Вирусные рассказы. Благие намерения

Валерий Фарин

Вирусные рассказы. Благие намерения

18.02.2038

Ключ провернулся в замке, и тёплый свет из прихожей ударил в глаза. Наверное, это было лучшее, что случилось со мной за весь день. Сначала эти бесконечные новые лаборанты, которые ничего не запоминали с первого раза, потом дурацкий скандал с Брейвиком из-за какой-то ерунды, а под конец – значок диагностики в машине. Просто вишенка на торте. Проездит ещё пару недель, конечно, но потом снова тащиться в сервис, и с каждым разом это удовольствие всё дороже. Ладно, плевать. Я распахнула дверь и постаралась оставить весь этот день за порогом.

– Мама, наконец ты пришла! Мы с папой тебя уже ждем больше часа, ты же обещала нам сегодня поиграть в настолки! – как ураган подлетела дочка, сразу же обняв и одновременно умильно и обиженно скривив губки.

Господи, откуда в детях столько энергии? Имеешь докторскую степень, международное признание, а понять эту простую вещь так и не можешь.

Муж, зная мое отношение к настольным играм, только чуть виновато улыбнулся, пока помогал снять куртку и вешал ее в шкаф. Все же именно он сам пообещал сыграть дочери позавчера, а теперь отдуваться вместе. Вот же гад.

Хотя если честно, я ни капли не расстроилась. Да, настольные игры я не люблю, это правда. Но мужа и дочь люблю так, что иногда самой страшно. Семнадцать лет вместе, а мы всё как те глупые влюблённые из фильмов. И Стефа это видит, и, кажется, даже гордится. Рассказывает всем, что у мамы с папой настоящая любовь. Дети же всё замечают.

Стефа так сильно торопила с желанием поиграть, что уговорила совместить ужин с чтением правил и уже раскладывала ужасающе огромное поле на столе, пока я наливала сок и грела лазанью.

Следующие полтора часа пролетели на удивление весело, и эта версия древней «Монополии» действительно оказалась забавной и не такой уж и нудной.

В какой-то момент я почувствовала знакомую вибрацию – кольцо на пальце мягко пульсировало, оповещая о звонке. Мелькнула мысль не брать, ответить завтра, но ответственность – это такая штука, которая не даёт покоя. Пришлось идти на кухню за телефоном.

– Хельга, до тебя не дозвониться! – сразу же с претензий начал собеседник.

– Так, Филш. Я сейчас с семьей и вообще не обязана отвечать. Давай по делу? Или вообще может до завтра подождет?

– Да никак! Со мной сейчас связались из управления местного Бундесвера и в приказном порядке назначили встречу тебе на 11:00. Я пытался сопротивляться, но ты сама знаешь военных. Проще застрелиться, чем их переубедить. – с каким-то грустным принятием неизбежного рассказывал собеседник.

– Да уж, тут ты, наверное, прав. А какая повестка встречи?

– Да ничего внятного. Сказали, что все сообщат лично тебе и приказали на завтра заказать три пропуска, так что хотя бы количество гостей ты теперь знаешь. Собственно, и все, просто предупредить хотел, чтобы не было с утра сюрпризом для тебя.

– Спасибо. Надеюсь это все ненадолго, хотя теперь и интересно зачем я понадобилась.

Смахнув иконку вызова, я попыталась выбросить все из головы и просто вернуться к семье. До завтра все равно не узнаю, а переживать и накручивать себя лишний раз отучила еще давным-давно кончившаяся аспирантура и рождение Стефы. Оставшиеся пару часов мы так и провели вместе, сначала доиграв раунд, а потом просто болтая о новом крытом искусственном склоне, открывшемся неподалеку.  Уже половина одноклассниц дочери успели сходить и пребывали в полнейшем восторге, так что пришлось и нам это добавить в ближайшие планы.

19.02.2038

Утро прошло сумбурно, и едва успевая к началу первого урока, я отвезла Стефу в школу и направилась в институт, всеми силами пытаясь не опоздать и выиграть хоть пару минут от времени прибытия, транслируемого на лобовом стекле. Когда три года назад я только приобрела себе этот чуть устаревший Ягуар, наверное, каждый второй спрашивал меня, ради чего я предала родные немецкие автоконцерны и взяла себе уродливый продукт англо-китайского производства. Если честно, я и сама не уверена до сих пор. Скорее всего, дело в том, что еще в детстве, смотря фильмы, я всегда мечтала именно о такой машине и просто исполнила старую хотелку. Именно тогда у меня и появилась эта своеобразная игра: пытаться хоть немного опередить бортовой компьютер, просчитывающий маршрут, и, не без гордости скажу, что порой даже удается.

