Эннеады Плотина

16. О природе космического творчества: логосы, необходимость и относительность зла.

Плотин завершает трактат фундаментальными вопросами о механизме творения и присутствии зла в мире, управляемом разумной Душой. Он рассматривает несколько возможных моделей, чтобы определить, как именно мировая Душа, обладающая творческими логосами, относится к возникновению частных явлений, включая конфликты, страдания и гибель.

Первая модель – крайний трансцендентализм: Душа творит изначальные роды (человека, коня, стихии), а затем лишь пассивно наблюдает за их сплетением и взаимными воздействиями, ничего не добавляя. Эта модель неприемлема, так как она отделяет Душу от мира, делая её безучастным зрителем, что противоречит её природе как животворящего и управляющего начала.

Вторая модель – имманентный детерминизм: всё последующее с необходимостью вытекает из предшествующего в рамках причинной цепи, заложенной в изначальных логосах. В этом случае сами логосы производят всё, включая столкновения и зло. Однако это ставит проблему: если логосы подобны идеям в уме мастера, то как они могут содержать в себе ошибки, пороки или гибель? В искусствах логос (замысел) не содержит ошибок; ошибки возникают в материи.

Это приводит к уточнению третьей модели: логосы не производят события напрямую, но содержат знание всех возможных следствий. Душа, обладающая этими логосами, «предвидит или принимает» необходимость последующих звеньев цепи, которые вытекают из взаимодействия созданных ею форм с материей и друг с другом. Таким образом, ухудшение («люди прежде были одни, теперь другие») объясняется не порчей самих логосов, а тем, как материя, будучи приведена в движение первыми логосами, порождает вторичные, менее совершенные следствия («промежуточные логосы следуют страданиям материи»). Душа не безучастна: она, подобно заботливому земледельцу, постоянно поправляет и устраивает, чтобы целое пребывало в порядке.

Но если гибель и зло уже «заложены в логосах», не означает ли это, что Душа творит зло? Здесь Плотин предлагает ключевое для неоплатонизма решение: с точки зрения целого, ничего не является абсолютным злом или «против природы». Худшее и лучшее – необходимые противоположности, содействующие гармонии целого, как в живом организме. Поэтому в самих изначальных логосах худшее присутствует не актуально, но потенциально, как возможность. Актуально же оно возникает в результате движения материи, «от сотрясения предшествующих логосов». Душе не нужно заново «приводить в движение логосы» для создания зла; оно возникает как побочный продукт реализации лучшего в условиях сопротивления материи, которая, будучи побеждённой формой, всё же вторично порождает несовершенные следствия.

Таким образом, единая и благая Душа творит через логосы, которые суть совершенные замыслы. Многообразие мира, включая кажущееся зло и упадок, есть результат развёртывания этих замыслов в материи, которая, будучи вечно стремящейся к лучшему, но по своей природе неопределённой, неизбежно порождает иерархию форм и их взаимные ограничения. Это объясняет, почему из единого происходят разнообразные, а иногда и противоположные явления, оставаясь при этом частями разумно управляемого и живого целого.

17. О производящей силе души: от Ума к материи через иерархию эманации

В этом заключительном метафизическом пассаже Плотин проясняет механизм, посредством которого умопостигаемые формы (логосы) воплощаются в материальном мире. Он проводит чёткое различие между познавательной и производящей деятельностью души, утверждая примат бессознательной, но разумной творческой силы над дискурсивным мышлением.

Вопрос ставится так: являются ли логосы в душе просто мыслями? Если да, то как одно лишь мышление может производить физические вещи? Ответ Плотина отрицателен: производящее начало в природе – это не мысль или созерцание, а сила (δύναμις), которая непосредственно формирует материю. Эта сила действует не через знание или рассуждение, а подобно отпечатку, накладывающему форму на пассивный субстрат, или как семя, несущее в себе принцип роста. Она иррациональна в том смысле, что не требует рефлексии, но при этом разумна в своём истоке, поскольку исходит из логоса.

