Физрук. На своей волне

Леня замолчал, смотрел на меня глазами загнанного человека. В его взгляде я видел отчаяние человека, прижатого к стенке.Я невольно ухмыльнулся про себя. Ну да, красиво всё расписали: аварийное здание, новая школа на большее количество мест. По букве закона – чисто, грамотно, даже не подкопаешься. А по сути? Всё та же песня, что и в девяностые – отжать, поделить, поставить перед фактом. Только раньше в лес вывозили, подписи там ставили, а теперь вот бумажками и комиссиями подпирают. Разница, впрочем, небольшая.

В глазах Лени вдруг мелькнул огонёк – слабый, но упрямый.– Знаете, Владимир Петрович… В девяностые один человек показал мне, что даже если все отвернулись, сдаваться нельзя.

Я чуть подался вперёд, насторожился.– Я тогда пацаном был, – продолжил он. – Видел, как на наш район попытались зайти нехорошие люди. Все боялись, все молчали… Но один человек дал им отпор. И я запомнил: если уж стоять, то до конца. Я тоже не хочу сдаваться.

До меня дошло, о ком Леня говорил. Прошлое догнало меня прямо в этом тесном кабинете. Директор вспоминал меня. Того самого «человека» из девяностых, которого, по идее, уже давно нет.Я уставился на Леню.Чёрт возьми… Приятно. Приятно, что не зря тогда умер и держал удар, когда все остальные отступали. Мелкий пацан всё это увидел, вынес для себя урок и теперь, спустя столько лет, сидит передо мной, директор школы, и повторяет те же слова.

– Вы же понимаете, Владимир Петрович, что не только детям достанется! Наш уважаемый педагогический коллектив окажется выброшен на улицу…

Я наклонился к столу ближе.– Слушай, а может стрелку организовать? Звякни им, скажи, что надо перетереть. Они ж явно по беспределу идут. Я впрягусь.

Директор моргнул, будто не понимая, к чему я клоню, и выпучил глаза.– Вот ты говоришь, что пример тебе мужик показал. Так он бы такую шушеру в багажник сложил, вывез в лесок – и вместо того, чтобы школу рушить, они бы себе могилы копали.– Владимир Петрович…– Ну а чё, кто район держит? С кем побазарить можно?

Директор оторопело пожал плечами.– Ну… гороно, – растерянно выдавил он.– Молдаванин что ли? Ни хрена оборзели! А кто такой – авторитет? Вор?

В голове у меня уже щёлкали старые механизмы: кто кому кум, кто держит общак, у кого слово что-то весит. Я знал, как разговаривать в таких ситуациях, давить и вытаскивать разговор на нужный результат. Для меня это было почти привычным делом.– Гороно, Владимир Петрович, это управление образованием… – выдавил Леня явно растерянно.– Ни хрена, они уже и туда залезли!

Директор замахал руками, аж закашлялся от неожиданности. Он закашлялся, хватанул стакан воды, пролил половину на бумаги и вскочил, пытаясь стереть влагу.– Вам смешно, Владимир Петрович, а у нас беда! – выпалил он.

Леня буквально растёкся по креслу и вздохнул так, будто из него выпустили весь воздух.– Эх… – сказал он устало. – Не знаю откуда вы все это нахватались… но, к сожалению, времена изменились. Если раньше во главе угла стояла справедливость, то теперь вместо справедливости – закон. А закон, он, конечно, вроде и хорош. Только ему нет дела до человеческих проблем. По букве закона – тут не подкопаешься.

Я хмыкнул. Вот оно, новое время: справедливость списали со счетов, вместо неё выкатили бумажку с печатью. Закон, который должен защищать, на деле стал оправданием для того, чтобы закрыть глаза на людей и их проблемы.– Альберт Николаевич Прыщаев – уважаемый человек, заметная фигура в городе, с которым лучше не спорить, – пояснил директор.

