Вирусные рассказы. Благие намерения

Оставалось надеяться, что комплекс действительно новый и правительство само понимает уровень опасности штаммов, с которыми обыкновенно работают в подобных местах.

Видимо, не желая продолжать эту тему, Штанге передал папку, и я погрузилась в чтение.

– Первые страницы занимало секвенирование генома. Я пробегала глазами знакомые обозначения, но чем дальше, тем больше мне становилось не по себе. Порядка четырехсот тысяч пар оснований – это колоссально. Для сравнения: вирус гриппа – около тринадцати тысяч. ВИЧ – девять тысяч. Даже гигантские пандоравирусы, которые считались аномалией, имели около двух с половиной миллионов, но те были размером с бактерию. Этот же, судя по данным электронной микроскопии, в сухом состоянии достигал всего 70-80 нанометров. В гидратированном – 110.

Я нахмурилась. Такого не может быть. С такой длиной генома вирус просто обязан быть крупнее. Либо здесь ошибка измерений, либо…

Я перевернула страницу.

Место обнаружения: Антарктида, подлёдное озеро в районе Земли Королевы Мод. Возраст образца: не менее четырех миллионов лет. Четыре миллиона лет. Он был там ещё до появления человека.

Дальше шло описание структуры. Вирус отдалённо напоминал пандоравирусы – у тех тоже были гигантские геномы и до семидесяти процентов уникальных последовательностей, не встречающихся у других организмов. Но пандоравирусы поражали только амёб. Этот же эволюционировал в уникальной среде, где амёб не было. Хотя его эволюционное развитие в целом неясно.

Я перешла к разделу «Механизм действия» и поняла, что Клаус поработал на совесть. Описание было подробным, клинически точным и от этого особенно жутким.

Вирус обладает выраженной нейротропностью. Проникает через гематоэнцефалический барьер предположительно по обонятельному тракту – прямой путь из носоглотки в мозг.

Первичная мишень: амигдала (миндалевидное тело). Вирусный белок F-18 необратимо связывается с ГАМК-рецепторами, подавляя тормозные механизмы. Центр страха отключается полностью. Тесты на приматах: заражённые особи перестают реагировать на угрозы – не боятся огня, высоты, хищников, боли.

Я представила обезьяну, которая спокойно смотрит на пламя, и поёжилась.

Вторичная мишень: орбитофронтальная кора. Подавление активности нейронных сетей, отвечающих за социальное поведение, эмпатию, моральные запреты. Идентификация близких сохраняется (зрительная память не нарушена), но эмоциональная связь отсутствует. Особь воспринимает сородичей как объекты интерьера, чисто утилитарно.

Третичная мишень: латеральный гипоталамус. Гиперактивация нейронов, продуцирующих орексин (гипокретин). Возникает неутолимый, патологический голод, который невозможно удовлетворить обычной пищей. Организм требует белка и жиров в максимально доступной форме.

Я заставила себя читать дальше.

Инкубационный период: 7-9 дней. На протяжении всего периода заражённый выделяет вирус воздушно-капельным путём, вирулентность при этом достаточно низкая. Сам объект остается социально адекватным. Единственные ранние симптомы: снижение тревожности, повышенный аппетит.

Стадия II (продромальная, 2—3 дня): сильный голод, обычная еда насыщает меньше. Эмоциональная деградация. Выраженное изменение пищевых привычек. На данный момент факторы, влияющие на предпочтение мяса в сыром виде, не выявлены. Близкие начинают вызывать интерес как потенциальный источник пищи, но сохраняется частичный контроль. Заразность максимальная.

Стадия III (манифестная, фаза «хищник»): полная утрата социальных тормозов, отсутствие страха, агрессия, каннибализм. При этом по большей части сохраняются когнитивные функции: память, узнавание, способность к краткосрочному планированию и использованию простых орудий. Результаты собраны на основании поведения приматов. При заражении человека остается вопрос уровня сохраненных когнитивных возможностей.

У меня похолодели пальцы. Они не просто тупые кусаки, как при бешенстве. Они умные.

Стадия IV (терминальная, период уточняется): постепенное истощение организма, нарушение координации, возможна смерть от полиорганной недостаточности.

Прогноз обратимости: на стадии III и выше – необратимо. Вирус не просто блокирует нейронные связи, а вызывает их физическую деградацию в отсутствие стимуляции. Даже при элиминации вируса восстановление утраченных структур невозможно. Личность погибает, тело продолжает существовать, управляемое примитивными инстинктами.