Таким образом, в душе необходимо различать две функции или уровни:

1. Правящая, высшая часть: она созерцает умопостигаемые формы, полученные от Ума (Нуса).

2. Порождающая, низшая часть («воплощённая и порождающая душа»): она является непосредственным агентом творения, получая от высшей части формообразующие импульсы (логосы) и передавая их материи.

Производство осуществляется не через рассуждение («обращаться прежде к другому»), а непосредственно, «по видам» (κατὰ εἴδη), то есть согласно вечным формам, которые душа содержит в себе благодаря причастности Уму. Весь процесс представляет собой нисходящую эманацию: Ум передаёт формы Мировой Душе; душа, следуя за Умом, «освещает» и направляет следующую за ней природную, производящую силу; эта сила, получив указание, уже непосредственно формирует чувственный мир.

Однако этот процесс не всегда протекает беспрепятственно. Материя может сопротивляться, и тогда воплощение формы происходит «хуже». Более того, производящая сила, будучи наполнена не первыми (умопостигаемыми), а уже производными логосами, может добавлять нечто «от себя», что также ведёт к несовершенству. Именно так возникают «менее совершенные» живые существа – дикие, трудные, недовольные, словно сделанные из «горькой подложки». Это не результат злого умысла, а неизбежное следствие удалённости от источника и взаимодействия с косной материей.

Таким образом, звёзды как божественные части мировой Души участвуют в этом великом процессе эманации и формообразования. Их указания – это отзвуки тех же логосов, которые, спускаясь вниз, порождают всё многообразие мира. Но само творение есть работа не рассуждающей, а производящей силы, и потому его результаты всегда несут на себе печать как совершенства высшего замысла, так и ограничений низшей сферы. Мудрость состоит в том, чтобы, читая знаки этого процесса, обратить взор к его чистому и беспрепятственному источнику в Уме.

18. О необходимости зла, полноте космоса и вечном творении как эманации.

Завершая свой трактат, Плотин поднимается до высшего синтеза, примиряющего присутствие несовершенства и зла с благом управляющего начала. Этот синтез основан на принципах необходимости, полноты и вечного излияния (эманации) блага из высшего источника.

Зло в мире необходимо по двум взаимосвязанным причинам. Во-первых, оно логически «следует за предшествующим»: будучи результатом ослабления блага в материи и побочным продуктом реализации форм, оно неизбежно в цепи нисхождения. Во-вторых, и это более глубокая причина, мир был бы неполон без него. Полнота космоса требует включения всех степеней бытия, от наивысших до низших. Даже то, что кажется безусловным злом (ядовитые существа, порочность), на уровне целого выполняет полезную функцию: стимулирует бдительность, пробуждает разум, становится материалом для искусства и побуждением к добродетели. Таким образом, относительное зло служит косвенной причиной большего блага и динамики совершенствования.

За этим следует величественная картина метафизической иерархии и вечного творения:

1. Ум-Демиург (Нус): Высшее после Единого, пребывающее в абсолютной неподвижности, источник всех форм (логосов).

2. Мировая Душа: Первично наполняемая Умом, вечно стремящаяся к нему. Наполняясь, она «переполняется», и это избыточное сияние порождает следующее.

3. Производящая природа (τὸ γεννῶν): «Последнее» истечение Души, обращённое вниз, к материи. Это та самая сила, которая непосредственно формирует чувственный мир. Она содержит в себе лишь «следы» умопостигаемых форм.

Эта триада пребывает в состоянии вечного динамического равновесия. Пока существуют Ум и Душа, логосы неизбежно и непрерывно изливаются в низшую душу, порождая чувственный космос, «как, пока есть солнце, изливаются. все его света». Таким образом, этот мир есть «вечно становящийся образ» вечно неподвижного первообраза.