Я попытался припомнить такого, но память ничего не подсказала.– И что тут без вариантов, если по закону?– Есть единственный шанс, – заверил Леня, выдержав паузу. – Если наш класс выиграет олимпиаду, то школу оставят и дадут финансирование. Но… Владимир Петрович, вы, наверное, правы – олимпиаду нам не выиграть. И вряд ли стоит откладывать неизбежное. Я подпишу ваше заявление.

Директор пододвинул к себе моё заявление, взял ручку и уже собрался расписаться.Я смотрел на него и думал. Смерть в девяностые была ради пацанов. Ради тех, кто бегал по дворам и верил, что свой район – это крепость. Тогда я не отступил. А теперь что? Взять и отмахнуться? Сказать: «не моё» и уйти?

Да и плевать мне на этот их закон. Что за закон, если он против людей? Сами же его придумывают так… Как говорится, законы пишутся так, чтобы их можно было нарушать. И сверху подчас начинают путать справедливость с удобством.А вообще… закон будет работать только тогда, когда все равны. А пока кто-то ровнее – придётся подравнивать. Как кустики на газоне.

Я перевёл взгляд на заявление. Учителем работать, конечно, западло: зарплаты копеечные, авторитета никакого. Но дело не в этом. Помочь людям надо. Дети – это те же мои пацаны с района. И если я сейчас отступлю – это будет не просто поражение, а предательство самого себя.А бабло можно зарабатывать и не в школе. Вон трудовик гоняет на иномарке – явно не на учительскую зарплату купил.

Ручка директора уже коснулась бумаги, и я резко поднял ладонь.– Погоди, Лёня, – сказал я твёрдо. – Не спеши подписывать.

Директор замер, ручка застыла в воздухе. Глаза его метнулись на меня с недоумением.Я наклонился вперёд, упёр локти в стол.– Мы своих не бросаем. Я останусь.

Директор не верил ушам.– Что?.. – выдохнул Леня.– Ты слышал. Я останусь и выиграю олимпиаду.

На лице Лени смешались шок и надежда.– Вы… уверены, Владимир Петрович?– Уверен. И давай уже на ты, а то меня от твоего «выканья» уши режет.

Пауза затянулась, потом Леня выдохнул, словно сбросил мешок с плеч.– Спасибо, – прошептал он тихо.

Я вышел из кабинета, притворив за собой тяжёлую дверь. Остановился у окна, глядя на двор.Олимпиада? Ну и пусть. Если кто-то хочет поставить крест на этой школе, то придётся показать, что кресты мы ставим только на могилах тех, кто сюда сунется без спроса.

Я сжал кулаки и уже сделал шаг вперёд, когда услышал:– Владимир Петрович!

Оборачиваюсь. Ко мне бежал щуплый мальчишка, лет десяти, рюкзак больше его самого, глаза горят. Он остановился, переводя дыхание, но улыбка так и не сходила с лица.– Я так рад, что вы вернулись, – выдохнул он. – Я… я обожаю историю.

Я посмотрел на него внимательно. В этих словах была искренняя радость, что рядом есть тот, кто может научить, защитить, повести за собой.Я кивнул.– Здорово, шкет, – я взъерошил пацану волосы. – Как она?

Внутри стало спокойно. Ну что, пацаны. Война за школу началась…Мальчишка в ответ расплылся в улыбке, а я пошёл дальше по коридору.Всё. Решение принято. Окончательно и бесповоротно.За своих я пойду до конца. Другого пути у меня никогда не было и не будет.

Глава 6

Я шагал по коридору, пустому после перемены, когда заметил знакомую фигуру. Сразу вспомнились строки из песни – она прошла, как каравелла по зелёным волнам…

Завуч.

Соня отстукивала каблуками по линолеуму, гордо вздёрнув подбородок. Шла прямо на меня, сверля взглядом так, как будто я ей задолжал пару миллионов и ещё проценты сверху. Шла она прямиком к директорскому кабинету.

Ну и думала, что я, как красная тряпка, ретируюсь при виде разъярённого быка.