Спустя всего тридцать четыре минуты я уже заходила в кабинет и сразу же, включив голоэкран компьютера, подошла к кофе-машине. Не то чтобы я большой фанат кофеина, но с утра однозначно способна осознать всю его ценность. Еще пять минут спустя, уже сидя с кружкой свежего кофе, я просматривала рабочую почту, параллельно составляя план поездки в Мюнхен на конференцию. Система климатического контроля работала прекрасно, но все же, чуть повысив влажность, как привыкла, погрузилась в рабочую рутину.

Сотни мелких задач буквально поглотили, заставив позабыть о времени, и раздавшийся стук в дверь, стал неожиданностью, хотя время встречи как раз подошло. Через секунду автоматика, получив от меня разрешение, раскрыла двери перед посетителями.

На пороге стояли трое.

Первым был мужчина в безупречном костюме с короткой стрижкой и небольшими аккуратными усами. На лацкане костюма была эмблема «Федеральное ведомство по охране конституции». Контрразведка. За его спиной стояли двое в военной форме, но не полевой, которую часто показывают в сводках новостей и военных репортажах, а повседневной. Другой покрой, видимые знаки различия и кобура у бедра. Их лица я решила даже не запоминать, сразу понимая, с кем действительно будет вестись разговор.

– Фрау Вебер? – мужчина в гражданском говорил по-немецки безупречно, но с лёгким, почти неуловимым акцентом. Может быть, австрийским? Или швейцарским?

– Да. – я решила не вставать, продолжая держать в руке уже пустую чашку с кофе.

– Меня зовут Вальтер Штанге. – посетитель шагнул в кабинет, военные же остались в коридоре. – Я уполномоченный представитель СпСИ. Совета по Стратегическим Исследованиям.

– Чем обязана? – спросила я, пытаясь вспомнить хоть одно упоминание о подобной организации, но безуспешно.

Дверь закрылась за посетителем. Военные так и остались с той стороны, их силуэты были видны сквозь матовое стекло.

– Фрау Вебер, – его голос звучал тихо, доверительно, – у меня к вам предложение от самого высокого уровня. Война, которую мы все надеялись избежать, идёт уже четвёртый год. Вы читаете сводки?

– Я читаю научные статьи. Но общую ситуацию представляю.

– Представляете ли вы, что ситуация на фронте… сложная? – Штанге расположился на стуле напротив меня, не дожидаясь приглашения. – Нам нужны новые средства. Неординарные. И у нас есть основания полагать, что вы можете помочь.

– Я вирусолог. Я изучаю патогены и разрабатываю вакцины. Если вам нужны средства для других целей, вы ошиблись адресом.

Мой собеседник улыбнулся. Вернее, его губы растянулись в подобии улыбки, но глаз это не коснулось совсем.

– Ваша репутация говорит сама за себя. Двенадцать лет в институте Коха, тридцать семь публикаций в рецензируемых журналах, работа над рекомбинантными штаммами во время пандемии 2028-го… Вы одна из лучших в Европе в области модификации вирусных геномов.

– Лечебных модификаций. Если угодно, терапевтических.

– Разумеется. – Штанге кивнул. – Именно поэтому вы нам и нужны. У нас есть исходный материал. Нечто, что природа создала миллионы лет назад. Мы хотим, чтобы вы его доработали.

В легком ступоре после этих слов, я смотрела и ждала, что мне еще смогут сказать.

– Я не могу показать вам документы, – сказал Штанге, словно прочитав мысли. – Не до того, как вы дадите согласие на участие в проекте. Но я могу рассказать в общих чертах.

Он наклонился ближе.

– Представьте себе патоген с уникальными свойствами, чем-то схожий с пандавирусом. Столь же огромная генная структура и при этом нейротропный. Воздействует на определённые участки мозга. Отключает страх, усиливает базовые инстинкты. Делает носителя… целеустремлённым. Очень целеустремлённым.

