Право на жизнь: До последнего вздоха

На скамьях в зале было не протолкнуться. Здесь сидела Алиса, бледная и осунувшаяся; Вика почти физически закрывала её собой, прижимая девочку к плечу. Напротив них, с пылающим от гнева лицом, сидела Надя. Остальное пространство заполнили свидетели, зеваки и те, для кого этот процесс стал проверкой самой системы правосудия «Гнезда».

Валера положил перед собой тяжелый том «Кодекса Живых». Этот жест заставил зал мгновенно замолкнуть. Он встал, и вслед за ним, по старой, вновь обретенной привычке, поднялись все присутствующие.

– Сегодня рассматривается дело №71 по обвинению в халатности против Синицыной Алисы Андреевны. Представитель ответчика – Лутова Виктория Александровна. Со стороны обвинения выступает Котова Надежда Васильевна. Надежда, вам слово.

Надя встала, её голос дрожал от сдерживаемой боли и ярости.

– Во-первых, я хочу заявить, что мой сын Алексей не может присутствовать здесь. Он в госпитале, у него раздроблена кость, и Кристина знает, что восстановление будет долгим. Я выступаю от его имени. Во-вторых, я категорически не согласна с формулировкой «халатность». Я уверена, что Алиса сделала это намеренно. Все знают, что они постоянно цеплялись друг к другу. Я требую рассматривать это как предательство и насилие внутри общины согласно Девятому Закону. У меня всё.

– Хорошо, садитесь, – Валера сделал пометку в листе. – Виктория Александровна, прошу.

Вика поднялась, чувствуя на себе сотни взглядов. Она знала, что сейчас каждое её слово взвешивается на весах общественного мнения.

– Алиса присутствует здесь, несмотря на тяжелый шок. Я понимаю чувства Нади. И я понимаю, что любое решение, которое не будет означать изгнание, покажется Надежде предвзятым, потому что Алиса для нас – дочь. Но я хочу напомнить всем: Валера никогда не ставил личное выше Закона. Что касается обвинения в умышленном нападении – это абсурд. У Алисы не было причин калечить Лешу. За что? За детские обиды? Вы серьезно считаете, что девочка, которую Борис учил дисциплине пять лет, настолько глупа, чтобы стрелять в товарища при десятках свидетелей?

– Так, всё, стоп, – Валера прервал Вику жестом, заставляя её сесть. Он перевел взгляд на дочь. – Алиса, тебе есть что сказать Совету?

Алиса медленно встала. Она казалась совсем маленькой в этом огромном зале, её голос был тихим, но чистым.

– Я сделала это случайно. Все видели… У меня просто дрогнула рука, когда я пыталась убрать пистолет в кобуру. Он скользнул, и произошел выстрел. Я не целилась в него. У меня нет причин ненавидеть Лешу. Да, мы спорим, мы не лучшие друзья, но мы не враги. Мы из одной общины.

– Садись, – коротко бросил Валера. – Есть ли в зале те, кто может подтвердить версию обвинения об умысле?

С места поднялся мужчина средних лет, один из строителей.

– Я часто видел их на площадке. Они вечно что-то не могли поделить, толкались, кричали. Алиса получила доступ к боевому оружию слишком рано. Я вполне допускаю, что в порыве злости она могла нажать на спуск, просто не подумав о том, что это не игра.

– Понятно. Есть ли те, кто может подтвердить версию о несчастном случае?

Руки подняли больше половины присутствующих. Валера указал на мужчину, которого видел утром на тренировочном поле.

– Вы, пожалуйста.

– Я знаком с Алисой не так давно, – начал свидетель. – Но она не злая девочка. Да, они капризничали с Лешей, но это обычные детские терки, через которые проходят все. Я видел момент выстрела. Она смотрела вниз, на кобуру. Если бы она хотела в него попасть, она бы целилась. Я готов поручиться: она не могла сделать это специально.

Заседание длилось еще сорок минут. Валера слушал каждого: и тех, кто требовал запретить оружие для детей, и тех, кто считал, что в новом мире без этого нельзя. Когда последний свидетель замолчал, Совет – Валера, Борис и Кристина – удалился в совещательную комнату.

Десять минут тишины в зале были тягучими, как смола. Когда дверь открылась и Совет вернулся, по залу прошел вздох. Валера встал, его лицо было непроницаемым.

