Зеркала

Женщина стояла у самой обочины, лицом по ходу его движения, словно всматривалась в ту же темноту, куда он ехал. Михаил видел только спину, серую шаль, сползающую на одно плечо, и небольшой наклон головы, который почему-то казался неестественно неподвижным. Она не махала рукой, не пыталась привлечь внимание. Просто стояла. Будто ждала чего-то впереди, а не помощи от проезжающих.

Михаил смотрел на нее, колеблясь, но все же не стал останавливаться, проехал. Он машинально глянул в заднее зеркало – там была только белесая завеса тумана. Михаил повернул голову и попытался рассмотреть обочину уже напрямую, не через отражение – и заметил ее снова, стоящую в той же позе, но уже неспешно растворяющуюся из вида, словно туман мягко втягивал ее внутрь.

Он автоматически сбросил скорость. Ноги сами легли на педали мягче. Внутри поднялось странное раздражение вперемешку с тревогой: что ей тут надо среди ночи? Почему одна? Где ее дом? Зря не остановился, может ей помощь нужна – думал Михаил, но продолжал ехать вперед, растворяясь в тумане сам.

***

Он проехал еще минут десять. Туман почти не рассеивался, только иногда редел, и тогда казалось, что мир сузился до освещенного светом фар куска темноты впереди и нескольких метров асфальта. Мысли липли к одной и той же картинке: сгорбленная спина у обочины, шаль, наклоненная голова. Вспоминалась мать, как она выбиралась в магазин, цепляясь за перила, как ругалась, когда ему казалось, что ей нужен врач. Ничего особенно трагического, просто старость. И все равно от этого образа становилось тяжелее, чем от любого рассказа про призраков.

Впереди туман поредел чуть сильнее, и Михаил машинально вскинул подбородок, всматриваясь. На обочине снова обозначилась фигура. Он даже выругаться не успел. Тот же рост, тот же силуэт – но теперь женщина стояла чуть ближе к дороге, и на голове у нее был темный платок, туго завязанный под подбородком. Шаль уже не сползала, а лежала ровно. Силуэт выглядел собраннее, как будто эта старушка вполне знала, что делает посреди ночной трассы.

Михаил скинул газ и выжал педаль тормоза мягко, машинально включил аварийку. В голове быстро перебрали варианты: первая женщина без платка, волосы седые, растрепанные; эта – с платком, аккуратная. Значит, не может быть та же. Здесь, возле заправки, наверняка есть какие-то деревни, частный сектор, остановка. Люди как-то живут. И он, взрослый мужик, едущий к собственной старой матери, не может второй раз проехать мимо.

Он остановился у самой обочины и опустил стекло, чувствуя, как в лицо тут же ударило сырым холодом. Женщина стояла неподвижно, но теперь он видел ее четче: платок, узкое лицо, старческие руки, крепко стиснутые на узле шали.

– Вам куда? – спросил Михаил. Голос прозвучал чуть грубее, чем он рассчитывал.

Секунду ему показалось, что она не услышала. Потом старуха неожиданно быстро, по-птичьи, повернула голову и подошла к машине. Лицо было обычным: морщинистое, уставшее, глаза светлые, выцветшие. Ничего странного, кроме, пожалуй, какого-то усталого внимания, с которым она посмотрела прямо ему в глаза.

– До поворота, – сказала она негромко. – Там на развилке меня высадите.

Голос был хриплый, затертый, из тех, что можно услышать в очереди в поликлинике. Михаил кивнул, не видя причин отказывать.

– Садитесь.

Он щелчком открыл заднюю дверь. Старуха обошла машину, села сзади, аккуратно придвинулась к середине сиденья, сложила руки на коленях. Никаких пакетов, сумок, лишь старая куртка и платок. В салон потянуло холодом и чем-то сырым, немного напоминающим запах мокрого снега и старой ткани.

Михаил завел машину, выехал обратно на полосу. Туман снова сомкнулся вокруг. Внутри стало странно тихо: мотор гудел ровно, шины шуршали, но звуки проваливались куда-то вглубь, не доходили полностью.

– Далеко живете? – спросил он, просто чтобы разрушить тишину.

– Тут недалеко, – сказала старуха. – За развилкой вправо. Там раньше пост ГАИ стоял, потом убрали. Дорога старая, вы ее не знаете. Все теперь по новой ездят.