Я смотрела на него, не мигая, пытаясь подобрать слова.

– Вы говорите о создании биологического оружия.

– Я говорю о создании средства, которое может закончить войну. – Штанге говорил всё так же тихо, но в голосе появилась жесткость. – Наши солдаты гибнут каждый день. Каждый. День. Противник использует всё: дроны, кибероружие, акустические удары. Мы должны ответить.

– Биологическое оружие запрещено всеми мыслимыми конвенциями, – я буквально повторяла слова из старых лекций. – Женевской, Гаагской, Брюссельской, Женевской дополнительной 2030 года…

– Фрау доктор, – перебил Штанге, – в 2030 году все еще никто не предполагал, что глобальная война вернётся в Европу. А если и предполагал, то смотрел совсем не в ту сторону на картах. Конвенции – это дань мирному времени. Реальность – это трупы.

Он выдержал паузу.

– Сколько времени вам понадобится, чтобы довести штамм до стадии применения? До того момента, когда его можно будет давать людям?

– Давать? Людям? Вы говорите о клинических испытаниях на добровольцах?

– Я говорю о применении на поле боя. – Штанге смотрел мне прямо в глаза. – Сколько?

Я пыталась лихорадочно посчитать. Даже при самом оптимистичном сценарии, с учётом всех современных технологий, с ускоренными протоколами…

– Три года. – Голос прозвучал твёрже, чем сама ожидала. – Минимум три года до начала испытаний на людях. С соблюдением всех протоколов безопасности и биоэтики.

Штанге покачал головой.

У нас нет трёх лет. У нас нет и года. Война идёт сейчас.

– Я не могу работать быстрее, чем позволяет биология. – Откинувшись на спинку и с трудом удерживая дрожь в руках, я попыталась продолжить. – Если вы хотите получить стабильный, предсказуемый, безопасный для оператора штамм – нужно время. Если вы хотите получить трупный материал и непредсказуемые мутации – можете нанять любого лаборанта с улицы.

Штанге открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент снаружи раздались голоса и в дверь постучали.

За открывающейся дверью стоял Доктор Клаус Рихтер, мой коллега. Мы уже почти шесть лет работаем над смежными проектами и иногда пересекаемся. Спокойный, вежливый и компетентный. Ничем особо не примечательный, кроме своей шевелюры.

– Клаус, я занята, – я сразу обозначила, если его вдруг не смутили двое военных у входа. Получилось резче, чем хотела.

Но Штанге уже повернулся к нему.

– Доктор Рихтер? – Он произнёс фамилию с лёгким нажимом, словно проверял, все ли он верно помнит у себя в голове. – Вы вирусолог?

– Да. – Клаус вошёл, не дожидаясь приглашения, военные тоже не стали его останавливать. Подошел и встал рядом со Штанге, бросив быстрый взгляд на военных за стеклом.

– Специализация – рекомбинантные вирусы. Мы с Хельгой часто работаем вместе.

– Посвятить вас в тему разговора?

Клаус посмотрел на меня, сидевшую молча со сжатыми губами.

– Буду рад, но судя по реакции фрау Вебер я уже догадываюсь. – сказал Клаус. – Работа над боевыми штаммами?

Штанге хмыкнул.

– Сразу догадались. Хорошо. Вопрос, доктор Рихтер. Если бы вам предложили возглавить этот проект, вы бы согласились?

– Клаус! – вырвалось у меня. – Ты не слышал о чём речь! Это биологическое оружие! Это…

– Хельга, – Клаус повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, почти сочувственное. – Я всё понимаю.

– Тогда как ты можешь…

– А что мне делать? – перебил он. Голос оставался мягким, но глаза немного сузились, в них появилось что-то новое. Холодное. – Сидеть и ждать, пока война придёт сюда? Ты видела сводки с фронта? Да я уже сам второй год хотел предложить нечто подобное, но никак не мог решиться.

У меня хватило сил только на то, чтобы сдержать дрожь по всему телу.

– Это война, – продолжал Клаус. – Реальная. Не в новостях, а здесь. И если у нас есть возможность её закончить – любой ценой, – мы должны это сделать.