Но нет, не угадала.

Старые привычки взяли верх. Я выставил руку поперёк коридора, преграждая завучу проход.

– Стоять, – бросил я. – Надо побазарить с глазу на глаз.

Соня впилась в меня холодным взглядом.

– Вы что себе позволяете, Владимир Петрович?

Я улыбнулся и чуть наклонил голову набок, как гопник из подворотни, который только что «присмотрел жертву».

– Соня, – продолжил я. – Я человек простой и с бабами не воюю.

– Что вы такое говорите, Владимир Петрович…

– То, моя хорошая, что я в курсе, как ты меня попыталась кинуть, и на первый раз закрою на это глаза, – пояснил я. – Но я тут олимпиаду собрался с парнями и девчатами выигрывать. Так что твоя помощь мне лишней не будет. Мир, дружба, жвачка?

Завуч вскинула брови так, что даже маска холодности на секунду дала трещину.

– Мир, дружба… Да вы про что?

– Соня, дурочку не включай, тебе не идёт, – я широко улыбнулся.

Повисла напряжённая пауза. Я сверлил завуча взглядом, отрезая любые возможные пути для отступления.

– Ну вы и хам трамвайный, Владимир Петрович, – она всплеснула руками. – И как вы, простите, собрались выигрывать олимпиаду? Что, учеников бить будете, чтобы они уроки учили?

Показалось? Или в глазах Сони блеснула искринка, указывающая на то, что её заводит наш разговор.

– По-разному можно, – хмыкнул я, всё ещё не убирая руки. – Главное в нашем деле – результат.

– Уберите руку, – процедила Соня сквозь зубы, фыркнула и попыталась пройти.

Я подождал секунду, нарочно медленно отнял ладонь от стены.

– Ты бы над моим предложением подумала, а то оно истекает завтра.

– Ещё чего! – завуч снова задрала подбородок и зацокала каблуками дальше по коридору.

Я посмотрел ей вслед, как она уходит, покачивая бёдрами, с таким видом, будто на голове у неё корона из килограмма золота.

У самой двери в кабинет она бросила через плечо, даже не оборачиваясь:

– Лучше бы вы, Владимир Петрович, расписание запомнили. Сегодня, между прочим, класс остался без истории и ОБЖ.

Дверь в приёмную хлопнула, и я остался в коридоре один.

– Ну ладно, Соня… значит, война продолжается.

С бабами воевать – сомнительное удовольствие, но если их не пресекать, то кровушки они посворачивают…

Плавали – знаем.

Я коротко пожал плечами и, сунув руки в карманы, присвистывая, пошёл дальше. Уже думая о том, что расписание и правда бы не помешало посмотреть. Я ведь даже не в курсе, когда, какой и в каком классе у меня урок. Учитель, блин…

А что до Сони, понятно, что у нас ещё будет разговор. Не сегодня, так завтра.

Учительская встретила меня гулом женских голосов.

– Знаете, девочки, а я вот через совместные закупки духи на распив беру! – как Ленин с трибуны вещала полноватая тётка, встав посреди учительской.

Очки в роговой оправе, дулька на голове и орлиный нос – из тех, что бросает тени в солнечный день.

Несколько учительниц сидели за столами, делая вид, что слушают. На деле же они ковырялись в тетрадях и телефонах.

Но стоило мне переступить порог, и в учительской будто выключатель щёлкнули. Разговоры сразу стихли. Несколько женских взглядов уставились на меня колюче. И почти сразу две «дамы» – математичка в строгой кофте и физичка с фиолетовым платком в горошек на плечах. Кто они – было написано на бейджах, приколотых к груди.

Понятно всё. Я обернулся, провожая их взглядом. Завуч уже постаралась навести тень на плетень. Так сказать, посеяла недоверие и теперь ждёт, пока оно пустит корни.

– Ты там про духи вещала, продолжай, – подмигнул я совершенно опешившей химичке. – Извини, перебил.