Я закрыла папку и посмотрела в окно. За тонированным стеклом проплывали живописные луга. Все, кто был за окном, не знали, что в папке у меня на коленях лежит конец этой жизни.

– Это не просто оружие, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это катастрофа. Если он вырвется…

– Именно поэтому мы строим лабораторию по стандартам BSL-4. – Штанге смотрел на меня спокойно, будто речь шла о рядовом проекте.

– Я не уверена, что даже в лаборатории уровня BSL-4 возможно изучение подобного. Я в целом сомневаюсь в целесообразности попыток рекомбинации подобного штамма. В здравомыслии самой идеи пытаться использовать ЭТО в любом виде. Учитывая его размер и сложность…

– Понимаю. Действительно понимаю, мне самому стало от этого не по себе, когда я разобрался детальнее, но…, – он сделал паузу, – именно поэтому нам нужен кто-то, кто будет думать о таких вещах. Рихтер талантлив, но он… увлёкся. Ему нужен противовес.

Я молчала, переваривая услышанное.

– Фрау Вебер, – Штанге наклонился ближе, – я не буду вам врать. Проект страшный. Но если не мы, это сделают другие. Китай уже работает над чем-то подобным, Африканский Блок тоже не дремлет. Вопрос не в том, будет ли создано подобное биологическое оружие. Вопрос в том, кто его создаст и как будет контролировать.

– И вы хотите, чтобы я контролировала?

– Я хочу, чтобы вы помогли нам не потерять контроль.

Машина въехала в ворота, и впереди замаячили корпуса нового комплекса – серые, угловатые, без единого окна на нижних этажах.

– Мы почти на месте, – сказал Штанге. – Рихтер ждёт вас. Он очень настаивал на разговоре. Говорит, что только вы сможете понять.

– Понять что?

– Нам он объяснить так и не смог.

Машина остановилась.

– Фрау Вебер, – Штанге открыл дверцу, – добро пожаловать в проект «Морж».

Комплекс встречал тишиной и стерильностью. После того как машина остановилась, Штанге проводил меня до первого КПП, где передал с рук на руки двум сотрудникам внутренней охраны. Дальше начался бесконечный лабиринт процедур, через которые должен пройти каждый, кто входит в зону BSL-4.

Сначала – сменный блок. Мою одежду упаковали в герметичный пакет, выдали взамен тонкий хлопковый комбинезон и носки. Личные вещи, включая кольцо-коммуникатор, пришлось оставить в индивидуальном шкафчике с биометрическим замком. Я почувствовала странную пустоту без привычной тяжести на пальце – словно отрезали один из каналов связи с внешним миром.

Дальше – душевая. Десять минут под горячей водой с антибактериальным мылом, потом автоматическая сушка, потом – первый слой защиты: стерильный хирургический костюм, плотно облегающий тело, с впитанными в ткань наночастицами серебра. Поверх него – второй слой: мягкий неопреновый комбинезон с системой охлаждения. И только потом – сам скафандр.

Я надевала такие раньше, ещё в институте, но там были тренировочные образцы, облегчённые версии. Здесь же – настоящие костюмы автономного жизнеобеспечения, с массивным ранцем на спине, с герметичными перчатками, с прозрачным шлемом, в котором сразу же стал подаваться воздух с лёгким привкусом пластика. Система связи щёлкнула в ушах, и чей-то голос проверил:

– Фрау Вебер, вы меня слышите?

– Да, слышу.

– Отлично. Проходите в шлюзовую камеру. Доктор Рихтер встретит вас в чистой зоне.

Шлюз оказался длинным коридором с герметичными дверями с обеих сторон. Когда первая дверь закрылась за моей спиной, автоматика запустила цикл деконтаминации: ультрафиолет, потом распылённый дезинфектор, потом обдув. Я стояла посреди этого ада, глядя на собственное отражение в зеркальной поверхности внутренней двери, и думала о том, что где-то здесь, за этими стенами, находится вирус, способный превратить живое существо в чудовище.

Внутренняя дверь открылась.

Клаус ждал меня в тамбуре. В таком же скафандре, с таким же шлемом, но я узнала бы его где угодно – по сутуловатой фигуре, по манере держать руки в карманах комбинезона. Он стоял, прислонившись к стене, и когда я вошла, резко выпрямился.

– Хельга. – Его голос в наушниках звучал глухо, с непривычной хрипотцой. – Ты пришла. Я знал, что ты придёшь.

– Клаус. – Я подошла ближе, вглядываясь в его лицо сквозь пластик шлема. – Ты выглядишь ужасно.