– Любой ценой? – ты понимаешь, как ты звучишь? Как фанатик из старых фильмов! Клаус, мы с тобой шесть лет работали вместе. Ты подписывал со мной петиции за права лабораторных животных. Ты…

– Шесть лет назад был другой мир. – Клаус отвернулся от меня и обратился к Штанге. – Герр Штанге, я готов возглавить проект. Сроки, как я понимаю, должны быть минимальные, но если оптимизировать протоколы, использовать современные методы ускоренного культивирования, параллельное тестирование…

– Мы хотим минимизировать риски, – осторожно сказал Штанге.

– Риски неизбежны. – Клаус говорил уверенно, как человек, который уже много раз это продумывал. – Но если цель – скорость, мы можем рассмотреть ускоренное тестирование на… скажем так, на недобровольных субъектах. Военнопленные, осуждённые за государственную измену, террористы. У нас же есть такие?

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Тот же голос, те же жесты, те же интонации. Я шесть лет знакома с этим человеком, он бывал у нас в гостях, игрался с дочкой и сейчас спокойно рассуждает об экспериментах на военнопленных.

– Клаус… – я сама не знала, что хочу сказать, но просто молча сидеть, глядя на это, не могла.

Он обернулся.

– Хельга, я понимаю твою позицию. Правда понимаю. Хоть мы и одного возраста, но ты учёный старой школы. Принципы, этика, «не навреди». В мирное время это прекрасно. Но сейчас не мирное время.

Штанге поднялся, бросил в мою сторону короткий взгляд – не злой, даже не разочарованный, просто констатирующий факт.

– Благодарю за уделенное время, фрау Вебер. Ваша позиция зафиксирована.

Он кивнул Клаусу.

– Идёмте, доктор Рихтер. Машина ждёт. Вам нужно будет подписать документы и ознакомиться с материалами. Сегодня же.

Они вышли. Клаус на пороге задержался.

– Хельга… – начал он.

– Уходи, – я буквально прошептала, чувствуя, что готова разрыдаться.

Дверь закрылась. В коридоре стихли шаги, военные ушли следом.

Теперь я снова одна в своём кабинете.

На голографическом экране замерла статья в «The Lancet», а я, просто обхватив себя, тихонько плакала, сама не понимая почему. То ли оттого, что война все же коснулась меня, хоть и самым краешком, даже скорее своей тенью, то ли оттого, что оказывается я совсем не знала людей вокруг себя.

27.02.2038

Буквально через пару дней я временно приняла на себя проекты, оставленные Рихтером. Это было не лучшее решение, и со временем потребуется новый отдельный руководитель, но на время поиска нового человека меня должно хватить. Работы резко прибавилось, тем более что проекты были целевыми и исследовались в рамках государственных грантов, и видимые результаты были просто необходимы. Следующие несколько недель я просто проживала, как сомнамбула. Обещание сходить с дочерью покататься на лыжах в тот комплекс пришлось отложить. Буквально ничто в мире не могло заставить меня выйти в выходные из дома, а по будням я и вовсе засыпала быстрее, чем касалась подушки. Франц, мой муж, пытался порадовать меня: любимые пирожные каждый день, билет с открытой датой в Оперу. Он полностью взял домашние дела на себя, но даже это не спасало. Я буквально чувствовала, что дело не только в свалившейся работе, но и во мне самой. Будто после того разговора я начала сомневаться. Мне так везло все эти годы, что война не коснулась ни меня, ни близких. Она была где-то там далеко, сильно южнее, где наши зимы кажутся холодными. И вот теперь, когда я действительно могла сделать что-то полезное, я испугалась. День за днем я стала стараться найти все больше информации о боевых действиях. Кадры после бомбардировок, целые рои автономных беспилотников, действующих так синхронно, что это было бы красиво, не будь столь страшно, целые города, превращенные в руины. Все это так отличалось от докладов генералов и бравых речей. И если мы получим столь решающее преимущество, то разве на этом все не закончится? Да, как и с атомной бомбой, обязательно будет ужасающая демонстрация, но в перспективе это будет лучше для всех. Для объединенной Восточной Коалиции, для Евросоюза, даже для наших противников из Африканского Блока, столь быстро усилившегося за последние десять лет, в итоге будет лучше. Сейчас гибнут десятки тысяч каждую неделю, а так разом погибнет сотня тысяч, пусть даже две, но война кончится почти мгновенно. Разве подобная жертва не сделает лучше всему человечеству?