Михаил машинально отметил, что действительно не помнит никакого поста. Лет десять он по этой трассе не ездил, а сейчас все навигаторы ведут по одним и тем же маршрутам. Правда, навигатор в такие моменты как раз и решил не работать.

– Сын здесь ездил, – добавила она спустя паузу. – Катался по этой трассе все время. Дальнобойщик. В “Красных линиях” работал.

У Михаила неприятно дернулась левая рука на руле.

– Серьезно? – попытался он сказать небрежно. – До сих пор там?

– До сих пор, – сказала она странно ровно. – Где нашли его, там он и остался.

Фраза показалась ему неуклюжей, но он списал это на возраст и на странную манеру говорить у деревенских стариков. Он кивнул, хотя она этого не увидела бы.

Он краем глаза посмотрел в салонное зеркало. В нем отражался размытый задний ряд сидений, кусок окна, слабый отсвет фар. Старуха в отражении почти не читалась: темное пятно, сливающаяся с сумраком масса. Неудобный угол какой-то. Он дернул пальцами зеркало, пытаясь поймать ее силуэт, но встретил только собственный взгляд и пляшущие отблески от приборной панели.

Зато в поле зрения попало розовое зеркальце, которое болталось на своем шнурке под зеркалом заднего вида. Оно качнулось и словно поймало что-то внутри себя. Михаил на секунду отвел взгляд от дороги и увидел в крошечном стекле чужой взгляд – не свой, и даже не дочкин, хотя откуда там дочкиномы было взяться? Из глубины зеркальца на него смотрели чужие глаза, более светлые и внимательные, чем у старухи в реальности. Как будто в отражении она сидела ближе и видела его лучше, чем должна была.

Он отдернул взгляд, вернул внимание на дорогу, сдержанно выдохнул. Трасса впереди вилась ровной лентой, обозначая через равные промежутки редкие фонари и белые полосы. Ничего сверхъестественного. Просто усталость. Просто недосып, старая больная мать, которая ждет его впереди и мерзкий кофе, бултыхающийся в желудке.

– Сын ваш… – сказал он после паузы. – Сейчас где? Далеко живет?

Сзади стало будто еще тише. Потом раздался тот же хрипловатый голос:

– Далеко. Нашли его далеко. Не тут. И не сразу.

Михаил внутренне поморщился от формулировки.

– Это как?

– В девяностые, – сказала старуха, – тут бандиты орудовали. На дороге. Фуры глушили, машины останавливали. И его остановили. Нашли потом… – она чуть вздохнула, – плохо нашли. Собаки обглодать успели к тому времени. Тут псов бродячих много.

Слова легли в пространство между ними вязко, как туман за окнами. Михаил почувствовал, как в животе снова сжалось что-то неприятное; всплыли в памяти чужие, только что услышанные фразы: “собаки первыми нашли”, “по кусочкам”. Девушка на заправке, дальнобой, радио.

Михаил упрямо смотрел вперед, сильнее стискивая руль. Дорога, редкие фонари, туман – все сливалось в одно длинное серое пятно. Руль оставался единственным, за что можно было ухватиться, чтобы удержать хоть какое-то ощущение контроля, пусть и чисто иллюзорного.

Розовое зеркальце чуть качнулось на своем месте, и в крохотном стекле снова мелькнуло лицо. Теперь глаза старухи были ближе, чем могло бы быть физически: отражение вытянуло детали, приблизило их. Михаил на миг всмотрелся, сам того не желая. Ему показалось, что рот у нее открыт чуть шире, чем должен быть в спокойном состоянии, как будто губы не до конца смыкались на зубах. А зубов было как будто слишком много. Не острые клыки, ничего карикатурного – просто слишком частый, слишком плотный ряд, заполняющий рот до отказа.

Он оторвал взгляд от зеркальца и снова уставился на трассу. Сердце забилось чаще. На секунду стало стыдно: он взрослый мужик, психически здоровый, у него работа, семья, мать, которая ждет его в своей старой хрущевке, а он реагирует на отражения в детской безделушке как школьник после страшилки. Туман, игра света, усталость. И бабка, которая говорит странностями, потому что ей больше не с кем поговорить. Может она и из ума давно выжила.

