С понедельника - счастье

— Я тут и то и другое, к сожалению. Спрашивайте.

— Если там что-то сделают, зачем вы лично туда пойдёте?

Лена заглянула в окно, словно пыталась увидеть здание сквозь соседний дом.

— Если открыть там вторую кофейню, мы будем возражать всей семьёй. У меня мама любит демонстрации, только их никто не устраивает.

— Не обязательно кофейня.

— Тогда зимой — на занятия с племянницей. У нас нормальный кружок рисования один, и туда запись в прошлом году закрылась ещё в августе. Летом — если будет где посидеть у воды без заказа на тысячу рублей. А вы что хотите записать? «Нуждается в культурной среде»?

— Хочу записать, что с племянницей некуда пойти рисовать.

— Вот. Так и пишите. А ещё там нужен туалет. Не литературно, зато правда.

Она взяла листок, чтобы записать номер знакомой преподавательницы рисования, и добавила:

— Только не говорите людям, что это будет. Здесь что-нибудь обещают каждое лето. Потом они со мной спорят, будто я лично асфальт укладываю.

Первую половину дня Полина провела на Речной. Солнце поднималось выше, в лужах у бордюра лежали пухлые отражения облаков, над хлебным киоском безуспешно кружилась оса. У магазина бытовой химии молодая мать, поправляя капюшон спящему ребёнку, сказала, что любому новому месту нужны пандусы и нормальные двери; ей надоело оставлять коляску на улице и просить незнакомых людей подержать. Пожилой мужчина с пакетом моркови предложил открыть шахматный клуб, но тут же признался, что сам не придёт: «У меня дома партнёр в компьютере, и он пока выигрывает».

Владелец мастерской по ремонту велосипедов говорил совсем иначе. Его звали Артём, он носил густую короткую бороду и футболку с изображением горного велосипеда, хотя вокруг Липовой Пристани гор не было. Мастерская помещалась в бывшем гараже. На стене висели колёса разных размеров, на полу стояла детская коляска без передней оси.

— Люди хотят, чтобы было красиво, — сказал Артём, вытирая руки. — И чтобы бесплатно. Я тоже за. Только кто-то должен платить аренду, коммуналку и человеку, который каждое утро открывает дверь. У меня летом прокат неплохо идёт. Сделать там небольшое место выдачи велосипедов, если дорогу к дому приведут в порядок, — можно попробовать. Но только не на годовой аренде по цене центра Москвы.

— Вы бы согласились рассмотреть конкретные условия?

— Условия — да. Рассматривать бесплатно могу сколько хотите.

Он достал с верстака чек, на обратной стороне написал телефон и предложил Полине попробовать городской велосипед. «На бумаге у вас расстояния не те, — объяснил он. — Там, где дорога вроде ровная, у нас подъём. Турист потом возненавидит город уже на третьем километре».

Прокат Полина отложила до окончания пешего маршрута. Велосипедист из неё был осторожный: в Москве она однажды врезалась в рекламную стойку и потом неделю убеждала знакомых, что стойка стояла незаконно.

У бывших торговых рядов разговор вышел неприятнее. В маленьком магазине продуктов женщина с короткой стрижкой долго слушала Полину, а потом спросила:

— Вы из администрации?

— Нет. Я делаю путеводитель по заказу ассоциации предпринимателей. А мнения собираю отдельно, для обсуждения возможного использования дома Князевых. Обещать ничего не могу.

— Ну понятно. Сначала фотографируете наши развалины, потом приедут отдыхающие, начнут машины во дворе бросать. А мы будем довольные ходить?

— Если машины начнут ставить во дворе, вы будете недовольны. Я записала.

— Не надо ничего записывать. И снимать меня не надо.

Полина закрыла блокнот. Вежливо поблагодарила и вышла, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Отказы она умела принимать на работе; здесь же почему-то хотелось объяснить, что она не враг города и вообще приехала с двумя чемоданами, а не с застройщиком.

Возле уличного лотка с клубникой Полина купила полкило ягод. Продавщица пересыпала их в картонную коробочку, застелив газетой. Ягоды пахли так сильно, что на обратной дороге Полина съела три штуки прямо на ходу, испачкала пальцы и остановилась у колонки, где женщина мыла ведро.

— Вода питьевая? — спросила Полина.

— Для клубники сойдёт. Для вас лучше из бутылки. Трубы старые.