– Совет принял решение, – его голос эхом отразился от стен. – Синицына Алиса Андреевна признана невиновной по обвинению в предательстве и умышленном насилии. Доказательств злого умысла не обнаружено.

Надя хотела что-то выкрикнуть, но Валера продолжил, повысив голос:

– Однако Алиса признана виновной в халатном обращении с оружием, повлекшем травму члена общины. В связи с этим Совет постановляет:

Первое. Ограничить доступ лиц, не достигших 17 лет, к огнестрельному и холодному оружию. С сегодняшнего дня каждый житель младше 17 лет обязан сдать личные пистолеты, автоматы и ножи в амуницию. Обучение будет проводиться только учебными макетами под строгим надзором.

Второе. Алиса Синицына обязана выполнять весь объем работ, закрепленный за Алексеем Котовым, до его полного выздоровления и получения справки от врача.

Третье. Алисе назначаются штрафные 25 часов общественных работ на пользу общины сверх её текущих обязанностей.

Валера посмотрел на дочь, затем на Надю. В его глазах не было облегчения, только тяжесть лидера, который только что отобрал у детей города их главную гордость – право носить оружие.

– На этом заседание объявляю закрытым. Дело №71 отправляется в архив.

Он резко развернулся и ушел к себе в кабинет, не дожидаясь реакции толпы. Его шаги гулко отдавались в тишине зала, которая теперь была наполнена ропотом разочарования одних и тихим плачем других. Законы «Гнезда» сработали, но сегодня они оставили на сердце каждого новую, глубокую царапину.

Глава 23 Лики диктатуры

Вечер опустился на «Гнездо» тяжёлым серым саваном. Валера медленно шёл по асфальтированной дорожке от здания штаба, чувствуя каждую мышцу своего тела. Спина ныла от многочасового сидения над бумагами, но ещё сильнее болела голова. 242 жизни – это не просто цифры в списках, это 242 повода для беспокойства.

Когда он вошёл в дом, в гостиной горел приглушённый свет. Вика сидела на диване, уставившись в экран телевизора, где шёл какой-то старый фильм. Щёлкнул пульт – Вика поставила видео на паузу и молча поднялась. Она знала его график до минуты. Через пару минут на столе появился контейнер с горячим томатным супом, аромат которого наполнил кухню.

Вика села напротив, сложив руки на коленях. Валера начал есть, чувствуя на себе её пристальный, тяжёлый взгляд.

– Как она? – наконец спросил он, нарушив тишину.

– А ты как думаешь? – голос Вики был холодным, как мартовский лёд. – Ты вообще понимаешь, что ты натворил? Зачем нужно было лишать всех оружия? Для них это было всё. Они чувствовали себя нужными, чувствовали себя защитниками. А теперь? Теперь они все взбунтуются против Алисы. Они будут её гнобить, Валера. Считать, что из-за «дочки главного» у них отобрали право на взрослую жизнь.

Валера не ответил. Он методично опустил ложку в суп, стараясь не смотреть ей в глаза. Он знал, что она права в своих опасениях, но как лидер он не мог поступить иначе. Халатность одного – урок для всех. Безопасность внутри Стен должна быть абсолютной.

Доев, он молча поднялся и пошёл на второй этаж. Вика так и осталась сидеть на диване, не сказав ему больше ни слова. У двери Алисы Валера помедлил, а затем тихо постучал.

– Алиса… можно?

– Нет, уходи! – донёсся из-за двери резкий, надтреснутый голос.

Валера замер на секунду, прислонившись лбом к прохладному дереву двери, затем вздохнул, развернулся и пошёл в спальню. Сон не шёл, мысли крутились вокруг завтрашнего распределения работ.

Следующее утро взорвалось не солнечным светом, а пронзительным, выворачивающим душу ревом сирен. Это был сигнал «Общая тревога».

Валера вскочил с кровати за долю секунды. За пять лет рефлексы не притупились: он до сих пор спал в одежде, готовый к бою в любой момент. Схватив автомат, стоявший у порога, он на ходу сунул ноги в сланцы и вылетел на улицу.

Город кипел. Десятки людей в полной амуниции, затягивая на ходу ремни разгрузок, бежали к Главным воротам. Валера прорывался сквозь толпу, его сердце колотилось в ритме тревожного набата. Возле баррикад у ворот он увидел Бориса. Тот сжимал винтовку, его лицо было серым от напряжения.