Впереди показались слабые огни. Сначала он принял их за очередные фонари, но огни двигались. С каждой секундой становились ярче и выше, глухо нарастал звук тяжелого мотора. Михаил машинально сдвинул машину чуть правее, давая место встречному транспорту. Туман резал свет фар, размазывал его по дороге, и было трудно понять, на каком расстоянии реально находится грузовик.

Сзади послышался тихий шорох, как будто старуха поменяла положение. Он почти почувствовал это кожей.

– Сын мой тоже так ехал, – сказала она негромко. – По этой же дороге. И тоже думал, что доедет.

Михаил хотел ответить, сказать что-то примирительное, но в этот момент розовое зеркальце снова качнулось, поймав линию света от встречных фар. И в нем, в маленьком стекле, он увидел ее лицо полностью. Она сидела все так же неподвижно, но в отражении улыбалась. Губы были растянуты слишком широко, хищно, а зубы, плотно стоящие, желтые, ряд за рядом, заполняли весь рот до самой глубины. Глазами она будто издевательски улыбалась и заглядывала ему прямо в душу.

Михаил дернул руками, рефлекторно, как от удара. Машина дернулась следом. Встречный свет развернулся ему навстречу целой стеной. В последний момент он рассмотрел на лобовой части фуры знакомый логотип: красные полосы, жирная надпись “Red Lines”, те самые самые “Красные линии”, о которых ему только что рассказывали.

Удар был коротким и очень громким, и одновременно совсем беззвучным. Сначала что-то тяжелое рвануло машину в сторону, потом мир сложился в одну белую вспышку, и стекло, металл, глухой хруст костей слились в один удар. Туман проглотил все остальное.

***

То, что должно случиться, происходит без моего участия. Дороги сходятся там, где им положено, люди встречаются с теми, кого должны встретить, и зеркала оказываются в тех руках, которые их не отпустят. Иногда они недолго висят в машине над панелью, иногда лежат в чьем-то кармане, иногда их выкидывают на обочину вместе с остальным мусором. Но мои зеркала терпеливее мяса и металла, их труднее сломать окончательно.

Местные потом недолго обсуждали аварию. Одни говорили, что мужчина заснул за рулем. Другие – что он испугался выскочившего на дорогу силуэта. Третьи вспоминали про старую историю с дальнобойщиком и грустную историю с его матерью, которая замерзла насмерть пока блуждала холодной зимой в его поисках, и вздыхали: мол, место плохое, мертвый угол, лучше его объезжать.

Розовое зеркальце лежало в грязном снегу у обочины, немного в стороне от места аварии, чистенькое и яркое, только с тонкой трещиной по краю. Работница заправки подобрала его, когда шла домой вечером, крутанула в пальцах и улыбнулась: забавная штучка, жалко оставлять. Ей показалось, что в нем на секунду мелькнула чья-то тень в серой шали, но эта мысль быстро вылетела у нее из головы.

Иногда вещи сами находят тех, кому им стоит принадлежать. Я лишь немного сдвигаю их по траектории. Остальное за вас доделывает судьба.

Белый кролик

Макар почти сразу выбрал это зеркало. Не потому, что оно ему понравилось и не из любви к отражениям. Он просто нашел в нем точку, за которую можно было держаться.

В новой квартире, где стены еще хранили чужие следы прежней жизни, зеркало было единственным неизменным предметом. Холодное, твердое, честное. Оно не менялось без предупреждения, не требовало ответа и не лезло под кожу. Зеркало точно повторяло каждое движение, возвращало жесты без искажений, и этого Макару хватало, чтобы немного успокоиться.

Он не собирал зеркала. Он заключал с ними договор. Выбирал одно – всегда одно – и оставался с ним, как с единственным островом в кислотном море звуков, колючих прикосновений и липких чужих эмоций. Зеркало становилось якорем. Оно ничего не обещало и не врало. Этого было достаточно, чтобы мир вокруг хотя бы ненадолго перестал давить.

– Макарушка, спускайся, сырники остынут! – крикнула мама с кухни. В голосе появилось тепло, редкое и натянутое, как будто она надела его специально.

В воздухе стоял сладкий запах ванили и творога. Кухня выглядела единственным местом в доме, где все еще сохранялся порядок. Мы сидели за столом и ждали Макара.

– Макар, я десять раз повторять не собираюсь, – сказала мама строже, но тут же улыбнулась сама себе, будто вспомнила что-то хорошее. – Ну что за ребенок.