В этой системе звёзды занимают своё окончательное место: будучи божественными и разумными телами, они принадлежат к высшим, управляющим проявлениям Мировой Души. Их движение и конфигурации суть наиболее чистые и прекрасные выражения вечного излияния логосов в космос. Они «указывают» на события, потому что сами являются живыми знаками этого непрекращающегося творческого процесса. Однако они не детерминируют нравственный выбор души, ибо этот выбор принадлежит к уровню, родственному самой Умопостигаемой Душе, которая способна, следуя своему стремлению к Уму, подняться выше даже самой прекрасной необходимости звёздного неба. В этом – окончательное утверждение свободы и достоинства человеческого духа в разумно устроенном и полном космосе.

Четвертый трактат: О двух видах материи.

Материя как метафизический предел: диалектика формы и не-сущего в философии Плотина.

Четвертый трактат Плотина представляет собой систематическое исследование природы материи, разворачивающееся как напряжённый диалектический поиск границ мыслимого. Центральным нервом этого исследования становится необходимость мыслить начало, по определению ускользающее от мысли, – субстрат, лишённый всех определённостей. Плотин не просто суммирует предшествующие учения, но подвергает их имманентной критике, демонстрируя, что ни сведение материи к телесности (досократики, стоики), ни её отождествление с актуальной смесью (Анаксагор), ни атомистическая дискретность не выдерживают проверки на последовательность. Все они оказываются пленниками чувственной картины мира, проецирующими характеристики оформленных тел на само условие оформления. Исходная интуиция Плотина иная: материя должна быть понята не из мира становления, а из структуры самого бытия, из отношения между Единым, Умом и Душой.

Это приводит к фундаментальному различению двух материй – умопостигаемой и чувственной. Логика этого различения не физическая, а трансцендентальная: если всякое бытие, включая умопостигаемое, предполагает определённость (форму), то должна существовать и соотносительная неопределённость (субстрат), без которой форма оставалась бы изолированной монадой, лишённой внутренней связи с иным. Умопостигаемая материя – это не тело, но принцип инобытия внутри самого Ума, позволяющий множеству эйдосов существовать как множеству в лоне единого интеллигибельного космоса. Она вечно актуализирована, всегда уже оформлена, и её «бесформенность» есть чистая восприимчивость, а не лишённость. Эта материя не противостоит бытию, а составляет с ним нераздельное целое, будучи «сущностью, помысленной вместе с наложенным на неё логосом».

Совершенно иной онтологический статус имеет материя чувственного мира. Она есть уже не условие единства во множестве, а условие становления и развёртывания во времени. Её анализ требует движения «снизу» – от феномена взаимопревращения элементов. Здесь Плотин применяет принцип, предвосхищающий закон сохранения: если нечто возникает не из ничего и не исчезает в ничто, то должен существовать устойчивый носитель изменений. Этот носитель не может быть ни одним из качеств, ни самим количеством, ибо все они преходящи. Он должен быть абсолютно бескачественным, бесколичественным и бестелесным – именно для того, чтобы быть способным принять любые качества и любую величину. Отсюда рождается парадоксальное определение: материя есть то, что обладает величиной, не будучи величиной; то, что является основой телесности, не будучи телом.

Гносеологическая апория материи становится для Плотина пробным камнем его метода. Познание, действующее по принципу подобия, бессильно перед абсолютно иным. Мысль, пытающаяся схватить материю, испытывает уникальное состояние «не-познания»: логос может дать отрицательное определение, но направленность мысли остаётся смутной, «незаконнорожденной». Душа, отбросив все формы, подобна глазу в полной тьме; она «видит» бесформенное, уподобляясь ему, но не терпит этого состояния, тотчас вновь набрасывая покров форм. Этот момент – ключевой. Он показывает, что материя не просто логический конструкт, а реальный предел опыта, граница, где мысль встречается с абсолютно иным, с не-сущим. Именно здесь материя раскрывается как лишённость (стерэсис) в строгом смысле – не как частное отсутствие, а как тотальное отрицание формы, бытия, блага.