– В чем дело? – крикнул Валера, перекрывая вой сирены.

– Не знаю! Посты молчат, но ворота начали открываться изнутри! – ответил Борис.

Люди выстроились в боевой порядок, целясь в медленно расширяющуюся щель между створками. Каждый ожидал увидеть там стаю «летунов» или вражеский отряд, но то, что открылось их глазам, заставило всех опустить стволы.

Сирена заглохла, оставив после себя звенящую тишину.

За воротами, на открытом пространстве перед Стеной, стояли дети. Подростки «Гнезда». Те самые, которые ещё вчера гордо носили ножи и пистолеты, тренируясь наравне со взрослыми. Сейчас они стояли безоружные, сплочённой, угрюмой толпой. Их лица были решительными, а взгляды – колючими.

Валера, закинув автомат на плечо, медленно вышел вперед, в пустое пространство между баррикадами и группой подростков. Он по очереди заглянул в глаза каждому.

– Вы что творите? – тихо, но веско спросил он. – Поднимать общую тревогу без причины… Вы хоть понимаете, сколько людей сейчас на взводе?

Из толпы подростков вышел парень. Это был Артём. В свои шестнадцать он был широкоплечим, крепким парнем в очках, который выглядел гораздо старше своих лет. Артём был одним из лучших учеников Бориса, он уже должен был через пару месяцев отправиться в свой первый тренировочный рейд. Вчера у него отобрали автомат, который он чистил каждый вечер с религиозным рвением.

– Мы собрались здесь, чтобы объявить, что мы против вашего решения, – голос Артёма был твердым, он не отводил взгляда от Валеры. – Запрет на ношение оружия тем, кто младше семнадцати – это ошибка. Мы родились в этом мире. Мы умеем сражаться. У нас есть право на защиту и право на самооборону. Несправедливо отнимать возможность тренироваться и защищать свой дом у всех нас только из-за оплошности одного человека!

За его спиной толпа подростков разразилась одобрительными выкриками. Они смотрели на Валеру не как на «дядю Валеру», который приносил им конфеты из рейдов, а как на политика, который лишил их будущего.

Валера стоял перед ними, чувствуя, как холодный утренний ветер треплет его волосы. Он понимал: это не просто детский каприз. Это первый политический кризис «Гнезда». И за его спиной стояли вооруженные взрослые, многие из которых втайне соглашались со своими детьми.

– Значит, право на защиту? – негромко переспросил Валера, делая шаг навстречу Артёму. – А как насчёт права на жизнь для тех, в кого прилетает «случайная» пуля?

Артём не дрогнул. Он поправил очки и ответил:

– В настоящем бою случайных пуль не бывает. Либо ты готов, либо ты мёртв. Мы хотим быть готовы.

Валера посмотрел на Бориса, затем на Вику, которая появилась в толпе взрослых с бледным лицом. Конфликт в его собственном доме только что выплеснулся на улицы всего города.

– Ладно… по-хорошему, я вижу, договориться не выйдет. Значит, в субботу на общем собрании будем обсуждать этот вопрос. Два дня потерпеть сможете? – Валера произнёс это медленно, глядя прямо в глаза Артёму.

– Сможем, – холодно отчеканил парень, не отводя взгляда. В его позе не было детской обиды, только ледяная уверенность человека, который считает себя правым.

– Отлично. Тогда расходимся. По рабочим местам, – Валера махнул рукой охране, призывая их опустить оружие.

Когда толпа начала неохотно рассеиваться, Валера подошёл к Борису почти вплотную. Его голос упал до едва слышного шепота, лишённого всяких эмоций:

– Всех, кто причастен к открытию ворот и организации этого… митинга. Арестовать на время разбирательств. Действуй тихо.

Борис лишь коротко кивнул. В его глазах промелькнуло понимание: Валера больше не был тем парнем из леса, он становился правителем, который не прощает ударов в спину. Не дожидаясь ответа, Валера развернулся и зашагал к зданию штаба. Его спина была прямой, как натянутая струна.

В кабинете царил полумрак. На столе лежала потрёпанная книга – Кодекс «Гнезда». Валера открыл её на середине. Он читал эти строки сотни раз, но сегодня они казались ему наивными. «Закон Стального Ритма», «Закон Общего Хлеба»… всё это было написано для маленькой группы людей, пытающихся не умереть с голода. Теперь их было почти две с половиной сотни, и старые слова дали трещину.