Она отодвинула стул и быстро пошла к лестнице. Макар умел исчезать тихо и надолго, особенно если находил себе занятие. Мама к этому привыкла, но каждый раз делала вид, что удивляется.

Она позвала его еще раз уже с площадки второго этажа и свернула в большую комнату, туда, где Макар задерживался чаще всего. Я остался на кухне, слушая, как наверху скрипят половицы, и как запах сырников постепенно остывает, теряя уверенность, будто и он понимал, что без Макара за столом все это не имеет смысла.

Комната, где Макар любил сидеть, нравилась и мне. Она была на втором этаже, напротив моей, и казалась одной из немногих вещей в квартире, которые сразу оказались на своем месте. Внизу еще спотыкались о коробки, путались в выключателях, хлопали дверцами, а здесь сохранялась тишина.

Квартиру купили недавно, и маме с Макаром в ней было не по себе. Это чувствовалось по мелочам: мама все время оглядывалась, проходя по комнатам, будто проверяла, ничего ли не пропустила, а Макар подолгу замирал в проходах, прежде чем идти дальше. Я видел это со стороны и понимал, что им нужно время. Мне нет. Мне было достаточно знать, где чья дверь и куда ведет лестница. Остальное сделает привычка.

В последнее время маму будто придавило. Не сразу, не резко, а постепенно, когда сначала не замечаешь давящего веса, пока не становится трудно дышать. Она почти ничего не рассказывала. Мы знали только, что она две недели пролежала в больнице и вернулась оттуда другой. Остальное она оставила при себе, а мы не спрашивали.

Сегодня мама впервые с тех пор, как мы все здесь, приготовила сырники. Кухня для этого была неподходящая. Зеркальная плита, мраморная барная стойка вместо стола, винтажные барные стулья с бархатными сиденьями на тонких длинных ножках, напоминающие огромных комаров с паучьими лапками. Эти комары, говорят, безобидные, но их хрупкие тонкие ноги всегда наводили на меня первобытный ужас, когда такое чудовище вдруг обнаруживалось на подоконнике.

В этой кухне легко было представить доставку, кофе в бумажных стаканчиках, короткие завтраки стоя. Домашняя еда здесь выглядела чем-то временным, почти лишним. И все же мама стояла у плиты, переворачивала сырники и делала вид, что именно так все и должно быть, будто если повторить привычное действие, мир снова станет понятным.

– Давай поешь, потом делай что хочешь, – мама с Макаром спускались по лестнице.

Макар молча смотрел на меня, пока ел свои сырники.

– Мам, почему Саша никогда со мной вместе не ест? – задумчиво спросил он у матери.

– Пока дождешься, все остынет, – сказала мама не оборачиваясь. Она мыла посуду, на телефоне у нее было включено какое-то шоу. Тарелки звенели, из динамика натужно шутила какая-то тетка, и я видел, как Макар нервничает. Звон посуды бился о плоский, безэховый смех, и этот звуковой мусор забивал ему уши. Он слышал только стук собственных зубов о вилку.

Он с радостью выплюнул бы сырники и ушел наверх, к зеркалу, но мама расстроится, если он встанет сейчас. Я состроил ему рожицу, но ничего не сказал.Мама на секунду подняла глаза от раковины, будто почувствовала взгляд. Посмотрела не на меня – в сторону стола, туда, где я сидел, – и сразу отвела взгляд, как будто ее что-то смутило. Она машинально пододвинула к Макару тарелку ближе – так, словно место напротив стола было пустым.

Макар доел молча и аккуратно поставил тарелку, словно боялся сделать лишний звук. Сполз со стула и пошел к лестнице, не дожидаясь разрешения. Мама этого не заметила. Я посидел еще секунду, прислушиваясь к шуму воды и чужому смеху из телефона, а потом тоже поднялся наверх.

– Опять к зеркалу своему пошел, – пробормотал я, закатив глаза.

На самом деле мне и самому нравилось это зеркало и вообще эта комната. Раньше здесь была спальня прежней хозяйки квартиры. После смерти мужа она быстро уехала в Италию, будто хотела вычеркнуть прошлую жизнь целиком. Я почему-то всегда представлял, что там ее ждет светлая вилла с террасой и видом на море.

Она была художницей, или, скорее, человеком искусства. Писала картины, шила кукол, расписывала рамы для зеркал, шила себе платья и жила так, словно дом был продолжением ее тела и рук.

