Будущее. Где оно начинается?

Василь Пиксель

Будущее. Где оно начинается?

Пролог. На завтрашней странице

Завтрашняя дата уже стоит на календаре. Возле неё записаны слова: встреча, дорога, звонок. Можно взять лист в руки, поставить точку напротив часа, перенести одно дело на другой день. У будущего уже есть место в расписании, но сам день ещё не прожит. Между записью и событием лежит различие, которое мы почти перестали замечать.

Вечером я могу устать от завтрашней работы, ещё не приступив к ней. Могу испытывать радость перед встречей, которой не было; тревожиться о разговоре, в котором никто пока не произнёс ни слова. Такое будущее явно присутствует в моей нынешней жизни — как ожидание, как образ, как повод действовать. Но присутствовать в переживании и уже произойти во внешнем мире не одно и то же. Не всякое внутреннее «завтра» становится завтрашним событием.

От этой разницы зависит больше, чем кажется. Человек может изменить маршрут, подготовить материалы, отложить поездку, написать письмо. Всё это он делает сегодня — под влиянием мысли о том, чего ещё нет в форме совершившегося события. Причина сегодняшнего поступка не обязана прибыть к нам из будущего. Достаточно того, что в настоящем возникло представление о будущем и стало причиной действия. Здесь уже есть настоящая загадка: как одно время входит в жизнь другого через память, ожидание и поступок, не нарушая физического порядка?

Меня интересует не сверхъестественное управление реальностью, а это обыкновенное, почти незаметное пересечение. Ради человека, которого ещё не встретили, строят дом. Ради книги, которой ещё нет, освобождают место на столе. Ради разговора, который может и не состояться, ищут слова. Реальны ли эти ещё не случившиеся события? Не в том же смысле, в каком реален кирпич или произнесённая фраза. Но связанные с ними нынешние поступки вполне реальны. Будущее ещё не стало фактом — и уже изменило настоящее.

Мы называем подобные отношения планами, надеждой, предчувствием, страхом, расчётом. Чаще всего этого достаточно. Но когда я начинаю думать о самом времени, привычные слова мешают: надежда подменяет вероятность, возможность — обещание, образ — свидетельство. Я способен представить несуществующее. Способен ждать того, что никогда не произойдёт. Могу и не заметить возможность, которая станет определяющей спустя годы. Значит, человеку необходимо различать собственный образ завтрашнего дня и условия, при которых завтрашний день становится таким, каким он окажется.

Я давно замечаю, как охотно мы определяем жизнь уже готовыми словами. Успешная. Неудачная. Счастливая. Несложившаяся. Слово как будто ставит печать, закрывает страницу, превращает движение в результат. Но то, что называют жизнью, не лежит на столе целиком. Оно не похоже на книгу, у которой уже можно прочитать последнюю страницу, если только отыскать правильное место. Человек существует внутри происходящего, в котором часть обстоятельств ему досталась, часть создаётся его действиями, а огромная часть не подчиняется одному его желанию.

Раньше этот вопрос привёл меня к воде. Не к желанию разобрать людей на реки, озёра и болота, а к наблюдению за направлением: что делает повторяющееся движение, как рельеф позволяет одному руслу возникнуть и мешает другому, почему остановка иногда необходима, а иногда превращается в незаметную привычку. Но стоило задать вопрос о направлении, как за ним обнаружился другой, ещё более трудный. Мы говорим: человек изменил траекторию. Хорошо. Но где находилась эта траектория до того, как он её изменил? Была ли она среди готовых дорог, из которых оставалось выбрать? Или дорога появилась в процессе движения?

Ответ «все дороги давно существуют» очень привлекателен. Он освобождает от страшной неопределённости. Достаточно отыскать нужный путь, будто он уже отмечен на карте; достаточно настроиться, увидеть знак, услышать подсказку, которую не услышали другие. Такой ответ обещает особую власть над завтрашним днём. Но чем внимательнее к нему присматриваешься, тем больше вопросов остаётся. Если вариантов бесконечно много, почему один должен быть моим? Что делает его доступным? Достаточно ли представить жизнь, чтобы она стала возможной именно для меня? И почему чужая воля, болезнь, погода, устройство общества или простая случайность должны повиноваться моему вниманию?