Она вспомнила, что Лена с утра просила у неё не красивое описание здания, а работающий туалет. В таблице появилась новая строка: «Содержание общедоступной части: санитарные помещения, уборка, часы работы».

В обед Полина зашла к Антонине Семёновне вернуть две оцифрованные открытки. Та встретила её с сантиметровой лентой на шее и немедленно спросила, что она сделала с голубой тканью.

— Пока ничего. Хотела наволочки. Но боюсь, что своими руками испорчу материал.

— А кто вам сказал, что наволочки обязаны быть из выставочного зала? — возмутилась хозяйка. — Приходите в воскресенье, я покажу, как прострочить. Только утром. После обеда у меня внучка.

— Спасибо. Можно ещё один вопрос о доме Князевых? Я разговариваю с людьми…

— Знаю. Тут уже сказали, что молодая москвичка собирает подписи за ресторан.

Полина застыла.

— Я вообще не собираю подписи.

— Значит, прежде чем соберёте, расскажите людям, что делаете. И не только тем, кто вас любит. У нас слухи быстрее пароходов ходят, а пароходов больше почти не осталось.

Антонина Семёновна подтянула к себе коробку с пуговицами, выбрала одну и приложила к старому детскому пальто.

— Людям оттуда разное надо. Соседка хочет картины показывать. Артёму нужны велосипеды. Другие и вовсе за снос — на стройке заработают. А я бы посмотрела, кто потом за уборку платит.

— Похоже, единого мнения не получится.

— Единого, девочка, и на похоронах не бывает. Вы лучше спросите, кто чем готов поступиться.

Полина обещала зайти в воскресенье и ещё раз посмотрела на открытку шестидесятых годов. На ней возле пристани не было ни праздничных гирлянд, ни красивых террас. Мужчина в кепке нёс ящик, женщина с хозяйственной сумкой держала за руку девочку. Жизнь, которая не знала, что её снимут для будущего путеводителя.

На обратном пути она встретила Нину Павловну возле подъезда. Та стояла над раскрытой сумкой с продуктами и разглядывала разбитый пакет кефира так, будто собиралась предъявить ему письменную претензию.

— Я за одну ручку потянула, а он за другую, — объяснила хозяйка, когда Полина помогла собрать покупки. — Совершенно ненадёжная тара. Раньше хотя бы видно было, где пакет протекает.

В квартире Нины Павловны оказалось светло и тесно от вещей. На стенах — фотографии: молодые супруги возле «Волги», мальчик на велосипеде, женщина в выпускном платье. На буфете стояли три фарфоровые фигурки балерин, одна без руки, но аккуратно приклеенная. Полина помогла переставить продукты, вытерла с пола капли кефира.

— Муж у меня всю жизнь любил эту машину, — заметила Нина Павловна, перехватив её взгляд. — Больше, по-моему, только меня. И то в некоторые годы можно было поспорить.

— А теперь машина где?

— Продали. А муж умер шесть лет назад. Не делай такого лица, девочка. Мы с ним нормально пожили, сорок лет. Это больше, чем у многих получается.

Она сказала это без показной бодрости, отрезала для Полины ломоть яблочного пирога и поставила чайник.

— Ты всё по городу с блокнотом ходишь? Видела, как утром вышла.

— Собираю мнения про старый дом Князевых.

— И что, придумали уже, что с ним делать?

— Пока нет. Люди очень разного хотят.

— Ну конечно. Ты у меня спроси, я скажу одно, у моего внука будет другое. Только ты смотри, не бери всё на себя. Город у нас давно взрослый, сам должен за свои дома отвечать.

Полина кивнула. Ей понравилось, что Нина Павловна не стала расспрашивать, на каком этапе новая жизнь, и не посоветовала немедленно завести другую семью. Просто завернула кусок пирога в салфетку и попросила вечером вернуть контейнер.

Вечером Полина занесла двадцать семь ответов в таблицу. Они плохо укладывались в колонки. Кто-то хотел помещение для кружков, кто-то — кафе, несколько человек говорили о туалете и скамейках, двое — о маленькой выставке речного быта. Трое предпочли бы снести опасное здание. Ещё шестеро считали, что город в первую очередь обязан привести в порядок дорогу и канализацию, а уже потом заниматься красотой. Последнее Полине было трудно оспорить.

Она не стала превращать эти разговоры в проценты. Двадцать семь человек — не опрос жителей города, а двадцать семь разных разговоров. Завела отдельную колонку с пометкой «непредставительная выборка» и пошла заварить чай.