Она бочком-бочком, вдоль стены, тоже выскочила из учительской. Как ветром сдуло.

Я не стал никого останавливать. Подошёл прямо к стенду, где висело расписание. Глаза быстро скользили по таблицам. И сразу возник резонный вопрос – а как меня теперь звать-то? То, что я Владимир Петрович – понятно, а какая у меня фамилия в этом теле?

Я нахмурился, пытаясь припомнить. Вот только вспомнить не получалось. Тогда в голову пришла мысль: логично, что тот, кто ведёт историю, тот я! Я нашёл нужную строчку: «История – Гордеев В.П.»

– Ага… значит, Гордеев, – прочитал я вслух. – Владимир Петрович Гордеев. Ясно-понятно.

Конечно, фамилия была для меня чужой, и к ней следовало привыкнуть. Зато вместе с тем это и маска, за которой удобно спрятаться.

В этот момент дверь в учительскую с грохотом распахнулась, словно её толкнули плечом. Так и было, судя по тому, что на пороге возник мужик лет шестидесяти, держа в обеих руках охапки цветов. Причём явно сорванных прямо с клумбы у школы. Земля ещё осыпалась с корней. Сам мужик был рыхлый, с красным носом, и от него тянуло перегаром.

– Дамы!.. – начал он торжественно, выпрямившись, как на линейке. – Хочу всем пожелать…

Он запнулся, шаря глазами по пустым столам. Женщин в учительской уже не было, все по сигналу Сони свалили. Мужик растерянно мигнул и перевёл взгляд на меня.

– Владимир Петрович! – воскликнул он радостно, будто встретил родного брата. – А где же все наши представительницы прекрасного пола?

Я пожал плечами.

– Сдрыснули, – бросил я, всё ещё рассматривая стенд с расписанием.

Мужик крякнул, понуро посмотрел на несчастные цветы в руках и сунул их в ближайшие мусорное ведро.

– Эх, хотел нашим девчатам радостных мгновений подарить, – выдохнул он.

Я скользнул взглядом по бейджику на его груди. «Друздь Иван Григорьевич. Учитель географии».

– Слышь, Глобус, у тебя распечатки расписания не завалялось? – переключил его я.

– Чего-чего? – Иван Григорьевич прищурился, морщинки возле глаз поползли веером.

– Ну, распечатки, – повторил я. – А то один хрен все уроки в голове не удержишь, а переписывать не по кайфу.

– А-а, в смысле расписание вам распечатать?

Глобус оживился.

– Ну валяй, распечатай, – кивнул я.

– Сделаем, Владимир Петрович! – засуетился Иван Григорьевич. – Сейчас, погодите, щёлкну на принтере, и всё будет.

Я наблюдал, как он неуклюже жмёт на клавиши клавиатуры, потом закладывает бумагу в принтер. Пошумело, потрещало, и вот Глобус уже держал в руках лист с таблицей расписания.

Он с довольной рожей протянул его мне.

– Держи, Владимир Петрович!

Я взял лист и, пробежав глазами, невольно присвистнул про себя. Удобно, блин, и ничего переписывать не надо от руки в тетрадь… Живут же люди.

У нас, конечно, принтеры были, но хрен их ещё найдёшь.

Я вчитался внимательней. Нагрузка была следующая: по два урока истории в неделю у каждого класса, один ОБЖ, плюс по два раза физра. В сумме – каждый день по пять-семь уроков.

– Конкретно так в оборот берут, да, Глобус? – хмыкнул я.

– Ой, не говорите! Я еле отбрехался от завуча, чтобы на две ставки весь год не пахать, – он даже перекрестился.

– Ну ладно, раз ввязался, значит, придётся приспосабливаться, – я сложил лист вчетверо.

И уже хотел сунуть его в карман, как Глобус подошёл ко мне чуть ближе и заговорщицки шепнул:

– Петрович… может, сообразим по пятьдесят граммов? Для настроения, так сказать.