Противоположный ответ не менее удобен: всё уже причинно связано, а значит, выбирать нечего. В нём исчезает соблазн магического контроля, но вместе с ним легко исчезает и сам человек - его сомнения, попытки, ответственность, способность учиться. От того, что поступок имеет причины, он не превращается в действие без автора. Сложность начинается там, где слово «автор» перестаёт означать хозяина всего происходящего.

Я не хочу выбирать одно из двух объяснений только потому, что они красиво противопоставлены. Этот приём знаком мне по другим вопросам. Свет или тьма. Свобода или близость. Счастье или гармония. Движение или покой. Два имени помогают различить края, но не обязаны содержать всё пространство между ними. Иногда истина лежит не в компромиссе, где каждому полюсу отдана половина, а в новой форме вопроса. Нужно не выбрать сторону, а заметить, какую часть жизни обе стороны оставили без описания.

Возможно, с будущим происходит нечто подобное. Оно не обязано быть ни складом уже готовых событий, ни пластилином, из которого отдельный человек может вылепить всё что угодно. Между этими образами существует область условий, незавершённости, неизвестности, возможностей и последствий. Мы ещё плохо различаем её язык. Мы то зовём её судьбой, то удачей, то свободой, то закономерностью. Иногда одним словом оправдываем то, что произошло, другим - обвиняем себя в том, чего не смогли изменить.

Эта книга не обещает открыть тайный проход между вариантами судьбы. Меня занимает более упрямый вопрос: что именно связывает переживание времени с миром, который не спрашивает нашего разрешения, прежде чем измениться? Если сознание не создаёт каждое событие, это ещё не делает его бесполезным свидетелем. Оно удерживает незавершённое, строит ожидания, замечает возможности, иногда ошибается и всё-таки участвует в причинной истории происходящего. Но участие нужно будет показать, а не объявить: где оно действует, за счёт чего и на каких условиях?

На завтрашнем листе можно записать всё, кроме самого завтрашнего опыта. Ни одна строчка не знает заранее, с каким настроением я прочитаю её утром, кто позвонит, что не получится и что изменится. Возможно, физик, философ и человек, который просто собирается на встречу, будут по-разному отвечать на вопрос о существовании будущего. Я не хочу принуждать их к одному ответу раньше, чем пойму, о чём говорит каждый. Пока они могут встретиться в одном: наши ожидания принадлежат настоящему и способны иметь последствия.

Я закрываю календарь. В нём всё ещё стоит завтрашняя дата; в моей голове всё ещё существует образ завтрашнего дня. Между ними уже произошло достаточно, чтобы сегодняшний вечер изменился. Но не произошло главного — самой завтрашней жизни.

Возможно, это и есть первая трудность, которую придётся выдержать на протяжении всей книги: не путать реальность ожидания с осуществлённостью ожидаемого.

Будущее пока не перед нами. Но отношение к нему уже входит в наши поступки.

ЧАСТЬ I. ЧЕГО ЕЩЁ НЕ ПРОИЗОШЛО

Первое движение. То, чего ещё не произошло

У обещания и у события есть одна неприятная общая черта: о них можно произнести почти одинаковую фразу. «Мы встретимся завтра». «Мы встретились вчера». Между ними всего одна перемена во времени глагола, но эта перемена отделяет мир, который ещё зависит от множества условий, от мира, в котором некоторое событие уже произошло. Язык легко проводит нас через границу, не показывая её толщины.

О будущем удобно говорить как о месте. Оно «впереди». Мы к нему «идём», «приближаемся», иногда «отстаём». Мы стараемся «догнать время» или оказаться «на шаг впереди». Сравнения настолько привычны, что превращаются в устройство мира. Кажется, впереди действительно есть коридор, за которым нас ожидают наши будущие жизни. Одни двери открыты, другие закрыты. Удачливые находят нужную, нерешительные остаются в коридоре.