22.03.2038

По прошествии месяца я наконец стала приходить в норму и решила просто стереть тот разговор из памяти, будто его и не было. Стефа перестала на меня обижаться, что я стала меньше проводить с ней время, и мы снова вместе стали ходить в бассейн. Франц же буквально выдохнул. Хоть он и старался не показывать, но было видно, как он переживал за меня. Вернулись теплые семейные вечера, когда мы просто болтали или все вместе моделировали новые планеты в каком-то забавном симуляторе дополненной реальности, скачанном дочкой, или просто совместно готовили домашний ужин. Только когда вернулась эта часть жизни, я осознала, что настоящая проблема была не в переизбытке работы, а в недостатке их, двух самых дорогих мне людей.

Про Рихтера в институте, если и говорили, то только, что он по семейным обстоятельствам куда-то переехал. У всех была своя жизнь, и переезд одного из многих руководителей проекта никого особенно не интересовал. Но вот что интересно, в течение пары недель из бывшей команды Рихтера ушло три человека по самым разным причинам, и никто не рассказывал, куда планирует переходить.

02.05.2038

Май уже вступал в свои права, и городская серость поддалась приходящей волне жизни. Стало больше света, мы с мужем начали планировать отпуск и размышлять, получится ли найти домик в Баварских Альпах на несколько недель.

– Слушай, я понимаю, что сейчас отправляться куда-то к морю может быть опасно, но Стефа просто обожает купаться. Может быть, куда-нибудь к озерам?

– А чем тебя не устраивает куча озер вокруг? Да, они не такие теплые, но прогреваются до +22 в среднем. А какие вокруг виды? Особенно на рассвете, когда первые падающие лучи рассекают водную гладь. Хельга, я понимаю, что в прошлом году нам удалось вырваться в Италию, но сейчас… там уже слишком опасно, и в любой момент может стать еще опаснее. Мы и так должны быть безумно рады, что в целом можем поехать в отпуск.

– Я это понимаю, но тогда может Франция? Там даже у моря практически всегда тихо, да и там же твоя семья, они будут рады нам и Стефе. – Я сама меньше всего хочу рисковать, но загадывать о том, что будет дальше – бесполезно, и я хочу показать дочери, как прекрасен мир, пока это еще возможно.

– Да в ее десять лет ей вообще все равно, Альпы это или Лазурный Берег. Она будет рада отсутствию школы и новым местам. – Франц все же скептически смотрел на такую дальнюю поездку.

Хотя, назови кто еще лет десять назад отдых во Франции дальней поездкой, ему бы тут же покрутили у виска.

Привычно завибрировало кольцо от звонка, и сразу переведя звонок на лежащие рядом наушники, удалось ответить буквально секунд через двадцать.

– Фрау Вебер, это Вальтер Штанге, нам нужно поговорить и как можно скорее.

– Герр Штанге, сегодня у меня выходной. Если вы считаете это необходимым, то можете подъехать завтра в институт к 11:00.

– Боюсь, до завтра это не ждет. Вы сейчас дома? Я займу не более пары часов вашего времени. – ровно таким же голосом я обыкновенно уговариваю на что-то Стефу.

– Вы же понимаете, что у меня сейчас свои планы? Я не могу просто бросить все и поехать.

– Именно, что можете. И это крайне важно, иначе вас никто бы не тронул. Это связано с проектом, от которого вы отказались. – на этих словах его тон перестал быть мягким и стал звучать столь же сухо, как скрип мертвой ветки.

– Какое-то неясное беспокойство внутри заставило меня ненадолго замолчать и не посылать собеседника к черту, как я уже хотела сделать. Непонятно зачем, но в неотложном порядке им понадобилась именно я. С Клаусом что-то случилось? Или осознал, чем занимается, и понял, что не готов вести дальнейшую разработку?

Хорошо. Если это действительно необходимо, я буду готова через 30 минут.

– Хорошо, я свяжусь с вами за пару минут.