Удивительно было другое: при всей стерильности квартиры, с ее мрамором, металлом и холодной простотой, следы ее вкуса и характера оставались только здесь, в одной комнате. Будто ей разрешили сохранить что-то свое, но строго в этих пределах. Все остальное пространство выглядело подчиненным, вычищенным до чужой нормы.

Комната была темнее остальных, словно свет доходил сюда с опозданием. Окно – одно, узкое, скрытое плотными изумрудными занавесками, и даже днем внутри держались сумерки. Вдоль стен стояли коробки – одинаковые, аккуратно заклеенные, с подписями, сделанными тонким, ровным почерком. Не все вещи были убраны. Их просто отодвинули, освободив пространство, и оставили в коробках, их уже подготовили к отправке, но еще не успели увезти.

Пахло старым деревом, пылью и чем-то лекарственным, с горьковатым оттенком. Запах был устойчивый, въевшийся – такой бывает в комнатах, где долго живут одни и те же люди и редко открывают окна. Обивка мебели держала его крепко, как будто не хотела отдавать.

Зеркало стояло у стены, напротив большого шкафа. Огромное, тяжелое, в сложной раме с витражными вставками – бывшая хозяйка клеила витражи сама. Оно не украшало комнату и не пыталось выглядеть красивым. Просто занимало свое место. Стоило взглянуть в него, и взгляд словно уходил дальше, чем позволяли стены и комната продолжалась там, где ее уже не было.

Макар занял свою привычную позицию перед зеркалом, как будто другого варианта у него и не было.

Мне быстро стало скучно наблюдать за ним. Макар вообще редко меня занимал. При всей оглушительности его внутреннего мира он сам почти ничего в него не добавлял, а лишь странным, ломаным способом достраивал то, что уже существовало до него, пользуясь чужими формами и готовыми структурами.

Зато меня по-настоящему завораживала прежняя хозяйка квартиры. Не сама она – ее здесь уже не было, – а то, что от нее осталось. В этой небольшой комнате, едва ли больше десяти метров, чувствовалось чье-то присутствие – не в мистическом смысле, а в самом простом: как будто человек только что вышел и еще не успел унести с собой привычку жить.

Она шила куклы. То, что они самодельные, было видно: форма у них была неровная, но точная, будто каждая кукла знала сама, кем ей быть. Они стояли в большом деревянном шкафу с открытыми полками, расставленные так, будто каждое место имело значение. Порядок был несимметричный и не декоративный, но ощутимый – как в хорошо выстроенной фразе, где нельзя переставить слова, не испортив смысл.

Куклы были тканевые, вытянутые, с непропорционально длинными руками и ногами. Одежда на них выглядела поношенной, будто ее не шили специально, а подбирали из старых вещей. Цвета – приглушенные, сложные: темный зеленый, грязно-синий, пыльно-розовый; местами проступало золото, потемневшее, стертое. Они не напоминали игрушки и не выглядели нарочно страшными. Скорее – взрослыми, уставшими, слишком хорошо знающими, что происходит вокруг.

Вместо лиц у них были фарфоровые маски. Животные, но не сказочные: кролики, птицы, что-то между лисой и собакой. Гладкие, холодные, без выражения. Ни улыбок, ни гримас, ни трещин – только форма. Из-за этого казалось, что куклы не смотрят и не следят, а просто находятся здесь, и этого уже достаточно. Некоторые вызывали неприязнь, другие – почти жалость, но ни одна не казалась случайной, будто каждая была сшита для кого-то конкретного, а не «вообще».

Одна кукла отличалась от остальных. Не размером и не положением, а ощущением законченности. Она была спокойной, структурной, словно в ней ничего не болталось и не требовало исправления. Фарфоровая кроличья маска закрывала лицо полностью – без глазных щелей, без намека на эмоцию. Ее не поставили в центр, но при взгляде на нее сразу было ясно, что она тут главная.

– Да чтоб тебя… – с кухни послышался грохот и звон разбитой посуды. Потом – звук падающих столовых приборов.– Черт, черт, черт, – снова громко выругалась мама.

Я вздрогнул и помчался вниз, перепрыгивая через ступеньки. Макар остался сидеть у своего зеркала, так же ровно и неподвижно, будто этот шум к нему не относился.

