Проба пера, или Сказка о Пилигриме

Глава 12

В пятницу вечером Максим на машине возвращался с работы домой, когда зазвонил телефон. Максим нажал на кнопку громкой связи.

— Алло!

— Привет, дядя Максим. Можешь говорить?

— Да, конечно, привет, Антоха. Как дела?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже всё ничего.

— Ну и отлично. Слышь, дядя Максим, я завтра утром буду в Питере, мне нужно в Публичную библиотеку. Я пробуду в ней целый день, а потом заеду к тебе переночевать, если ты, конечно, не возражаешь. В воскресенье днём на «Сапсане» обратно.

— Конечно же, не возражаю. Неужели в питерских библиотеках есть то, чего нет в московских?

— Да, в том-то и дело. Мне для диссертации нужна одна статейка по кататонии. И её оригинал есть только у вас в «Публичке».

— А, понятно. Даже приятно такое слышать. Горжусь своим городом. А я-то думал, что самое лучшее только в Москве.

— Да брось ты. Не скромничай. Всем известно, что в Питере есть много того, чего нет не только в Москве, но и во всём мире.

— А, ну да, конечно. И что, например?

— Дядь, давай об этом при встрече.

— Ну хорошо. Что приготовить на ужин?

— Мне всё равно. Ну, если ты спрашиваешь, то тогда мясо и овощи.

— Понял. А пить что будем?

— Ты же сам знаешь, что к мясу идёт красное сухое вино.

— Да, знаю.

— А зачем спрашиваешь?

— Так, на всякий случай, вдруг ты захочешь чего-нибудь покрепче? К которому часу тебя ждать?

— Думаю, часам к шести вечера.

— Хорошо, договорились.

— Ну, тогда пока!

— Пока, до встречи!

У старшей сестры Максима в Москве было три сына. Младшему, Антону, недавно исполнилось тридцать лет. Он работал неврологом в клинике и собирал материал для кандидатской диссертации. Максим любил его. И раньше, когда он часто приезжал в Москву, ему нравилось с ним общаться. Антон был начитанным и всесторонне развитым молодым человеком. Он увлекался музыкой и классической русской литературой, был хорошим практикующим врачом и занимался научной работой. В предвкушении завтрашней встречи с племянником у Максима заметно поднялось настроение. «Надо завтра с утра заехать в гипермаркет и купить мяса, овощей, фруктов и бутылочку хорошего красного вина», — подумал он.

На следующий день Антон, как и обещал, пришёл к нему в районе шести вечера. У Максима уже был накрыт стол, на котором красовались салат с креветками и авокадо, мясная и сырная нарезки, бутерброды с красной икрой и чёрные маслины. Максим, как известно, был гурманом и к тому же любил приятно удивлять близких людей при встрече всяческими гастрономическими изысками. В центре кухонного стола элегантно разместилась бутылка красного сухого калифорнийского вина. В больших красивых фужерах отражался свет кухонной люстры, а от говяжьих стейков, лежащих под крышкой сотейника, шёл неповторимый аромат, который так часто сводит с ума голодных мужиков.

— Ух ты, какой стол! И запах как во французском ресторане! Ну ты даёшь, дядя Максим! Как всегда в своём репертуаре! — воскликнул Антон, заходя на кухню.

— А ты что, так часто бывал во французских ресторанах?

— Если честно, то ни разу.

— Тогда откуда такие познания?

— Фантазии. Просто так вкусно пахнет, что у меня сразу возникли ассоциации, и первое, что пришло в голову, — это французский ресторан. Хотя можно было с таким же успехом вспомнить и про итальянский, в котором, кстати, я не раз бывал, если, конечно же, пиццерию можно назвать рестораном. Пойду помою руки.

— Ага, помой, а я пока откупорю бутылку вина.

Максим открыл бутылку. Потом вспомнил, что надо слить воду с картошки, которая уже сварилась, и помять её для пюре.

— О, пюрешка! И стейки из говядины! — восхитился Антон, приподняв крышку сковородки. — Кто тебя так научил готовить, Максим?

Антон, как, впрочем, и остальные его племянники, любили называть Максима просто по имени, без употребления пресловутого «дядя», то ли оттого, чтобы подчеркнуть свою взрослость, то ли для того, чтобы сделать Максиму приятное, подчёркивая тем самым, что он им почти ровесник.