Я глянул на его красный нос и едва заметный блеск в глазах.

– Не, брат, – отрезал я. – Я на машине, за рулём. Так что ни капли в рот.

Глобус только пожал плечами и тут же достал бутылку из своего дипломата. Литровая пластиковая, с мутной жижей внутри. Географ налил себе сам и дрожащей рукой осушил рюмку.

– Уф-ф, хорошо пошла!

Я всё-таки сунул расписание в карман и направился к выходу. Но когда уже взялся за ручку двери, то вспомнил, что обещал вахтёру зайти после уроков в чулан. Была одна небольшая проблема с этим связана – я не знал, где находится этот самый чулан.

Потому я не стал открывать дверь, убрал руку с ручки и снова обернулся к географу.

– Слышь, а где тут чулан? – спросил я.

Иван Григорьевич, в этот момент занятый тем, что плеснул себе ещё самогона в рюмку, аж подпрыгнул. Рюмка брякнула о стол, он икнул и выпучил глаза.

– Тсс… – прошипел он, быстро озираясь. – А если услышит Софа?..

Я вскинул бровь. Ясно, значит, тема какая-то мутная, раз о чулане нельзя говорить при всех. Ну я примерно что-то подобное и предполагал.

– Ей сейчас не до этого, – заверил я. – Так что не переживай. Нас никто не услышит.

Глобус сглотнул, вытер столешницу, на которую пролился самогон, рукавом пиджака.

– Ладно, я-то забуду… я ж пьяница. А ты-то чего, молодой же ещё, а память не ахти?

– А я, Глобус, после больнички, с памятью беда. Всё забываю, всё путаю. Так что считай, два инвалида встретились, – объяснил я свою легенду.

– Во-о-от! А я говорю, что нас не лекарствами пичкают, а отравой! А сосиски вон я вчера хотел купить – 200 рублей стоит за 5 сосисок, а как состав почитал, так волосы на затылке зашевелились. Представляете, Владимир Петрович, мяса ни грамма, только механическая обвалка из шкуры, клювов и когтей…

– Чулан где? – я мягко перебил старика, который забыл, что я ему вопрос задал.

Географ какое-то время смотрел на меня мутным взглядом, потом махнул рукой.

– Ясно где… выходишь из учительской, налево, до спортзала. Там сбоку техническое помещение. Вот и твой чулан.

– Благодарю, – кивнул я.

– А женщины-то наши где? – географ наконец спохватился, что мы в учительской одни. – С утра же очередь до компутера занимали…

Я не стал отвечать, вышел из учительской и направился искать чулан. Спустился на первый этаж и первым делом заглянул в спортзал. Конечно, учеников там уже не было. Урок давно закончился, потому всё, что осталось, – лежащий на полу баскетбольный мяч. Надеюсь, что ребята поиграли в баскетбол…, а ещё я надеялся, что в самое ближайшее время встречусь с Борзым. Не лишним было пояснить ему, что не по-пацански так делать, как сделал он. Руку пожал – слово держи. В моё время за такое люди пропадали, а тут слово дал, слово забрал. В общем, нехорошо как-то получается. Сразу отношения не заладились.

Я прошёл вдоль коридора, ведущего в спортзал. Сразу нашёл то самое «техническое помещение». В него вела металлическая дверь с облупившейся краской. Опознавательной таблички никакой не было, только следы ржавчины.

Я дёрнул ручку на себя.

Закрыто.

Встречи, видимо, не будет…

– Ну ладно…

Я уже развернулся уходить, когда дверь за спиной со скрипом приоткрылась.

– Чи-чи…

Я замер, обернулся и увидел, как из темноты выглянула рожа вахтёра.

– Заходи, Володька, – прошептал он.

Дверь снова скрипнула и приоткрылась ещё шире. Я оглянулся и шагнул внутрь.

Внутри было обычное техническое помещение: по углам стояли вёдра и швабры. Но сразу в глаза бросилась плотная серая шторка в углу.