Он нажал кнопку рации:

– Совету Основателей. Сбор в малом зале через десять минут. Явка обязательна.

Постепенно в зале собрались все: Вика, Борис, Кристина и Макс. Атмосфера была гнетущей. Вика села с краю, её лицо было бледным – она знала об арестах, и это явно не добавляло ей спокойствия.

Валера встал, опершись руками о край стола.

– Первое. Борь, ты сделал то, что я просил?

– Да, – так же холодно ответил Борис. – Артём и ещё пятеро зачинщиков в камерах временного содержания. Остальные разошлись по домам, но в городе тихо. Люди шепчутся.

– Хорошо, – Валера перевёл взгляд на остальных. – Теперь зачем я вас собрал. Нам пора менять наши законы. Пора пересматривать всё, что мы написали. Каждый раз, когда я вчитываюсь в наш Кодекс, я нахожу в нём бреши, через которые утекает наша безопасность. Сегодня мы обязаны полностью переработать эту книгу. К субботе у нас должна быть новая Конституция.

– Валера, ты не можешь просто всё перечеркнуть, потому что дети устроили протест, – тихо сказала Вика.

– Это не протест, Вика. Это сигнал, что система сбоит, – отрезал он. – Мы либо затянем гайки сейчас, либо «Гнездо» развалится изнутри через месяц.

Работа закипела. Ребята спорили до хрипоты, вычеркивали целые параграфы и вписывали новые. Обсуждали всё: от ужесточения наказаний за несанкционированное использование оборудования до введения системы «испытательного срока» для ношения оружия.

Валера настаивал на том, что право на ствол должно быть не возрастным, а квалификационным. Предложил ввести психологические тесты и многоуровневое обучение под личную ответственность наставников. Кристина вносила пункты о санитарном контроле, Макс – о защите технологических узлов.

К вечеру на столе лежала стопка листов, исписанных мелким почерком. Это была уже не книга выживания, а свод правил для города, который хочет стать государством.

– Кажется, теперь… всё, – выдохнул Макс, откладывая ручку. – Мы закрыли все дыры.

– Идеальных законов не бывает, – отозвался Борис, глядя на проект. – Бывают только те, которые работают здесь и сейчас.

Валера собрал листы в папку. Его лицо в свете лампы казалось осунувшимся, но взгляд был решительным.

– Теперь остаётся только ждать субботы. Если город примет это – мы выстоим. Если нет… – он не закончил фразу.

В малом зале воцарилась тишина. Где-то за толстыми стенами штаба город погружался в тревожный сон. Впереди были два дня ожидания, которые должны были показать, остался ли Валера лидером своего народа или стал для них ещё одним «надзирателем из лагеря».

Глава 24 Просто Валера

Суббота навалилась на город свинцовым небом и низким, вибрирующим гулом ветряков, который теперь казался не звуком безопасности, а пульсацией затянувшейся тревоги. «Гнездо» больше не было той уютной деревней, где каждый шорох за окном означал лишь пробежавшую кошку. Теперь это был ощетинившийся бетоном город, и сегодня его сердце – центральная площадь перед церковью-штабом – замерло в опасном ожидании.

Двести человек. Двести пар глаз, следивших за каждым движением на балконе. Толпа была пугающе тихой. По периметру, словно тени, застыли люди Бориса. Новая черная форма, автоматы, перехваченные в положение «на грудь», холодные взгляды – теперь они были не просто соседями, а силами правопорядка.

Валера вышел на балкон, и по залу пронесся тихий вздох. По правую руку от него встала Вика – её лицо было бледным, застывшим, как мраморная маска. По левую руку заняла место Кристина в своем неизменном белом халате, поверх которого была наброшена темная куртка. Они стояли втроем – символ власти, которую сами же и выковали.

Валера смотрел вниз. Он видел Надю, чьи руки были плотно скрещены на груди; видел механиков Макса, которые хмуро перешептывались, сбившись в кучу; видел родителей Артёма и других подростков, запертых в подвале штаба.

В руках Валера сжимал тяжелую папку. Десять законов, когда-то написанных на одном листе кровью и отчаянной надеждой, обросли десятками подпунктов, параграфов и уточнений. Теперь это был стальной каркас, который должен был либо удержать город от распада, либо стать клеткой, способной задушить его обитателей.