Успокоив Франца и рассказав в общих деталях ситуацию, я начала собираться. Джинсов и водолазки с кроссовками, я думаю, вполне хватит. Уже обуваясь и проходя у зеркала, на секунду замерла, вглядываясь в себя. Тридцать восемь лет – еще не возраст, но все же мне удавалось выглядеть моложе. Прямой нос и очерченные губы, вместе с зелеными глазами, мне достались от матери, а вот прямыми каштановыми волосами явно наградил отец. Вместе с хоть и не постоянным, но посещением зала и относительно здоровым питанием, мне удавалось выглядеть не только стройной, но и привлекающей взгляды, чему только способствовала моя любовь к ношению волос без укладок и частых посещений парикмахера. Я любила, как легендарные валькирии из легенд носить волосы свободно. Разве что ухаживала за ними несравненно больше.

Короткая вибрация кольца вернула к реальности и, споро спустившись по лестнице с третьего этажа нашего исторического, в какой-то степени, дома, я вышла из подъезда. В наш маленький уютный дворик, сохранившийся почти в том же виде, как и два столетия назад, когда дом только был построен, заехало два автомобиля. Оба черного цвета и с полностью непрозрачными стеклами, что по закону разрешено лишь крайне узкому кругу лиц.

Удлиненная Ауди, ставшая буквально лицом правительственных кортежей лет пять назад, и какой-то огромный джип, слегка отстающий от нее.

Задняя дверь открылась, и Герр Штанге, выйдя из нее, обошел авто и открыл дверь для меня. Наверное, одной из немногих традиций, которые лет десять назад снова вернулись в моду, было джентельменство. Я всегда с недоумением вспоминаю годы своей юности, когда у множества людей буквально случилось помешательство, и они перестали отличать вежливые жесты от попыток притеснения, что порой приводило к настоящему абсурду.

– Фрау Вебер, прошу вас.

Молча кивнув в знак приветствия, я расположилась сзади со всем комфортом, даруемым подобными авто.

– Фрау Вебер, я сразу перейду к делу. Герр Штраус последние два дня устраивал настоящие скандалы, требуя привлечь вас, поскольку он не готов работать один. Я помню ваш ответ, но, возможно, хотя бы из уважения к своему бывшему коллеге, вы согласитесь с ним переговорить. Он убеждает нас, что вы способны будете понять причину его состояния. – Штанге перевел дыхание и продолжил, одновременно открывая сумку, – Вам все же придется подписать документы о неразглашении прямо сейчас. Без этого я просто не смогу передать вам материалы для предварительного ознакомления, так сказать, с анамнезом.

– Хорошо, мне уже доводилось подписывать подобное ранее, вы должны знать об этом.

Несмотря на мирную направленность своей деятельности, многие вирусологи все равно вынуждены в определенных ситуациях подписывать схожие документы. Об этом мне рассказывали еще в университете, как и о различных уровнях гос. тайны. Сейчас же, поочередно читая и подписывая бумаги, я обратила внимание на отдельный бланк доступа незнакомого образца и тут же спросила об этом.

– Дело в том, что в каждой стране действительно существует своя градация. Время от времени они меняются. У нас, к примеру, последний раз это происходило около пяти лет назад. Но данный бланк относится к публично неафишируемой категории и встречается крайне редко, и каждый человек в обычной ситуации проходит максимально тщательные проверки. К несчастью, в этот раз мы вынуждены избежать формальностей и понадеяться на ваше благоразумие. – Если начало объяснения звучало подобно заученному тексту, то окончание больше походило на скрытое предупреждение и угрозу. Тем более что Вальтер при этом неотрывно смотрел прямо в упор, пока я опустила глаза и не кивнула, смутившись.

– Использование существующих центров было невозможно в связи с секретностью проекта, поэтому мы едем к выстроенному за последний год полностью новому комплексу, за основу которого были взяты стандарты BSL—4. Максимально на данный момент применяемого уровня биобезопасности, как вы знаете.

– «Взятые за основу стандарты» и прошедшие сертификацию международной комиссией на BSL—4 – сильно отличающиеся понятия. Вы в курсе, что на данный момент таких центров всего несколько в мире? При этом каждый год комиссия получает десятки заявок, но успешно проходят комплексную проверку из них лишь единицы, и то не каждый год. – Я даже не пыталась скрыть раздражение, говоря это. Господи, как же бесит подобное пренебрежительное отношение дилетантов. – Если не понимая сути, просто скопировать сложнейший механизм, то возможно он и будет работать, но только до первого форс-мажора.