– Бабки принёс? – заговорщицки спросил вахтёр.

– Ты про что? – уточнил я, продолжая оглядываться.

Вместо ответа вахтёр отдёрнул шторку, и у меня аж брови полезли вверх. За ней оказался целый склад. Коробки, баночки, какие-то пакеты с маркировкой на китайском. Пахло из-за шторки дешёвым одеколоном, табаком, спиртом и чем-то приторным, как лапша из бич-пакета.

– Ни хрена у тебя тут Черкизон, – сказал я.

– Ну, – самодовольно хмыкнул вахтёр. – Жить-то как-то надо. У меня зарплаты на вахте хватает только за квартиру заплатить!

Говоря, он порылся в коробке и вытащил круглую баночку с иероглифами. Протянул мне.

– Вот, брателло. То, что ты заказывал. Мазь.

Я взял, покрутил в руках. На крышке – красная звезда и дракон, всё написано по-китайски. Ни одного слова на русском языке.

– И чё это за «звёздочка» такая?

– Мазь от ожирения, – пояснил вахтёр. – Втираешь в пузо – и жир как тает.

Я сдержал смешок. Вот красавчик предшественник. Вместо того, чтоб в спортзале попотеть, он жрал булки и мазью пузо натирал. А этот вахтёр на этом бизнес мутит.

– И сколько стоит это чудо?

– Три тыщи, – сказал он буднично.

Я фыркнул и сунул баночку ему обратно.

– Не… брателло, я что-то передумал.

Вахтёр нахмурился, брать банку не спешил.

– Бери, говорю, пока даю.

– В смысле ты передумал, Вов?! – вахтёр округлил глаза и аж шагнул ко мне, прижимая баночку к груди.

Я смотрел на его изумлённый взгляд… знакомая, кстати, схема радовала. В девяностых такие жулики воду «заговаривали» или амулеты толкали. Что тут скажешь – лох не мамонт, не вымрет. Любят наши люди верить в чудеса. Приоритет вдруг – волшебник в голубом вертолёте и всё такое.

– В прямом, – ответил я, глядя в хитрые глаза вахтёра. – Себе на жопу помажь. А я посмотрю на эффект. Может, и возьму.

Вахтёр скривился, но спорить не стал. Только снова спрятал банку за шторку, а сам остался стоять, будто не всё ещё выложил.

– Ладно, дело хозяйское, Володь, не хочешь – не бери… – он замялся чуть и добавил: – Я не за этим тебя звал, разговор серьёзный есть.

– Выкладывай, – согласился я. – Только максимально концентрированно. Я спешу.

Вахтёр заговорил ещё тише, так, что пришлось прислушиваться.

– Слушай, Володь, у меня с прежним физруком была договорённость… Я у него ключи от спортзала брал. Ну, три раза в неделю по вечерам.

– Так.

– Я ему пять штук в месяц за это отстёгивал… – неуверенно продолжил вахтёр.

Правда, неуверенность его явно была деланной. Таких охламонов я по своей жизни перевидал не счесть и потому знал, как с ними разговаривать.

– Слышь, я не баба, чтобы ты меня прелюдиями обхаживал, говори, что хочешь, – отрезал я. – И на хрена тебе зал?

– Да мы с мужиками в футбол гоняем, – замялся вахтёр, отводя глаза.

Я прекрасно видел по его роже, что вахтёр врёт, как дышит. Ни в какой футбол в зале никто не играл, а если и играл, то для вида. На деле же тут шла какая-то «подпольная» движуха. Только вопрос – какая именно?

Впрочем, я прекрасно понимал, что на блюдечке с голубой каёмочкой мне никто ничего выкладывать не будет. Да и не надо, сам узнаю. Знакомство с вахтёром – штука полезная, это я уже понял…

Я кивнул, оглядывая «супермаркет», скрывавшийся в подсобке.

– Ладно, ключ дам. Только чтоб без кипиша. Я ж с тебя лично спрошу, усёк?