Валера подошел к микрофону. Звук его тяжелого дыхания, усиленный колонками, пронесся над площадью, заставляя людей невольно втянуть головы в плечи. Речь была долгой, сухой и мучительной. Валера зачитывал статью за статьей: об ответственности за оружие, о распределении ресурсов, о штрафных часах и системе надзора. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он забивал гвозди в крышку собственного спокойствия.

Когда он перевернул последнюю страницу, на площади воцарилась тишина. Валера ждал выкриков, протестов, гула недовольства. Но люди молчали. На удивление, всё население приняло новые правила со странным, почти религиозным смирением. То ли они устали бояться, то ли вера в «Основателей» была еще слишком сильна.

Валера поднял голову, глядя в серую даль.

– И помните… – его голос дрогнул, но он заставил себя закончить. – Мы дышим за них!

– До последнего вздоха! – почти хором отозвалась толпа. Многоголосый клич ударил в стены церкви и затих.

Валера закрыл папку и, не глядя на Вику, быстро ушел внутрь здания.

Вечер застал его на пороге собственного дома. Того самого места, которое когда-то было единственным безопасным портом во всей вселенной. Теперь же дом превратился в зону отчуждения.

Солнце еще не успело полностью опуститься за бетонные стены, когда Валера вошел на кухню. Вика стояла у плиты. Её спина была прямой и напряженной, как натянутая тетива, а движения – резкими и механическими. За столом сидела Алиса. На ней была грубая рабочая одежда – спецовка с эмблемой города, в которой она теперь была обязана отрабатывать штрафные часы. Она сидела молча, не улыбаясь, без своей любимой фигурки Тумана в руках.

– Ужин на столе, – сухо бросила Вика, даже не обернувшись на звук шагов.

Валера молча присел на край стула. Тяжелая папка с новой Конституцией, лежащая в его сумке, казалась ему тяжелее бронежилета. В воздухе висел не только запах еды, но и липкий, немой вопрос: когда его семья превратилась в его подданных?

Алиса встала, так и не притронувшись к тарелке.

– Мам, я пошла в госпиталь. К Леше. Пора начинать смену, – сказала она, обращаясь к Вике.

Слова «Мам» кольнуло Валеру. Алиса называла Вику мамой редко, в моменты высшей нежности или страха. Сейчас это прозвучало буднично, как отчет подчиненного. Она прошла мимо Валеру, даже не взглянув на него. Стук её тяжелых ботинок по паркету отозвался в его голове головной болью.

Он был опустошен. Всё, что навалилось за последние дни – аресты, суд, эта бесконечная папка законов – почти сломало его. Он ожидал бунта на площади, ожидал битвы, а получил холодную пустоту в собственном доме.

Доев безвкусный ужин, Валера молча убрал за собой тарелку. Он поднялся наверх, переоделся в старые потертые джинсы и свободную куртку – одежду из той, прошлой жизни, когда он не был «Главным советником».

Ему нужно было уйти. Сбежать от этого молчания.

Паб Виктора встретил его привычным полумраком и запахом домашнего сидра. Здесь было немноголюдно, субботний вечер люди предпочитали проводить в своих «гнездышках». Бармен Виктор, увидев Валеру, не стал задавать лишних вопросов. Он лишь кивнул и протер стойку перед ним.

– Сто пятьдесят, пожалуйста, – негромко сказал Валера, глядя в свое отражение в темном стекле за баром.

Ему хотелось просто нажать на паузу. Хотя бы на один час перестать дышать за всех и попробовать вдохнуть просто за себя. Но вкус алкоголя, как и вкус хлеба, теперь был горьким. Клятва «до последнего вздоха» оказалась гораздо тяжелее, чем он мог себе представить.

Виктор молча поставил перед ним граненый стакан, до краев наполненный прозрачной, обжигающей жидкостью. Валера не стал смаковать. Он опрокинул половину одним глотком, чувствуя, как огненный ком катится по пищеводу, заставляя на секунду забыть о тяжести в груди.

В баре было шумно. В углу за сдвинутыми столами сидела компания строителей – те самые ребята, что отливали бетонные блоки для Стен. Они громко хохотали, хлопали друг друга по плечам и спорили о чем-то пустяковом. Виктор разливал сидр, вытирал стойку и улыбался, словно не было за стенами мертвого мира, не было тех страшных пяти лет.