Мама истерически смеялась – или плакала, я так и не понял. Она сидела на полу среди разбросанных вилок, ложек, ножей и чайных ложечек. В кухне стоял отчетливый запах разлитого красного вина, по полу расползалась липкая темная лужа.

Я видел ее в таком состоянии слишком часто, чтобы каждый раз удивляться. Иногда мне даже казалось, что другого состояния я за ней и не помню – будто та, прежняя мама осталась где-то в другой жизни, к которой у нас больше нет доступа. Здесь, в этом доме, все складывалось иначе. По вечерам она открывала бутылку вина – сначала медленно, почти осторожно, потом уже привычно – и сидела с бокалом до тех пор, пока за окнами не темнело окончательно.

Ночами я слышал ее почти всегда. Тихие, сдержанные всхлипы из ванной, куда она уходила после того, как в комнате Макара гас свет. Она включала воду, будто пыталась утопить собственный голос, и долго там сидела. Иногда я просыпался от скрипа половиц под ее шагами, иногда – от приглушенного звона стекла, когда она ставила бокал на край раковины. Таблетки она принимала без лишних слов, не считая и не проверяя, запивая вином так же привычно, как раньше запивала водой.

К утру она снова собиралась. Делала вид, что ночь прошла без последствий, и даже могла улыбнуться. Но по вечерам все начиналось заново. Я знал этот порядок и понимал, что одна из таких ночей рано или поздно пойдет не так. Дом будто знал это тоже. Тишина становилась плотнее, лестница скрипела дольше обычного, а та комната наверху, где оставались вещи прежней хозяйки, притягивала внимание сильнее, чем следовало. Именно туда мама и свернула в ту ночь, когда перестала различать, что происходит на самом деле.

К этому времени Макар уже был наверху, в комнате бывшей хозяйки. Он сидел на полу перед зеркалом, как всегда – чуть в стороне от центра, – и смотрел не на себя, а туда, где отражение переставало быть просто отражением. Он не двигался и не ерзал, будто заранее знал, что его не тронут.

Мама поднялась следом. В руках у нее был бокал, наполненный почти до половины. Она остановилась в дверях и некоторое время просто смотрела на Макара. В этот момент в ней что-то дрогнуло – не испуг и не нежность, а слабое, запоздалое узнавание, словно она вдруг вспомнила, что перед ней сын, с которым когда-то было принято разговаривать.

– Макар, – сказала она неуверенно. – Ты как сегодня?

Он не обернулся.

– Нормально, – ответил он после паузы.

Мама сделала шаг вперед, потом еще один, стараясь не задеть коробки и не нарушить тот странный порядок, который здесь сложился сам собой.

– В школе… – начала она и тут же запнулась. – Ну, вообще. Все нормально?

Макар слегка наклонил голову, будто прислушиваясь не к ней, а к чему-то внутри зеркала.

– Тихо, – сказал он.

И больше ничего.

Мама кивнула, словно этого оказалось достаточно. Она постояла еще немного, потом неловко протянула руку, коснулась его плеча и сразу же отдернула ладонь, будто испугалась собственной попытки.

– Ладно, – сказала она тише. – Пойдем спать. Уже поздно.

Макар встал сразу, без колебаний и без задержки, будто этот момент был заранее вписан в порядок вещей. Он прошел мимо нее, не глядя, и пошел вниз, в свою комнату. Мама проводила его взглядом до лестницы и только после того, как шаги исчезли, закрыла дверь.

Она осталась одна.

Сначала она просто стояла перед зеркалом, держа бокал в руке. Потом поставила его на полку, достала из кармана таблетки и проглотила их, не считая, запив вином. Зажгла свечи, одну за другой, и села прямо напротив зеркала, как садятся перед экраном телевизора, когда больше не с кем разговаривать.

Она смотрела на свое отражение долго, внимательно, будто ждала, что оно первым начнет говорить. Ее лицо в витражной раме казалось чужим и уставшим, но зато честным. Здесь не нужно было притворяться, не нужно было подбирать слова и следить за интонацией.

Сначала она заговорила тихо, почти шепотом, не поднимая голоса, словно боялась спугнуть собственное отражение. Слова выходили обрывками, без четкого начала, как это бывает, когда разговаривают не для ответа, а чтобы просто заполнить тишину. Она сказала что-то про усталость, про то, что все получилось не так, как планировалось, про то, что она старалась и все равно оказалась здесь. Отражение слушало внимательно и не перебивало.