Илья позвонил около девяти. На экране высветилось его имя и номер, который она сохранила в среду.

— Добрый вечер. Не поздно?

— Нет. Я как раз изучаю разные способы сделать недовольными всех сразу.

— Про дом Князевых?

— Конечно. Вы думали, у меня ещё один?

— Я надеялся, что вы нашли запасной. Этот у нас слишком капризный.

На заднем плане у Ильи глухо стукнуло что-то деревянное, потом раздался короткий детский возглас.

— Сева, подожди. Не на краю стола, — сказал Илья, отодвинув телефон. — Извините, строим мост. По его проекту он должен выдержать грузовик, по моим расчётам — ложку.

— Вы звоните из-за дела?

— Да. Олег прислал уточнения по перекрытиям. Пока ничего окончательного, но стало ясно, что эксплуатацию второго этажа без серьёзных работ даже рассматривать нельзя. Если кто-нибудь предложит устроить там завтра выставку — не поддерживайте. И ещё: я нашёл в музее ссылку на старую съёмку береговой линии. Вера обещала поднять инвентарную книгу в понедельник.

— Хорошо. Я за сегодня поговорила с двадцатью семью людьми.

— Серьёзно? И что они хотят?

— Крышу над головой, доступ к воде, чистый туалет и чтобы никто не мешал жить. Иногда всё сразу. И почти никто не хочет платить за всё это отдельно.

Илья не ответил сразу. Снова глухо стукнула деревяшка. Потом он сказал:

— Пожалуй, это самое полезное, что мне рассказывали о здании за месяц.

— Вы ещё не видели таблицу.

— Наверняка там красивее.

— Там страшнее. У меня восемь колонок.

— Мне знакомы такие люди. Сначала заводят таблицу, а потом обнаруживают, что в неё всё равно не влезает главное.

— Вы прямо описали мою карьеру.

В трубке послышался тихий смешок. Полина представила Илью дома: на колене щепка, в руках телефон, рядом шестилетний мальчик, который требует от мостов невозможного. Про его рост, плечи и серые глаза она успела составить приблизительное представление; представить квартиру не могла. Наверное, там были книги по архитектуре, карандаши и несколько недоделанных вещей. Ей неожиданно захотелось узнать, какие.

— Я могу вам завтра отправить обезличенные заметки, — предложила она. — Не для презентации, просто посмотреть, о чём люди говорят.

— Отправьте. И спасибо, что не делаете вид, будто все уже согласны.

— Не за что. Пока они не согласны даже между собой.

В трубке прозвучало: «Пап, мост выжил!» — и ещё один стук, на этот раз громче.

— Не буду мешать испытаниям, — сказала Полина.

— Сами видите, у нас тут чрезвычайная комиссия.

После звонка она ещё долго работала над текстом путеводителя. Привычка проверять чужие слова не позволяла ей использовать интервью как повод для красивых высказываний. Если человек говорил «нормальный туалет», значит, в тексте должны быть нормальный туалет, адрес и часы работы. Не «пространство комфорта».

Перед сном Полина заглянула в холодильник и обнаружила, что клубника, купленная днём, почти закончилась. На блюдце осталось пять ягод, одна помятая. Она взяла две, потом вернулась за третьей.

День прошёл не идеально: один человек прогнал её, другой принял за представителя застройщика, несколько говорили не для записи, а чтобы выговориться. Но впервые за долгое время никто не спросил, когда же она вернётся к настоящей работе.

И это тоже можно было записать. Только уже не в таблицу.

Глава 7. Подлинник и копия

В понедельник Вера Борисовна встретила Полину словами:

— Ничего не трогайте, пока я не выдам вам перчатки.

Полина замерла на пороге музейного кабинета. На столе лежала раскрытая опись, рядом стояла коробка из плотного серого картона, перевязанная бечёвкой. Вера Борисовна, обычно безупречно собранная, сегодня ходила с двумя карандашами в волосах и искала очки, которые висели у неё на груди на тонкой цепочке.

— Доброе утро, — осторожно сказала Полина. — Что случилось?

— Ничего. Просто нашли кое-что интересное. И я не хочу, чтобы оно рассыпалось у нас в руках.

Полина сняла куртку и повесила её на единственный свободный крючок. С утра накрапывал дождь, по стеклу медленно сползали капли, а за окном кто-то упорно косил траву, несмотря на мокрый асфальт. В музее пахло бумагой, старым линолеумом и кремом для рук — Вера Борисовна щедро пользовалась им после работы с пыльными коробками.