— Жизнь научила. Давай садись уже за стол, всё готово. И что ты там говорил про фантазии? — спросил Максим, разливая вино по бокалам.

— Про фантазии? Да ничего особенного. Иногда люблю пофантазировать, — пожав плечами и поднося бокал вина к носу, ответил Антон. — У-у-у, какой запах! Обожаю сухое красное вино. Это французское?

— Нет, американское, глотни.

Антон отпил из бокала.

— Ну как?

— Очень приятное!

— Да, мне тоже оно нравится. Мягкое на вкус, вроде бы и сухое, но при этом ощущается сладковатость и нет никакой кислинки. Попробуй закусить сырком.

— Ага, — сказал Антон, нанизывая на вилку кубик сыра с плесенью. — Обалдеть! Просто фантастика. Я же говорю, как во французском ресторане.

— В котором ты никогда не был.

— Точно, — ответил, улыбаясь, Антон.

— Я, кстати, тоже никогда не был во французском ресторане, надо будет сходить и поесть устриц.

— Ты тоже любишь устриц? — удивился Антон.

— Я-то люблю и не вижу в этом ничего странного. А вот ты когда успел их полюбить? И, главное, где?

— Что значит «где»? С мамой были в рыбном ресторане. Ну, я и решил раскошелиться, чтобы удивить её.

— Ну и как, удивил?

— Да не очень. Она не поняла, в отличие от меня. Я-то был в диком восторге. С белым сухим холодным вином! Ничего в жизни не пробовал вкуснее!

— Ну, устриц у меня, к сожалению, нет, хотя, кстати, их можно было купить у нас в гипермаркете и не очень дорого, по 140 рублей за штуку. Не знал, что ты их любишь, а то бы купил для любимого племянника. Зато есть креветки в салате с авокадо. А устрицы как-нибудь в другой раз, — сказал Максим. Ему сразу же вспомнился недавний разговор при встрече с друзьями в пивном баре, отчего выражение его лица стало задумчивым.

— Да не переживай. Я и креветки очень люблю. А устрицы всё-таки лучше пробовать в ресторане. Какие там они в гипермаркете, бог его знает. Ты, похоже, что-то вспомнил? — спросил Антон, уловив выражение лица своего дяди.

— Да, кое-что. Ты удивишься, но совсем недавно мне пришлось беседовать на тему устриц со своими старыми друзьями в пивном баре. Не думал, что мы с тобой тоже коснёмся этой темы. Как-то даже странно.

— А что тут странного? Мы с тобой во многом похожи. Ты разве не замечал? — спросил Антон.

— Ты имеешь в виду кулинарные предпочтения?

— Их тоже. Хотя я говорил о другом.

— О чём же?

— Ну, во-первых, мы с тобой врачи. Во-вторых, обожаем музыку и классическую литературу. А теперь, как выяснилось, ещё и любим устриц, — рассмеялся Антон.

— Да, пожалуй, ты прав, — ответил Максим, накладывая салат с креветками в тарелку Антона. — Ну, всё-таки родственники. Хотя с остальными твоими братьями у меня не так много общего. Может, это профессия ещё влияет? Всё-таки у врачей определённый кругозор, и они часто совпадают в своих предпочтениях.

— Не думаю, что очень часто. У меня на курсе были такие придурки. Процентов пятьдесят, наверное, вообще ушли из медицины. В основном в коммерцию. И как только у них это получилось — уйти совсем в другую область деятельности — ума не приложу. А ты, кстати, всегда хотел быть врачом?

— Хороший вопрос! Поначалу мне казалось, что всегда. А потом…

— Что потом?

— Ты знаешь, с годами на многие вещи начинаешь смотреть по-другому, — ответил, вздыхая, Максим.

— Что ты имеешь в виду? Надеюсь, ты не жалеешь, что выбрал именно эту профессию.

— Ты удивишься, но в последнее время меня посещают такие мысли. Иногда я думаю, что мог заниматься чем-нибудь другим.

— Быть поваром! Уверен, что у тебя получилось бы, — с улыбкой сказал Антон.

