие единственным признанием. Длительные дела требуют определённой устойчивости. Мы договариваемся с собой не пересматривать всё при каждом колебании настроения: завтра вернусь к работе, даже если не будет такого же увлечения; закончу начатое, хотя начало уже не кажется праздником. Такое обязательство может поддерживать длительное дело, не заставляя каждый раз начинать его заново после перемены настроения.

Но мост может постепенно стать клеткой. Такое случается, когда средство превращается в цель, а верность подменяется невозможностью спросить, зачем всё продолжается. Человек начинает дело ради одной причины, затем годами выполняет его по инерции, хотя причина исчезла. Он гордится тем, что «никогда не отступает», и перестаёт замечать, что движение стало бессмысленным. Со стороны это может выглядеть как выдающаяся дисциплина. Изнутри - как отказ признать собственное изменение. Трудность здесь не в том, чтобы объявить обязательства хорошими или плохими. Трудность - научиться отличать продолжение значимого от простого страха прекратить.

Любой, кто собирал сложную конструкцию, знает цену решений, принятых слишком рано. Если закрепить все детали до проверки, исправление одной ошибки потребует разобрать почти готовую работу. Вначале можно соединить части временно, посмотреть на устройство целиком и только потом выбрать способ окончательной фиксации. Эта разница важна и для человеческих планов. Есть решения, которым достаточно карандашной отметки. Есть такие, для которых нужна твёрдая подпись, поскольку на неё опираются другие. А есть необратимые изменения, где поспешность означает уже не потерю времени на переделку, а последствия, которые нельзя исправить полностью. Человеческую жизнь нельзя разобрать и собрать заново как предмет на столе; именно поэтому цена ранней окончательности бывает так велика.

И всё-таки идея «не закреплять ничего» не выдерживает встречи с действительностью. Если я сохраняю только временные соединения, конструкция никогда не начнёт служить. Если не решаюсь дать слово, опасаясь будущего изменения, другой человек не сможет на меня рассчитывать. Иногда конечность жизни требует решительности раньше, чем появилась уверенность. Времени может не хватить на бесконечные проверки. Некоторые дороги открываются лишь однажды, хотя мы не знаем, будут ли они хороши для нас. Здесь невозможно вывести правило из красивой схемы. Остаётся различать риски, возможность исправления, цену ожидания и людей, которые окажутся затронуты решением.

Здесь необходима разница между причиной и оправданием. Причину можно объяснить: появились новые обстоятельства, прежнее действие стало недоступным, человек изменился. Оправдание требует другого: показать, почему при этих обстоятельствах допустимо поступить так, а не иначе, и что произошло с обязательствами перед теми, кто доверял. Не каждую причину достаточно назвать, чтобы последствия перестали существовать. Но и не всякое нарушение старого плана является моральной неудачей. Жизнь сложнее этой бухгалтерии, особенно когда в одной ситуации сталкиваются забота о другом, собственная безопасность, здоровье, прежнее слово и новые обязанности.

Есть ещё жестокая форма обещания - требовать от себя всю жизнь соответствовать образу, созданному в момент боли. После предательства человек клянётся никому не доверять. После неудачи обещает больше никогда не рисковать. После утраты решает не привязываться. В этих фразах часто есть попытка защитить себя, которую невозможно просто осмеять. Тот, кто произносит их, действительно хочет уменьшить вероятность нового страдания. Но сегодняшняя защита может однажды стать запретом на жизнь, которой он позже окажется способен желать. Не обязательно немедленно отменять такую клятву. Важно лишь понимать, что намерение, возникшее в определённой ране, не обязано быть конституцией всех будущих лет.

Обратная крайность звучит веселее: «Я всегда могу передумать». Разумеется, могу. Но возможность изменить мнение не освобождает от того, что уже было сказано и сделано. Если я обещал участвовать в общем деле, а другой вложил в него силы, мой новый интерес не превратит автоматически затраченные им месяцы в его личную проблему. Можно выйти из проекта, прекратить совместную работу, признать, что прежняя договорённость более невыносима. Только нужно увидеть границу между правом уйти и способом ухода. Свобода не требует исчезать без объяснения, когда объяснение возможно и не создаёт угрозы. Иногда наиболее зрелая форма изменения - отказаться честно, а не продолжать формально, уже покинув дело внутренне.