Но коридор - полезный образ, пока не принять его за описание реальности. Физический путь можно пройти обратно, увидеть поворот, вернуться на развилку, взять с собой другого. С завтрашним днём так не получается. Мы можем пересмотреть план, но не можем войти в понедельник, проверить, каким он получился, и затем вернуться в воскресенье, чтобы поставить в календаре другую запись. Память тоже не является обратной дорогой. Мы воспроизводим не само прошлое, а представление о пережитом; оно может быть подробным, болезненно точным, но остаётся нынешним действием памяти.

Кажется, это противопоставление должно сделать будущее совершенно пустым. Если его нельзя посетить, зачем говорить, что оно существует? Однако любое описание настоящего окажется неполным, если оставить в нём только то, что мы непосредственно видим. В почве находятся семена. В мастерской лежит чертёж. В музыкальном инструменте натянуты струны. Есть погода, обещания, долги, договорённости, незавершённые процессы. Ничто из этого не является уже состоявшимся завтрашним событием. Но ничто и не равно пустоте. Условия и возможности принадлежат настоящему, хотя последствия проявятся позже.

Семя не содержит взрослое дерево в виде крошечной готовой копии. Ему необходимы вода, температура, почва, множество обменов со средой. Часть условий может оказаться неподходящей, часть изменится. Из этого не следует, что будущее дерева хранится в каком-то невидимом архиве. Не следует и обратное: будто из семени может возникнуть абсолютно что угодно, если оно будет достаточно сильно «намерено» расти. Природа допускает различия, но не отменяет собственных условий ради нашей метафоры.

Подобная осторожность необходима и в разговоре о человеке. Образ возможной жизни ещё не делает её доступной. У желания есть история, у тела - пределы, у города - устройство, у другого человека - собственные решения. При этом невозможное вчера иногда становится возможным сегодня не из-за исправленной судьбы, а потому, что изменились знания, инструменты, отношения или обстоятельства. Появилась дорога, выучен язык, найден способ, заключено соглашение. Сама область практических возможностей не всегда сохраняет прежнюю форму.

Вот почему меня настораживает выражение «любой может стать кем угодно». Оно будто защищает свободу, но слишком легко превращается в обвинение. Если я могу всё, то любое несбывшееся завтра оказывается результатом недостаточного старания. Чужая помощь перестаёт учитываться, везение объявляется заслуженным, препятствия - оправданием слабых. Не признавая границ, такое обещание лишает человека права на реальность.

С другой стороны, слово «обстоятельства» тоже бывает удобным укрытием. Иногда человек действительно не мог иначе. Иногда мог, но не видел возможности. Иногда видел и боялся цены. Иногда цена была так велика, что отказ от перемены оказался разумным. Эти состояния нельзя честно объединить ни под словом «слабость», ни под словом «свобода». Разговор о будущем становится серьёзным только тогда, когда мы различаем возможность, доступность, готовность, решение и результат.

Мне вспоминается другой творческий опыт. Прежде чем вещь обретёт материальную форму, она может существовать как цифровая конструкция. На экране виден объект: цвет, поверхность, рельеф, расположение деталей. Его можно поворачивать, увеличивать, менять. Но физическая работа не появляется от одного взгляда на модель. Нужны материал, температура, размеры, прочность, время изготовления. Иногда задуманное нельзя осуществить в первоначальном виде: тонкая деталь ломается, соединение не держит нагрузку, форма оказывается неудобной. Тогда изменяется не только технология. Изменяется сама вещь. Она не становится слабой копией замысла; в лучшем случае она проходит через сопротивление действительности и приобретает свойства, которые нельзя было получить одной визуализацией.

Такой переход хорошо знаком художнику, работающему между цифровым и физическим. Но важно вовремя остановить сравнение. Мир не является принтером, а сознание - файлом, который остаётся отправить в производство. Изготовление объекта можно организовать, измерить и в значительной степени контролировать. Жизнь другого человека так не устроена. И всё же аналогия помогает заметить границу между представимым и осуществлённым. Не всё, что отчётливо видно изнутри, уже существует снаружи. И не всякая внешняя вещь точно повторяет внутренний образ.