— Не знаю, поваром вряд ли, хотя я люблю вкусно готовить. А вот в музыке, может быть, и нашёл бы себя. Очень часто жалею, что бросил музыкальную школу. Но теперь уже поздно говорить об этом и гневить Бога. Всё же случается по Его воле. Не так ли?

— Безусловно. Только человеку очень трудно бывает смириться с этим вселенским постулатом. Проще начинать жалеть себя и, ещё хуже, винить кого-то или весь мир в своих неудачах и неосуществлённых целях.

— Однако, «слова не мальчика, но мужа», — удивлённо воскликнул Максим. — Не слишком ли рано ты стал произносить такие вещи? И, похоже, верить в них?

— А что тебя удивляет? Мне, между прочим, уже тридцать лет. До возраста Христа рукой подать.

— Да, время летит, и вчерашний юноша стал мужчиной, а недавний студент стал доктором. Давай налью тебе ещё винца под горячее, и мы выпьем.

— Наливай. За что будем пить?

— Я хочу выпить за тебя, Антон, и пожелать, чтобы ты как можно дольше любил свою профессию и никогда в ней не разочаровывался.

— Спасибо, а я за тебя, дядя Максим! И пожелать тебе того, чтобы ты, если даже и охладел к своей профессии, то пусть судьба подарит тебе то, чем ты мог бы заниматься с удовольствием.

Мужчины немного захмелели. И поскольку по природе были склонны к размышлениям, то совершенно не заметили, как затеяли философский разговор. Им было интересно вдвоём. И, несмотря на то что их диалог слегка напоминал беседу между учеником и наставником, в нём присутствовала некая гармония, которая часто возникает у родственных душ. А в том, что они являлись именно таковыми, не было у обоих никакого сомнения.

— Ну, рассказывай, как ты? Чем занимаешься?

— Да всё по-старому. Работаю, собираю материал для диссертации.

— Ну, это понятно. А кроме работы? Что делаешь в свободное время? Куда-нибудь ходишь?

— Да, хожу и, кстати, недавно был в Третьяковке на выставке картин Василия Верещагина.

— Ух ты! Ну и как, понравилось?

— Ты знаешь, слово «понравилось», мне кажется, здесь не совсем подходит.

— Почему?

— Потому что произведения талантливых художников не могут не нравиться. Другое дело — как ты относишься к их творчеству.

— Что ты имеешь в виду? — с интересом посмотрев на Антона, спросил Максим.

— Я попытаюсь объяснить. Ты же знаешь картины Верещагина. Он в основном предпочитал писать батальные сцены. Тема войны проходит через всё его творчество. В этот раз были выставлены серия картин «Варвары», «Туркестанский цикл».

— Помню, помню, «Апофеоз войны», — перебил Максим.

— Ну, естественно, эта картина из этого цикла. Вот ты спрашиваешь меня, понравилась ли она мне? Как можно конкретно, именно об этой картине сказать, понравилась она или нет? Я не знаю ответа. Могу лишь сказать, что она впечатлила меня до такой степени, что я несколько дней думал о ней.

— И что тебя так впечатлило?

— Неприкрытое, чудовищное варварство восточных народов! Их необузданная жестокость с отрубанием голов, появившаяся ещё со времён Тамерлана и сохранившаяся до описанных в цикле событий. Ведь поначалу картина называлась «Апофеоз Тамерлана». Говорят, что именно этот правитель заставлял из отрубленных голов собирать пирамиды. Ужас какой! Ты только представь: отрубать головы русских солдат, насаживать их на пики, выставлять их на общее обозрение, а потом складывать из них пирамиды. И знаешь, что меня ещё поразило? Вот мы всегда считали или, вернее, нам внушали, что русская армия во все времена была непобедима. И надо сказать, что поход на Туркестан закончился в целом нашей победой. Но вот по картинам Верещагина создаётся иное впечатление. Русский солдат тоже и очень часто погибает, оказавшись беззащитным. И его не просто убивают, а ещё потом и отрубают голову. Спрашивается, почему так происходит? Значит, не всегда правда на нашей стороне?

— Ты удивишься, но в своё время меня тоже впечатлила эта картина и многие другие по этой теме. Прежде чем ответить на твой вопрос, ответь мне сначала: ты помнишь надпись под картиной?

— Да, очень хорошо помню: «Посвящается великим завоевателям, прошлым, настоящим и будущим».