Он действительно выглядел ужасно. Под глазами залегли тени, щёки ввалились, на подбородке пробивалась трёхдневная щетина – в стерильной зоне это казалось дикостью. Но главное было в глазах: они лихорадочно блестели, и в них застыло что-то, чему я не сразу нашла название.

Страх.

Клаус, который всегда был спокойным, рассудительным, слегка флегматичным Клаус, с которым я шесть лет работала бок о бок, – сейчас он был напуган до полусмерти.

– Пойдём, – сказал он вместо ответа. – Пойдём ко мне в кабинет. Там поговорим.

Он двинулся по коридору, и я пошла следом, отмечая про себя детали: лабораторные отсеки за стеклянными перегородками, ряды центрифуг и инкубаторов, автоматические манипуляторы, тянущиеся к пробиркам. Несколько человек в таких же скафандрах мелькнули в боковых проходах, провожая нас взглядами. Комплекс выглядел новым, пахло пластиком и герметиком, где-то ещё не сняли защитную плёнку с поручней.

Кабинет Клауса оказался маленькой комнатушкой с голографическим экраном, парой кресел и столом, заваленным распечатками. Я опустилась в кресло, чувствуя, как скафандр давит на плечи.

– Ну? – спросила я. – Рассказывай.

Клаус сел напротив, сцепил пальцы в замок.

– Ты ознакомилась с материалами?

– Да. То, что я прочитала в машине, – это… – я подбирала слово, – впечатляет. И пугает.

– Пугает, – эхом отозвался он. – Это правильно. Это должно пугать. Хельга, я напортачил. Сильно напортачил.

– Ты о чём?

Он поднял на меня глаза – и в них плескалась такая мука, что мне стало не по себе.

– Ты помнишь, когда я ушёл? В феврале?

– Девятнадцатое февраля, – машинально ответила я. Этот день врезался в память.

– Три месяца. Всего три месяца. – Он покачал головой. – А кажется – вечность. Штанге сказал тебе, почему я тебя позвал?

– Сказал, что ты хотел поговорить только со мной, возможно, не справляешься.

– Не справляюсь? – Клаус горько усмехнулся. – Я справляюсь. С работой я справляюсь отлично. Мы продвинулись дальше, чем я мог надеяться. Вирус стабилен, предсказуем, его поведение в клеточных культурах – идеально. Но когда мы уже провели тесты на приматах, и результаты…

– Клаус, – перебила я, – ты хочешь сказать, что за три месяца вы дошли до тестов на приматах? Это безумие! Обычный цикл исследований занимает…

– У нас нет обычного цикла. – Он резко оборвал меня. – У нас война и приказы сверху. Штанге требовал результатов, и я их давал. Но дело не в этом. Хельга, я позвал тебя не потому, что не справляюсь. Я позвал тебя, потому что… потому что есть кое-что, о чём я никому не говорил.

Он замолчал, и в тишине я слышала только собственное дыхание в скафандре.

– Клаус, о чём ты?

– У нас есть заражённый, – выдохнул он. – Человек в стадии «Хищник».

Я замерла.

– Что значит – заражённый? Ты проводил испытания на людях? Клаус, ты…

– Да хватит! Я знаю, что не должен был так торопиться! А если ты про то, что он живой человек с правами, то мне плевать. Это захваченный дезертир из армии Африканского Блока. Ты знаешь, что они устраивали на ничейной полосе? У меня волосы шевелились, когда я читал досье. – Он почти выкрикнул это и следом, будто сказав самое тяжёлое, резко успокоился. – Две недели назад казалось, что на приматах наблюдаемый эффект уже ясен и можно переходить дальше.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное.

– Инкубационный период, – машинально сказала я. – Семь-девять дней.

– Да. Мы ждали. Через первые три дня «объект» – было видно, несмотря на всё то, что Клаус здесь творит, слово «подопытный» было слишком для него – стал… другим.

– Каким?

– Спокойным. Слишком спокойным. Мы проверяли: включали сирену, имитировали пожар, даже стреляли холостыми в соседнем помещении. Ноль реакции. И он постоянно хотел есть. Абсолютно любая еда и любые сочетания его устраивали, религиозные догматы его уже не ограничивали.

У меня пересохло во рту.

– А дальше?

– А дальше – ничего. – Клаус развёл руками. – Даже спустя девять дней он не превратился в агрессивного монстра. Не бросался на стекло. Не пытался никого убить. Он просто сидел в своей камере, смотрел телевизор, читал книги, разговаривал с нами. Понимаешь? Он разговаривал! Приматы деградировали значительно быстрее и были постоянно возбуждены, здесь же этого нет!