Но обещания существуют не только между сегодняшним и будущим собой. В них входит другой человек, который тоже меняется и не обязан навсегда оставаться удобным для моего замысла. Договорённость соединяет два самостоятельных течения жизни: её устойчивость зависит не от силы одного намерения, а от того, способен ли каждый участник видеть в другом не продолжение себя, а отдельного человека.

С человеком и его будущим может происходить похожее, хотя сравнение опять не следует принимать буквально. Сегодняшний я приносит проект, завтрашний встречает обстоятельства, которых первый не видел. По мере жизни они как будто продолжают один разговор, но собеседник не отвечает из будущего в настоящее. Это сегодняшний человек получает новые сведения, меняет решение, исправляет прежнее или обнаруживает цену его сохранения. Разговор между временами - образ преемственности, а не тайный канал связи. У меня нет доступа к словам будущего себя. Есть только возможность оставить ему что-то более полезное, чем приказ: средства, объяснимые основания, открытость к исправлению и последствия, за которые я готов отвечать сейчас.

Именно поэтому в обещании полезно различать предмет и смысл. «Я закончу эту работу к определённой дате» - одно содержание. «Я хочу довести мысль до ясности и передать её другим» - другое. Дата может оказаться ошибочной. Способ передачи может измениться. Текст может потребовать переработки. Но это не доказывает, что само стремление было ложным. А может случиться и обратное: дата соблюдена, предмет готов, а важнейшее в работе утрачено. Снаружи обещание выполнено. Внутри - нет. Нельзя решить, что здесь важнее, заранее и для всех случаев: другому человеку иногда необходим именно срок, а не моё объяснение внутренних смыслов. Однако для себя стоит хотя бы знать, что эти уровни различаются.

Есть и обратная опасность - считать ценным лишь обещание, которое мучительно. Будто чем выше цена, тем более подлинна верность. Так легко начать искать тяжесть ради доказательства себе, что решение серьёзно. Но обязательство не становится благороднее только потому, что оно разрушает человека. Иногда хорошо устроенная жизнь делает верность простой: помощь не требует героизма, работа идёт в доступном ритме, близость не проверяется ежедневным подвигом. Отсутствие страдания не обесценивает устойчивость. А невозможность выполнить прежнее из-за болезни, усталости или чужих решений не всегда означает слабость воли.

Я возвращаюсь к календарю, с которого началась эта книга. Его следующая страница уже занята словами, которые когда-то произнёс я: встреча, задача, срок, обещание. Рядом стоят слова других: назначенное время, просьба, совместный план. Мы привыкли видеть в этой клетчатой бумаге порядок будущего. Но теперь она кажется мне чем-то более сложным. Часть записей - прогнозы. Часть - надежды. Часть - обязательства, от которых зависит чужая жизнь. А часть - напоминания человеку, который через день или год прочтёт их глазами, изменёнными всем, что случится между записью и чтением. На одной странице уживаются разные степени власти и разные виды неизвестности.

Календарь собирает встречи, но не распоряжается участниками. Моя запись может быть обещанием; для другого — основанием готовить собственный день. Совместное будущее начинается там, где воображение одного наталкивается на самостоятельную волю другого и вынуждено считаться с ней.

Седьмое движение. Время другого человека

В узком коридоре двое несут большое зеркало. Оно тяжёлое, неудобное, и каждый видит лишь часть пути. Один смотрит, чтобы не задеть раму о стену. Другой следит за ступенькой, которую первому закрывает зеркало. Им недостаточно просто одновременно поднять груз. Нужно несколько раз изменить шаг, остановиться, дать друг другу возможность перестроить хватку. Одно движение, сделанное без оглядки на другого, может испортить всю работу. И есть короткое слово, которое в этой ситуации оказывается важнее самой уверенности в собственных силах: «Подожди».

Встречу назначают словами, а проживают каждый из своего положения. Общая дата ещё не гарантирует одинакового переживания, как общий путь не делает одинаковыми шаги. Согласие позволяет событию состояться, но не превращает двух участников в одно сознание. У этого различия есть практическая цена: другой вправе устать, передумать, обнаружить неизвестное мне препятствие.