— Именно так. И что из этого следует, по-твоему? — вновь спросил Максим.

— Ты хочешь сказать, что всех завоевателей ждёт одна и та же участь?

— Не я, а Верещагин. Хоть я во многом с ним согласен, но что-то мне подсказывает, что участь завоевателей, о которых он говорит, может быть разной. Многие из них останутся безнаказанными, по крайней мере на этом свете. А вот участь народов, ввергнутых не по своей воле в войну, всегда одна и та же — гора из черепов. Это и есть апофеоз войны. Война сама по себе — явление отвратительное, жестокое, античеловеческое. И самое ужасное и несправедливое состоит в том, что начинают войны правители, а отрубают головы и потом насаживают их на пики у бедных солдат.

— Но войны всегда были и будут, — заметил Антон.

— Увы, с этим не поспоришь. Христианская религия утверждает, что они возникли со времени изгнания из рая наших прародителей. С тех пор как люди познали грех во всех его проявлениях. И первое убийство было братоубийственным, когда Каин убил Авеля. А если так, то войны не закончатся никогда, поскольку человеку невозможно избавиться от грехов. Вначале — это жадность и зависть, а за ними следует более тяжкий грех — убийство. Кстати, по преданию, у Авеля не было детей, а это значит, что мы все — потомки Каина.

— То есть ты хочешь сказать, что война — это всегда зло и у неё не может быть оправданий? — спросил Антон.

— По сути, да…

— Сейчас, по-видимому, последует многозначительное «но»?

— Ты угадал. Но… не всё так однозначно. Я не сторонник радикального пацифизма, хоть и всегда выступаю за мир против войны. Бывают моменты в судьбах народов, когда надо защищать свою землю, свой родной дом и своих близких. Тогда война, в которую людям приходится вступать, становится священной. Ну, как ты понимаешь, это всем понятно и не мною сказано. Но всё-таки, если есть хоть малейшая возможность избежать войны, надо всеми способами её использовать. Не поддаваться провокациям извне и не ввязываться в войну, особенно против братского народа, потому что цена слишком велика. Помнишь: начинают войну правители, а погибают…

— Солдаты, — закончил начатую фразу Антон.

— Ты знаешь, я вдруг вспомнил фразу из великолепного фильма Никиты Михалкова «Пять вечеров». В этом фильме, кстати, звучит один из моих любимых ноктюрнов Шопена. (музыкальный фрагмент) По-моему, двадцатый, если не ошибаюсь. Так вот, мне вспомнился момент, когда героиня Людмилы Гурченко проникновенным голосом и с болью, каким-то полушёпотом, так, как может сказать только русская женщина, пережившая войну, произносит несколько раз невероятную по своей силе фразу: «Только б не было войны! Только б не было войны!» Эти слова в фильме прозвучали как обращение к Богу. И казалось бы, всё верно, всем всё понятно. Зритель по эту сторону экрана абсолютно согласен с ней. И все согласны и уверены, что мы никогда не допустим этого, потому что слишком много потеряли в последней войне. А что в итоге? В итоге мы имеем то, что имеем. Произошло невообразимое, немыслимое! Но всё-таки произошло. Так же гибнут простые солдаты, совсем ещё мальчишки, и неважно, какой они национальности. И так же, как и всегда, несчастные матери, потерявшие своих сыновей, получают в лучшем случае их тела, а в худшем — эти ужасные похоронки.

— Но ты же понимаешь, что у нас не было выбора, — осторожно спросил Антон.

— Выбор есть всегда! Так, кажется, модно сейчас говорить, — с грустной улыбкой ответил Максим. — Но теперь уже поздно сотрясать воздух словами. Что сделано, то сделано. И только история расставит всё по своим местам. Но когда это будет? И сколько мальчиков не вернётся домой?

— И что же теперь остаётся делать? — всё так же негромко спросил Антон.

— Как всегда, всё то же, что издревле делали на Руси. Молиться за всех тех, кто на фронте, и надеяться на чудо, благодаря которому всё это скоро закончится, — с печалью в голосе ответил Максим. — Может, хватит о грустном? Давай сменим тему. Мы совсем забыли про горячее. Ты любишь стейк из мраморной говядины?

— А кто его не любит? — усмехнулся Антон. — Особенно под красное вино и маслины.