Валера смотрел на них сквозь мутное стекло стакана, и в нем закипала странная, холодная зависть. Эти люди были счастливы. Они приняли его законы как данность, как погоду – мол, дождь идет, значит, наденем плащи. Они могли оставить работу в гараже или на поле и просто прийти сюда, чтобы пропустить стаканчик и забыться.

А он – нет.

Для них Валера был «Главным», «Основателем», почти мифической фигурой, которая гарантирует тепло в их домах. Но никто из них не видел его рук, когда он подписывал ордер на арест Артёма. Никто не слышал тишины в его кухне. Он чувствовал себя деталью огромного механизма, которую он сам же и сконструировал, но которая теперь начала стирать его в порошок.

«Я хотел спасти всех, – думал он, разглядывая трещинку на стойке. – А в итоге запер себя в самой тесной камере».

Он допил остатки и жестом попросил повторить. Алкоголь начал приятно туманить мозг, отодвигая на задний план и лицо Вики, и тяжелую папку с Конституцией.

– Тяжелая голова? – раздался рядом негромкий голос.

Валера не сразу повернулся. Рядом с ним на высокий табурет присела девушка. На вид – его ровесница, лет двадцати двух. На ней была простая рабочая куртка, испачканная чем-то вроде мела или извести, и светлые волосы, выбившиеся из-под косы. Он видел её раньше – кажется, она работала в бригаде Кати, занималась отделкой новых домов.

– У всех она сейчас тяжелая, – буркнул Валера, не глядя на неё.

– Неправда, – она легко улыбнулась, принимая от Виктора стакан с яблочным соком. – У тех ребят в углу головы легкие, как пух. Они знают, что завтра утром забор будет гудеть, вода в кране будет холодной, а ты… ты решишь все их проблемы.

Валера наконец посмотрел на неё. У неё были серые, спокойные глаза. В них не было того подобострастия или страха, который он привык видеть у горожан.

– Я Марина, – она протянула руку. – Я из тех, кого вы привезли три года назад из пригорода.

Валера пожал её руку – ладонь была шершавой и теплой.

– Ты же знаешь, кто я.

– Знаю, – Марина отпила сок. – Ты парень, который сегодня три часа читал скучную папку на балконе. Если честно, на сороковой странице я чуть не уснула.

Валера неожиданно для самого себя коротко хохотнул. Это был первый честный звук, который он издал за весь день.

– Я сам на ней чуть не уснул.

– Тогда зачем всё это? – она кивнула на дверь паба, за которой лежал город. – Эти аресты, эти новые правила… Люди ведь и так тебя слушаются.

– Слушаются, пока сыты, – Валера снова посерьезнел, вертя в руках пустой стакан. – Но город растет. Скоро нас будет триста, пятьсот. Без правил мы превратимся в стаю крыс, которые перегрызут друг другу глотки из-за лишнего одеяла. Я просто хочу, чтобы «Гнездо» выжило, когда меня не будет рядом.

Марина долго смотрела на него, подперев щеку рукой.

– Ты слишком много на себя берешь, Валера. Ты дышишь за всех, а про свои легкие забыл. Знаешь, что мы говорили в бригаде после твоей речи?

– И что же?

– Что «Главный» выглядит так, будто его самого надо спасать.

Эти слова ударили Валеру под дых сильнее, чем выпивка. Он отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. В этом баре, среди смеха и шума, он внезапно почувствовал себя самым одиноким человеком на земле.

– Да ладно тебе, – Марина мягко коснулась его плеча. – Мы ценим то, что ты делаешь. Правда. Просто… сегодня суббота. Попробуй хотя бы здесь, за этой стойкой, быть не Советником, а просто Валерой. Тем парнем, который когда-то просто хотел доехать до Орловки.

Валера посмотрел на неё, потом на Виктора, который в этот момент поставил перед ним еще один стакан «от заведения». Впервые за долгое время ему захотелось не бежать в кабинет к бумагам, а просто остаться здесь и дослушать, как Марина рассказывает о том, что в пятом доме в подвале нашли старую гитару и завтра они собираются устроить вечер песен.

На мгновение иллюзия рая стала чуть более осязаемой. Но в кармане куртки лежала рация, которая в любую секунду могла взорваться треском тревоги, возвращая его в мир, где он обязан был быть сталью.