Вахтёр обрадовался и часто-часто закивал.

– Спасибо большущее, Петрович! Я тебе завтра бабки переведу…

– Куда? – уточнил я, не совсем понимая, про что он говорит.

– Ну как куда… по СБП или СПБ… пфу ты, блин… По номеру, короче!

Что такое «СБП» или «СПБ» я знать не знал.

– Завтра сам зайду и заберу налом, – я потрепал его по плечу.

– А ключ…

– А ключ, как будут бабки. Утром деньги, вечером стулья. Слышал?

Я уже собирался уходить, но взгляд зацепился за полку в углу. Там стояли пластиковые бутылки с мутноватой жидкостью. Та самая самогонка, что я видел у Глобуса. Рядом лежал блок сигарет, на нём – сигареты без пачки, перехваченные резинкой.

– Слышь, предприниматель, а самогонка у тебя в какую цену? – спросил я.

– Да так, чисто символически, за пятьсот рублей литр отдаю. Сам с этого ничего не имею…

Я не стал слушать эти откровения бывалого зачесывателя. Но задумался, причём крепко.

Понятно, что Глобус свой нос красный не с минералки получил. Значит, закупается тут же. Но не уверен, что он столько алкоголя пьёт. Тупо денег не хватит… или он, может, поставляет свой «продукт» на продажу. Нет, ничего страшного в этом я не вижу, каждый вертится так, как умеет.

Меня другое волновало – чтобы эту дрянь вахтёр детям не толкал. Однако спрашивать у него на эту тему я не стал, всё равно соврёт, у него язык без костей. Но в память себе отложил – надо обязательно проверить при первой возможности.

– Ладно, братец. Запомнил я твой Черкизон. Бывай! – бросил я, наконец попрощавшись с ушлым вахтёром.

Глава 7

Как говорится: сделай дело – гуляй смело!Вот и я, отстрелявшись, вышел из школы и остановился на крыльце, оглядевшись по сторонам.

Двор школы так и пестрел машинами. Мамы и папы (но в основном всё-таки мамы) выстроились в шеренгу, будто дежурные на блокпосту. Каждый родитель караулил своего ребёнка. Видимо не все ученики в школе были из неблагополучных семей. Вернее даже, все были из благополучных, кроме моего класса…Я медленно обвёл взглядом огромную толпу, будто собравшуюся митинговать.

Вот это да…

Лично для меня картина была совсем уж непривычной. В мои школьные годы родители учеников пахали на заводах от зари до зари, и чада были предоставлены сами себе большую часть времени. Звонок отзвенел – и всё, дальше сам себе хозяин. Пешком, в обход гаражей, домой или с пацанами в футбол. Каждый решал сам… А тут – шагу без присмотра ступить нельзя.

Хорошо это или плохо, судить берусь – плохо! Когда мамка или папка тебя со школы встречают, портфель несут и выбирают сандалии. Кто ж под таким присмотром вырастет?

Ну и ощущение было такое, что никто в этом новом времени не работал в принципе. Иначе как объяснить, что посредине рабочего дня у школы собрался целый табун родителей?

Стоило мне появиться на крыльце, как одна зоркая родительница тотчас меня заметила.– Девочки, вон Владимир Петрович! – взвизгнула она.

Её визг был воспринят как призыв, другие мамочки мигом повернулись в мою сторону. Ещё мгновение – и табун «поскакал» ко мне. Мамочки меня окружили, словно рой пчёл.

Одна – в белой джинсовой жилетке, другая – в блестящей лакированной кожанке, третья – вся в леопардовых пятнах.

Кстати, все они напомнили мне секретаршу директора. Лица такие же, будто этих девиц покусали пчёлы. Одна на другую похожие почти как две капли воды… будто на одной пасеке паслись.

Понимание пришло сразу же – походу никакие это не пчёлы. Хрен его знает, что они с собой делают, но похоже, что у людей тут своё понимание идеала красоты.