— Ну и отлично. Давай будем есть мясо с маслинами и запивать красным вином.

— Может, наоборот: пить вино и закусывать мясом?

— А какая разница?

После услышанной фразы Максим рассмеялся.

— Чего ты смеёшься? — удивился Антон. — Есть разница?

— Абсолютно никакой. Просто после твоей фразы я снова вспомнил эпизод, но теперь уже из другого фильма — «Брат 2», но только в этот раз не грустный, а смешной. Смотрел его?

— Я знаю, что твоему поколению очень нравился этот фильм. Я смотрел его, но как-то он меня не особо впечатлил. Ну, какой эпизод?

— Я слышал, что современной молодёжи не очень понятен этот фильм. Но сейчас не будем об этом говорить; в конце концов, у каждого поколения свои кумиры, хотя и бывают исключения, когда идёт речь о так называемой классике, которая понятна всем.

— Ну, не томи уже. Какой эпизод?

— Да и вправду, — согласился с ним Максим и продолжил. — Ну так вот. Цитирую героя актёра Сухорукова, который писклявым голосом говорит: «Не-е-е. Киркорова я не люблю. Слащавый он какой-то. Одним словом, румын». На что ему Ирина Салтыкова удивлённо отвечает: «Вообще-то он болгарин». И в ответ слышит: «А какая разница?».

После рассказанного эпизода Антон с Максимом одновременно рассмеялись.

— Да, смешно, — произнёс Антон. — Хоть и обидно, наверное, для Киркорова.

— Не думаю. Ему всё нипочём. Ну как мясо?

— Очень вкусное. И совсем не жёсткое. Классно ты готовишь!

— Да ладно. Ничего особенного. Всё очень просто. Нужно купить хорошее мясо, лучше на рынке (правда, это из гипермаркета), хорошенько его отбить, посолить, поперчить и, самое главное, не пережарить.

— Понятно. Вот ты говоришь, что нам всем надо молиться, — вдруг неожиданно Антон вернулся к прежней теме разговора. — И ты, я знаю, верующий человек. Но скажи мне, пожалуйста, что, по-твоему, означает верить в Бога?

— Ну ты даёшь! Ничего себе «переход» на другую тему. Мы же про мясо говорили, — поднял вверх брови Максим.

— Беру с тебя пример. Ты так же резко недавно сменил тему. Помнишь? И ещё мне показалось, что наш предыдущий разговор остался незаконченным. И вообще, когда мы с тобой ещё поговорим на такие темы? Встречаемся редко. А о рецептах приготовления блюд я и в интернете могу прочитать.

— Тема очень серьёзная. Может, даже самая главная в жизни. Во всяком случае, для меня. И просто так, двумя словами её не раскроешь. Тем более что я в точности не знаю ответа на твой вопрос. И думаю, что мало кто знает. Могу лишь очень деликатно высказать своё мнение.

— Ты всегда всё делаешь и говоришь деликатно, дядя Максим.

— Прекрати, твои комплименты излишни, тем более что я уже согласился высказаться на этот счёт. Но только при одном условии.

— При каком?

— Всё, что я скажу, не должно восприниматься тобой как руководство к действию. Это лишь мнение одного человека. У тебя на этот вопрос должен быть свой ответ. Причём, мне кажется, тебе его должен подсказать не разум, а сердце. Тем более что мои мысли на этот счёт могут тебе показаться, ну, если не кощунственными, то очень приземлёнными. А мне бы этого не очень хотелось.

— Хорошо, дядя, я постараюсь выполнить твоё условие.

Максим пригубил вина и, не закусывая, внимательно посмотрев на Антона, стал говорить:

— Вот ты назвал меня верующим человеком. Но это не совсем верно.

— Это почему же?

— Потому что я не верующий, а только лишь пытаюсь научиться верить.

— Это как?