Обычная ошибка состоит в том, что мы принимаем ясность картины за вероятность её воплощения. Человек может десятки раз представить разговор. Угадать интонацию, ответить на все возможные возражения, заранее почувствовать облегчение. А затем разговор вообще не состоится. Или состоится и за первую минуту разрушит всю внутреннюю репетицию. Это не делает воображение бесполезным: подготовка могла помочь заметить важное, найти слова, лучше понять собственный страх. Но воображение не было наблюдением за будущим. Оно было настоящей работой с предполагаемым будущим.

Здесь обнаруживается ещё одна трудность. Мы часто спрашиваем: «Какое будущее я выберу?» Так, словно будущее лежит перед нами в виде списка готовых изделий. Но если список неполон, если условия продолжают меняться, если другие люди тоже действуют, а некоторые последствия становятся заметны только задним числом, что означает слово «выберу»? Чаще всего в нашем распоряжении не итоговая жизнь, а ближайший поступок. Он меняет условия, в которых будут совершаться следующие решения. Это различие скромнее привычной идеи судьбоносного выбора. Зато оно оставляет человеку реальное участие, не обещая ему верховной власти над целым миром.

Вспомним привычную развилку на дороге. От одной тропы отходят две. Мы видим обе и можем оценить, куда они ведут. Но в жизни очень часто не так. Другая дорога ещё не проложена. Никто не знает, удастся ли построить мост. Тот, кто поможет, ещё не встретился. Инструмент, необходимый для перехода, ещё не создан. И если спустя годы мы называем произошедшее «третьим путём», это не означает, что он всегда был спрятан рядом с двумя прежними. Возможно, он возник в результате наших собственных и чужих действий. Возможно, его появление было случайностью. Возможно, оба объяснения недостаточны и нужно исследовать сам процесс возникновения.

Но не следует торопиться. Сказать, что новая возможность возникла, ещё не значит объяснить, как она возникла. Новое имя не заменяет причин. Так же, как слово «судьба» не становится доказательством предопределения, а слово «случайность» не объясняет механизм события. Идея рождения третьего здесь нужна мне не как волшебный ключ. Скорее как предостережение: мир не обязан помещаться в две заранее названные клетки.

Я всё ещё могу говорить о будущем без права считать себя его владельцем. Чтобы построить действительный путь, недостаточно представить его окончание. Придётся увидеть, какие условия и действия стоят между образом и событием; иногда самое важное изменение совершается уже в самом человеке, который выбирает.

Второе движение. Репетиция ненаступившего

Есть особое состояние, в котором человек сидит неподвижно, но внутри него уже происходит целое событие. Он ещё не вошёл в комнату, не поднялся на сцену, не встретился с собеседником, не открыл письмо. Однако тело уже реагирует. Он ловит себя на ускоренном дыхании, прислушивается к возможному ответу, несколько раз меняет первые слова. Иногда чувствует тревогу, хотя ничего угрожающего пока не случилось. Иногда - радость, хотя ничего желанного ещё не получил.

Мы склонны считать такую жизнь внутри воображения не вполне настоящей. «Это только мысли», говорим мы, имея в виду, что событие не произошло. Но сами мысли происходят. Радость, которая появилась из надежды, реальна как переживание. Страх, возникший из воображаемого исхода, реален как страх. Нереальным остаётся не чувство, а предполагаемое событие, которому оно посвящено. Смешивая эти два уровня, человек либо обесценивает собственные переживания, либо принимает их за надёжную информацию о мире.

Это особенно заметно, когда мы путаем убедительность внутренней сцены с её достоверностью. Чем подробнее я представил завтрашний разговор, тем легче мне кажется, что я понимаю его ход. Я могу даже заранее обидеться на реплику, которую другой человек ещё не произнёс. И тогда моё настоящее действительно меняется: я прихожу на встречу напряжённым, говорю жёстче, замечаю признаки недовольства раньше признаков доброжелательности. Будущее не передало мне послание. Представленный мною вариант будущего уже изменил мои действия, а они способны повлиять на реальный разговор.