— В пятницу Илья сказал про береговую съёмку, — напомнила Полина.

— Вот ради неё и подняли описи. Только съёмка — это ещё половина дела.

Вера Борисовна освободила место и показала небольшую карточку с машинописной строкой: «План пристанского участка с указанием сооружений». В графе «Поступление» был год, в графе «Местонахождение» — номер фонда. Номер несколько раз переписывали карандашом.

— Передавали от речников, потом от хозяйственного управления, потом кто-то решил, что это приложение к инвентаризации. И всё перемешалось. Знаете, что самое страшное в музейной работе?

— Что документы пропадают?

— Что они не пропадают. Лежат в правильной коробке, только на неправильной полке. Годами.

Она осторожно развязала бечёвку. Внутри оказалось несколько сложенных планов на плотной желтоватой бумаге, переложенных листами нейтрального картона. Первый изображал берег и улицы. Второй — фасады хозяйственных построек. Третий, самый маленький, показывал поперечный разрез берега у дома Князевых.

— Сами листы без окончательной атрибуции, — предупредила Вера Борисовна. — Но инвентарный номер сходится с записью. Фотографировать для работы можно, публиковать — после оформления разрешения музея и проверки подписи. Мы с вами ведь понимаем разницу?

— Я за последние полгода только этой разницей и занималась.

Полина разложила рядом планшет, на который заранее скачала снимки набережной. Сопоставила поворот улицы, отметку бывшего причала, нынешний парапет. Теперь стало ясно, почему дом на старых фотографиях казался выше: подъезд с воды находился ниже современной прогулочной дорожки. На плане старый проезд шёл к пристанским сооружениям под углом и проходил мимо двора здания, а не сквозь само здание.

— То есть проход был, — произнесла она. — Но он вёл по соседнему участку?

— Предположительно. Граница землепользования менялась. Это нельзя переносить на сегодняшние участки, как будто ничего не случилось. Илья просил особенно не торопиться с выводами.

Полина мысленно поблагодарила его за эту предусмотрительность. Она уже представляла, как легко написать «исторически сложившийся общественный проход», а потом обнаружить, что в прошлом по этой дороге ходили только работники пристани.

— Зато можно сказать, что связь между набережной и причалом была физической, не декоративной. И показать её на схеме.

— Можно. С оговоркой о времени и назначении. А ещё посмотрите вот это.

Вера Борисовна протянула ей листок из папки с черновыми подписями к музейным экспонатам. Полина прочитала:

«Знаменитые часы Князевых на береговой башне показывали время отправления пароходов».

— У вас же в экспозиции фотография, на которой там решётка, — сказала Полина.

— Вот именно.

— Откуда тогда часы?

— Старая газетная заметка. В девяностых один краевед написал, что со стороны реки на башне были часы. Потом эту фразу повторил местный буклет. Мы сейчас проверяем первоисточник. В других документах часов пока не нашли.

— Но кто-то мог снять их до фотографии девятьсот девятого года.

— Мог. И это не то же самое, что «они там были». У нас нет ни чертежа часового механизма, ни расходных записей, ни ясного снимка. Мы можем говорить о круглом проёме и решётке. А легенду оставить легендой, пока не появятся доказательства.

Полина вспомнила пустую круглую нишу под крышей. Если бы ей поручили рекламный текст ещё месяц назад, она наверняка написала бы про часы. Красивая подробность, понятный образ, удобная линия от прошлого к настоящему. Покупатель такого текста получил бы именно то, чего просил: атмосферу.

— В моей черновой карточке стоит «часовая башенка», — призналась она.

— Я знаю. Вы мне присылали первые четыре точки. Потому и достала эту папку.

Вера Борисовна сказала это без упрёка, но Полина почувствовала неприятную холодную волну под рёбрами. Она считала себя человеком аккуратным. В рекламных материалах ей приходилось проверять даже названия улиц. А здесь позволила красивому предположению проскочить мимо собственного фильтра.

— Исправлю, — сказала она. — Сегодня же. И проверю все подписи к изображениям.

— Я ради этого и показываю. Не обижайтесь, Полина. Краеведческая наука часто начинается с того, что у человека отбирают красивую историю и дают вместо неё накладную.

В кабинет заглянул молодой парень в сером худи, с мокрыми от дождя волосами и тяжёлым фотоаппаратом на плече.