— Понимаешь, в чём дело, Антон, вера в Бога у многих людей, да что там у многих, у основного количества живущих на земле, так же как и у меня, не совсем совершенна. Ты, наверное, решишь, что этой фразой я ничего нового не сказал. И будешь прав. Но вот что я имел в виду. Источником веры у таких людей, как известно, является заложенный в них много веков назад, можно сказать, на истоке зарождения религии, природный страх. И он до сих пор в них остался. И вряд ли когда-нибудь исчезнет. В медицине, как известно, его называют фобией. Человек с самого начала своего появления на земле, будучи слабым и беззащитным перед окружающим миром, боялся всего на свете. Страх полностью овладел им, сделав послушным рабом. Кто-то боится остаться бедным, кто-то — заболеть, кого-то пугает одиночество, а кого-то — неразделённая любовь. Многие хронически беспокоятся за близких и родных, кто-то боится за свою страну, и все поголовно боятся смерти. Количество этих самых многообразных фобий неисчислимо. Вот, например, мы с тобой беспокоимся за своих пациентов. И хорошо, если бы причиной этому был наш альтруизм, но, к сожалению, чаще всего нами руководит не он, а так называемая пресловутая ответственность, а проще сказать — страх того, что с ним, с пациентом, может что-то случиться, а нам за это отвечать. А вот ещё совсем нелепый страх, связанный с нашей работой. Нам очень важно, что о нас скажут коллеги. Мы даже этого боимся, поскольку нас с детства учили быть во всём примерными мальчиками, не делать ошибок и не быть похожими на соседского непослушного хулигана. Одним словом, страх испытывают все. Из маленьких страхов со временем вырастают те, что побольше. Так уж устроена природа человека, и с этим приходится смиряться. Всё было бы ничего, если бы не одно обстоятельство, а именно: все испытывают страх, но никто не желает ни себе, ни кому-либо в этом признаться. Ну конечно, кому охота, чтобы его считали трусом! Так и живёт человек, скрывая свои страхи от окружающих и пытаясь в этом обмануть и себя, при этом испытывая мучительное желание избавиться от них или как-нибудь заглушить их. И вот тогда он начинает обращаться к Богу, молиться Ему в полной уверенности, что Тот поможет ему, избавит от тревог, печалей, страхов. Бог услышит его, и тогда всё будет хорошо, все будут здоровы, на работе всё будет «в порядке», война скоро закончится, бедность не грозит и так далее. Рассуждая таким образом и не сознавая, что впадает в глубокое заблуждение, человек называет себя верующим и пытается убедить в этом окружающих, не замечая того, что становится обыкновенным ханжой. В этом вся суть. Человек, который испытывает страх, молясь при этом Богу, на самом деле не верит в Него. Потому что забывает одну из самых важных православных истин и изречений: «На всё воля Божья!» Помнишь в «Отче наш…» — «…да будет воля Твоя…» Человек произносит эти слова и в то же время не перестаёт бояться. Так какая же это вера, если ты не отдаёшься полностью воле Божьей?

— Ты так подробно и чётко об этом говоришь, словно сам всё это испытываешь.

— Так оно и есть. Мне, как и всем, бывает порой очень трудно и почти невозможно освободиться от страха, стать свободным от него в угоду Богу, тем самым дать ЕМУ знак о том, что верую в НЕГО и верю в то, что на всё ЕГО воля!

— Так что же, получается, верить по-настоящему невозможно, поскольку нереально избавиться от страхов? И из этого, стало быть, следует, что настоящих верующих не существует?

— Слава Богу, что не всё так печально. Истинных верующих, если считать на душу населения, конечно же, очень мало, но они были и есть, и, надеюсь, будут.

— Кто же это?

— Это все святые угодники, жившие на Руси, которые закончили свой земной путь, но, несмотря на это, продолжают молиться за всех нас, грешных, будучи на небесах. Вот им вера помогла избавиться от страхов. Они стали истинно верующими и позднее были причислены к лику святых.

— А среди живущих людей могут быть истинно верующие?

— Конечно!

— И кто это?

— Старцы, монахи. Во всяком случае, они намного ближе подошли к вере, чем мы с тобой. По-моему, это самые сильные духом и самые светлые душой люди! И мы можем только мечтать быть похожими на них, если, конечно же, захотим этого. Но чаще всего мы этого не хотим или, как ты уже понимаешь, просто боимся. Кстати, вот ты недавно упоминал Третьяковскую галерею и картины Верещагина. Мне вдруг сейчас, в тему нашего разговора, вспомнилось другое великое произведение искусства, которое ещё совсем недавно находилось в Третьяковке, а теперь находится в Троице-Сергиевой лавре под Москвой.