Это не означает, что любое ожидание само себя исполняет. Иногда мы нервничаем, а другой человек оказывается внимательным. Иногда готовимся к худшему, а происходит хорошее. Иногда уверены в успехе и терпим поражение. Взаимодействие ожиданий и поведения - одна часть истории, а не закон, управляющий всем остальным. Мир сохраняет право сопротивляться нашим сценариям.

Бывает, что в ожидании одна минута тянется дольше всего разговора, ради которого мы готовились. В ней одновременно присутствуют память о прежних словах, напряжение нынешнего тела и образ ещё не произнесённой реплики. Часы не меняют хода, другой человек ещё не заговорил. Но внутри переживания уже есть последовательность и длительность. Если время не исчерпывается тем, что показывает циферблат, искать различие придётся здесь — не в тайных проходах между судьбами, а в устройстве самого ожидания.

Чем дальше я думаю об этой способности, тем удивительнее кажется роль памяти. Когда человек пытается представить предстоящую поездку в незнакомое место, он нередко пользуется обрывками уже знакомого: светом прежнего утра, видом другого вокзала, чужим рассказом, ощущением дороги, увиденной однажды на экране. Будущее собирается из элементов прожитого и узнанного. Мысленная сцена может быть совершенно новой как сочетание, но её материал не возникает в полном отрыве от прошлого.

Сходство памяти и воображения будущего изучают и в когнитивной науке — в исследованиях эпизодического мышления о будущем. Исследователи описывают, как воспоминание о прошлом и конструирование возможных будущих событий частично опираются на общие когнитивные и нейронные процессы. Но это не означает, что мозг хранит будущие события или что любая фантазия является точным прогнозом. Скорее нам дан инструмент построения вероятных и невероятных сцен, полезный для подготовки, планирования и понимания собственных намерений. [1]

Здесь возникает тонкое различие между памятью и будущим. Когда я вспоминаю прошлое, событие уже оставило следы, хотя память может ошибаться в подробностях. Когда представляю будущее, события ещё нет в моём опыте; я работаю с предположением. Но в обоих случаях нынешнее сознание не просто пассивно принимает изображение. Оно соединяет, выбирает, выделяет, достраивает. Это сходство не делает прошлое и будущее одинаковыми. Оно показывает, что во внутренней жизни они встречаются в настоящем.

Мне особенно интересно то, что человеческое воображение способно заранее организовать не только страх, но и будущую радость. Желание может годами удерживать образ того, что ещё не случилось. Иногда это даёт силы учиться, строить, заботиться. Иногда превращает сегодняшнюю жизнь в предбанник, где всё настоящее лишь терпят ради момента «потом». Когда-то я уже сталкивался с этим вопросом в размышлениях о счастье: почему нам так трудно отличить то, чего мы по-настоящему хотим, от обещания, будто после получения желаемого жизнь наконец станет правильной?

Я не уверен, что этот вопрос имеет общий ответ для всех. Желание может быть сигналом интереса и движения. Может указывать на неудовлетворённую потребность. Может быть привычным сравнением, страхом отстать, чужой мечтой, давно принятой за свою. Подлинность желания нельзя доказать одной его силой. Оно требует внимания, иногда времени, иногда столкновения с реальностью. И даже после этого остаётся возможность ошибиться - не потому, что человек недостаточно осознанный, а потому, что он меняется.

Если мы способны создавать внутренние версии завтрашнего дня, почему бы не назвать это свободой? Отчасти потому, что возможна и обратная ситуация. Некоторые образы возникают навязчиво, без приглашения. Человек не выбирает страх, который его захватывает, и не всегда может прекратить внутреннюю репетицию. Свобода здесь не сводится к наличию яркого воображения. Важно, можем ли мы различать образ и факт, видеть альтернативные объяснения, соотносить желания с возможностями, а иногда позволять себе не готовиться ко всему сразу.

Настоящее и так достаточно сложно. В нём приходится жить рядом с многими невыполненными обещаниями самого себе, рядом с последствиями чужих решений, рядом с телом, которое не всегда разделяет наши планы. Если ещё потребовать от человека безупречного управления мыслями и чувствами, получится не свобода, а новая форма внутреннего надзора. В таком требовании будущее превращается из области отношений с жизнью в бесконечный экзамен по самоконтролю.