– О чём вы разговаривали?

– Обо всём. О погоде, о футболе, о его невесте. Он помнит свою жизнь. Помнит имя, фамилию, дату рождения. Помнит, что пошёл в армию, вдохновляясь старшим братом. Помнит, как заразился. И при этом – полное отсутствие страха. Эмпатия… с ней сложнее. Он не проявлял агрессии, но и не проявлял особых чувств к тем, кто с ним общался. Как будто смотрит на людей сквозь толщу воды.

Я сидела, пытаясь осознать услышанное.

– Клаус, ты понимаешь, что это значит? Если у него сохранились когнитивные функции…

– Понимаю. – Он кивнул. – Это значит, что вирус не уничтожает личность. Он её кромсает. Где-то глубоко внутри человек остаётся человеком. Просто не может достучаться до своих эмоций. Не может бояться. Не может любить. Но может полноценно думать, краткосрочно планировать.

– И военные знают?

– Нет. – Клаус покачал головой. – Только я. И Штанге. Штанге знает, что есть заражённый, но я не говорил ему о когнитивных функциях. Сказал, что объект в стабильном состоянии, но агрессии не проявляет. Если они узнают, что человек остаётся разумным… Хельга, они потребуют форсировать разработку. Они захотят использовать это немедленно. А я и так быстро шёл. Слишком быстро. Я перепрыгнул через все мыслимые стадии, сократил испытания на животных до минимума, и вот результат – живой человек с вирусом в крови, который сидит в камере, и абсолютно неясно, что у него в голове.

Он замолчал, и в динамиках повисла тяжёлая тишина.

– Клаус, – сказала я наконец, – ты идиот. Ты понимаешь это? Ты – кретин.

– Понимаю.

– Ты подверг риску всех. Весь комплекс. Весь проект. Если вирус мутирует, если он передастся дальше, ты хоть представляешь, что может быть?

– Я знаю! – Он так резко изменился в лице, что я отпрянула. – Я всё знаю, Хельга! Я каждую ночь не сплю, думаю об этом. Но я не могу его убить и сделать вид, что ничего не было. Он человек. Он разговаривает со мной. Он спрашивает, как дела у моей кошки. Он… он нормальный, понимаешь? Почти нормальный.

– Почти?

– Есть одна проблема. – Клаус отвёл взгляд. – Это именно то, что изменилось два дня назад. Когда ему дают сырое мясо, он… меняется.

– Меняется? Как?

– Теряет контроль. Всего на несколько минут, но – полностью. Глаза стекленеют, он перестаёт реагировать на голос, начинает жадно есть, рычать, бросаться на стекло. А потом – приходит в себя. И не помнит, что с ним было. Или делает вид, что не помнит.

Я смотрела на него, и внутри медленно закипала злость.

– Ты проводил с ним эксперименты? Кормил его мясом?

– Не эксперименты. – Клаус будто сжался. – Он сам попросил, это было под конец второй стадии, судя по всему. Сказал, что голоден. Мы дали ему варёное мясо с овощами – он не стал есть, хотя до этого таких проблем не было ни разу. Отодвинул тарелку и сказал: «Дайте сырого». Я разрешил. Один раз. Хотел посмотреть, что будет. И… это было страшно.

– Страшно. – Я встала, чувствуя, как скафандр сковывает движения. – Клаус, ты хоть понимаешь, во что ввязался? Ты создал монстра. Не вирус – ты создал ситуацию, в которой этот вирус ведёт себя непрогнозируемо. И теперь зовёшь меня, чтобы я помогла тебе замести следы?

– Нет! – Он тоже вскочил. – Я позвал тебя, потому что ты единственная, кто понимает проблему и способна размышлять здраво. Потому что ты видела мою лабораторию, ты знаешь, как я работаю, ты… ты честная, Хельга. Ты скажешь мне, если я сошёл с ума. Ты скажешь, как быть.

Я долго смотрела на него. На этого человека, которого знала шесть лет. Который играл с моей дочерью, который приносил мне кофе, когда я засиживалась допоздна. И который сейчас стоял передо мной, раздавленный грузом собственных решений.

– Отведи меня к нему, – сказала я.

– Что?

– К заражённому. Я хочу увидеть его своими глазами.

Клаус колебался секунду, потом кивнул.

– Хорошо. Но предупреждаю: это зрелище не для слабонервных.

– Ты серьёзно, Клаус? Я здесь из-за тебя и должна всё увидеть своими глазами.