Скорее наоборот. Возможно, один из признаков зрелого отношения к будущему - способность выдержать, что оно не полностью моё. Я могу готовиться к встрече, но не писать слова за другого. Могу разрабатывать замысел, но не отменить сопротивление материала. Могу сделать поступок, но не присвоить все его последствия. И чем точнее я вижу эти границы, тем меньше нуждаюсь в фантазии о скрытом пульте управления миром.

И всё же не следует превращать воображение в бесполезную игрушку лишь потому, что оно не способно исполнить себя само. Оно позволяет испытывать ещё не совершённое действие, оценивать цену слов и замечать альтернативу привычному. В следующую минуту этим испытанием воспользуется человек со своей историей, характером и ограничениями — не невидимый оператор времени.

Третье движение. Человек, который выбирает

В знакомой комнате не приходится искать выключатель. Рука находит его ещё до того, как человек успевает назвать своё намерение: войти и зажечь свет. Иногда движение начинается почти само. Мы думаем о другом, не рассматриваем стену, не выбираем каждый раз высоту, на которую нужно поднять ладонь. И только если выключатель перенесли, обнаруживаем странное: тело всё ещё обращается к прежнему месту. На мгновение рука встречает пустую стену. Кажется, это мелочь. Но в ней хорошо видна одна из трудностей разговора о свободе. Многое в нашем действии подготовлено прежде, чем мы ощутили себя принимающими решение.

Мы учимся не только запоминать факты. Мы осваиваем последовательности движений, разговорные обороты, способы замечать опасность и отвечать на недовольство, умение входить в помещение, не спотыкаясь о знакомый порог. Иногда эти навыки помогают жить. Было бы мучительно каждое утро заново решать, как держать ложку или в какой момент отпустить дверную ручку. Повторение освобождает силы для того, что не стало привычным. Но оно же иногда делает наше поведение менее заметным нам самим. Мы произносим резкое слово прежней интонацией и лишь после слышим, как оно прозвучало. Обещаем себе поступить иначе, а в знакомых обстоятельствах снова идём по уже проторенной последовательности. [2]

Когда мы спрашиваем, свободен ли человек, в воображении нередко появляется отдельная фигура, будто стоящая внутри него за пультом. Перед ней разложены варианты. Фигура рассматривает их, нажимает кнопку, и тело выполняет приказ. Однако такого простого устройства собственной жизни мы не обнаруживаем. Желание может возникнуть прежде, чем мы его одобрим. Разумное возражение - не успеть за первой реакцией. Тело - устать, хотя мы собирались быть решительными. И если представить внутреннего управляющего, придётся спросить, кто управляет самим управляющим. У него тоже есть память, привычки, страхи, основания и история.

Мне не хочется использовать это затруднение, чтобы обесценить человека. Кажется соблазнительным сказать: раз я не выбрал язык, на котором думаю, родителей, у которых вырос, время, в которое родился, то и любое моё решение является только итогом чужих причин. Но между «не выбирал начала» и «ничего не делаю сам» лежит целая жизнь. Я не создавал свой голос с первого звука, однако могу учиться говорить точнее. Я не изобретал все слова, которыми пользуюсь, однако могу произнести фразу, которой прежде не произносил. Причины моего действия не обязательно находятся вне меня. Часть их стала мной - памятью, характером, приобретённой способностью различать и отвечать.

И всё-таки сказать «часть причин стала мной» недостаточно. Это только переставляет сложность в другое место. Что считать этим «мной»? Моё первое раздражение или решение его не показывать? Желание уйти или способность остаться ради обещания? Привычку избегать трудного разговора или внезапную готовность всё-таки его начать? Мы охотно признаём своими те поступки, которыми гордимся. Гораздо труднее с теми, о которых хочется сказать: «Я был не собой». Вероятно, в некоторые моменты эта фраза сообщает о переживании, а не описывает буквальное отсутствие человека в собственном действии. Но и обратная крайность слишком груба: нельзя утверждать, будто каждое движение одинаково выражает наше согласие с собой.