Он повёл меня по коридорам, в самое сердце комплекса. Мы прошли несколько уровней контроля, каждый раз сканируя биометрию, каждый раз дожидаясь подтверждения от автоматики. Наконец мы оказались перед массивной дверью с табличкой «Блок изоляции №1».

– Он там, – сказал Клаус. – Мы оборудовали для него отдельный отсек. Полная изоляция, отрицательное давление, всё по протоколу.

– Он знает, что заражён?

– Знает. Мы сказали ему в первый же день. Он отнёсся… спокойно.

Я поморщилась.

– Открывай.

Внутри блок изоляции оказался небольшим помещением с толстым стеклом во всю стену. За стеклом была камера – примерно три на три метра, с кроватью, столом, стулом и отдельным санузлом. На стене висел голографический экран, на столе лежали книги.

В кресле, спиной к стеклу, сидел человек.

– Мохаммед Али Хасан, – тихо сказал Клаус. – Двадцать три года. В прошлом студент-радиотехник. Позже вступил в войска по примеру старшего брата.

– Повернись, – скомандовал он в микрофон.

Человек медленно обернулся.

На вид – обычный молодой парень. Тёмные волосы, карие глаза, слегка отросшая небритость. На нём была серая роба, но держался он свободно, даже расслабленно. Увидев нас, он улыбнулся.

– Доктор Рихтер! Снова пришли? А это кто с вами? – Он прищурился, вглядываясь в стекло. – О, женщина. Красивая. Тоже учёный?

– Фрау доктор Вебер, – ответил Клаус. – Моя коллега. Она хочет задать тебе несколько вопросов.

– Валяйте. – Мохаммед откинулся на спинку кресла. – Мне всё равно больше заняться нечем. Книги я никогда не любил, программы у вас все какие-то заумные по телевизору, так что тоже не нравится. Хорошо хоть вы приходите, развлекаете.

Я шагнула ближе к стеклу.

– Ты помнишь, как оказался здесь?

– Конечно. – Он кивнул. – Был пойман во время одного из рейдов, потом был в лагере военнопленных. Позже перевели сюда.

– И как ты себя чувствуешь?

– Нормально. – Он пожал плечами. – Даже лучше, чем раньше. Знаете, раньше я всё время чего-то боялся. Преподавателей боялся, потом во время войны боялся, за здоровье переживал. А теперь – ничего не боюсь. Спокойно так. Хорошо.

– А голод?

Лицо на мгновение изменилось. Совсем чуть-чуть – но я заметила, как дёрнулся уголок рта.

– Голод есть, – признал он. – Иногда сильный. Особенно когда… ну, когда мясо рядом.

– Любое мясо?

– Сырое. – Он облизнулся. – Варёное не хочу, пробовал. А сырое… пахнет так… вкусно. Прямо тянет.

– И что ты делаешь, когда чувствуешь этот голод?

Мохаммед помолчал.

– Терплю, – сказал он наконец. – Стараюсь терпеть. Доктор Рихтер приносит иногда, понемногу. Говорит, что нельзя много, вредно. Но я прошу. Не могу не просить.

Я обернулась к Клаусу.

– Он опасен?

– Не знаю, – честно ответил тот. – Когда не ест сырое – кажется, что нет. Совершенно адекватен. Разговаривает, шутит, даже сам готов помогать и отвечать, но когда видит мясо…

– Покажи.

– Что?

– Покажи, – повторила я. – Хочу увидеть.

Клаус колебался.

– Хельга, это жуткое зрелище.

– Я хочу видеть, что мы имеем. Иначе как я смогу оценить риски?

Он вздохнул и кивнул. Подошёл к небольшому шлюзу в стене – через такие передают еду и предметы в изолятор, не нарушая герметичности. Открыл внешнюю дверцу, достал оттуда пластиковый контейнер.

– Здесь сырая говядина, – сказал он. – Мы держим запас для тестов. Обычно я даю ему совсем немного, граммов сто, чтобы не провоцировать.

– Сейчас можешь дать триста.

Клаус положил контейнер в шлюз, закрыл внешнюю дверцу и нажал кнопку. Внутри камеры загорелся сигнал – что-то вроде звонка, оповещающего о передаче.

Мохаммед мгновенно вскочил. Глаза его расширились, ноздри затрепетали.

– Мясо? – спросил он. Голос изменился – стал ниже, более хриплым. – Вы принесли мясо?

– Да, – сказал Клаус в микрофон. – Но помни: спокойно, не торопись.