Поэтому онтология материи у Плотина неизбежно переходит в этику. Чувственная материя, будучи чистой потенциальностью, лишённой даже тени акта, есть нужда, бедность, «сама бедность». Она не активное зло, а зло как лишённость – отсутствие порядка, красоты, разума. Она – необходимое условие космоса становления, но и источник его несовершенства, уклонения от умопостигаемого прообраза. Умопостигаемая материя, напротив, будучи вечно оформленной, несёт в себе свет логоса и потому принадлежит к сфере сущего. Диалектика двух материй thus становится отражением неопифагорейской диалектики предела и беспредельного: в Уме беспредельное (материя) всегда уже опосредовано пределом (формой), в чувственном мире беспредельное существует как «большее» – именно в силу своего бегства от бытия, своей абсолютной неопределённости.

Таким образом, плотиновская концепция материи выполняет двоякую функцию. С одной стороны, она замыкает систему, обеспечивая полную деривацию всех уровней реальности из Единого: от сверхсущего Первоначала происходит Ум (бытие-форма) со своим внутренним субстратом (умопостигаемая материя), а от Ума – Душа, которая, обращаясь к не-сущему (чувственной материи), порождает космос становления. С другой стороны, эта концепция служит философским обоснованием аскезы и экстаза: путь души к Единому лежит через последовательное отрешение от материального, понимаемого как многослойное затемнение формы, вплоть до полного преодоления самой дихотомии формы и материи в экстатическом слиянии с началом, которое есть чистое сверх-формальное единство.

В современном контексте эта доктрина резонирует с попытками мыслить условия возможности изменения и множественности. Когда физика ищет «тёмную материю» или квантовый вакуум как носитель потенциальных состояний, а философия сознания обсуждает «трудную проблему» качественного опыта, требующего нередуцируемого субстрата, – они, каждый на своём языке, сталкиваются с проблемой, которую Плотин формулировал как проблему материи: как помыслить то, что, не будучи ничем определённым, делает возможным всё определённое. Ответ Плотина остаётся радикальным: такое начало можно помыслить только негативно, как абсолютное иное, как предел самого мышления, указывающий на необходимость выхода за пределы дискурсивного разума к сверхумному единству.

1. О природе материального и умопостигаемого субстрата

В основе дискуссии о материи лежит общепризнанный постулат: материя есть субстрат и восприемница форм. Однако единство взглядов распадается при попытке определить сущность этого субстрата, механизмы восприятия им форм и область его применения. Одни мыслители, сводящие все сущее к телесному, утверждают единство материи, полагая ее основой элементов и отождествляя с самой сущностью. В этой системе элементы и все производные явления суть лишь состояния или модусы этой единой материальной субстанции. Данная логика приводит к радикальному пантеистическому выводу: божественное начало также отождествляется с оформленной материей. Сторонники этого взгляда наделяют материю телесностью, трактуя ее как «бескачественное тело», обладающее величиной, но лишенное конкретных свойств.

Другая философская позиция, напротив, настаивает на бестелесной природе материи. Более того, ее представители проводят фундаментальное различение между двумя видами субстрата. Первый вид соответствует описанной выше материи тел – пассивной основе чувственного мира. Второй же, высший вид материи полагается в умопостигаемой сфере. Эта умопостигаемая материя не является телесной, но служит субстратом для чистых форм, эйдосов и бестелесных сущностей. Таким образом, материя не едина, а дуальна: она существует на разных онтологических уровнях, выполняя функцию восприемницы как для чувственных качеств, так и для интеллигибельных принципов.

Внутренняя логика этого различения вытекает из иерархической картины бытия. Если всякая реальность, включая умопостигаемую, предполагает некоторое соотношение оформляющего начала и воспринимающего основания, то и в сфере Ума должна существовать своя, соответствующая его природе, «материя». Это не физический, но метафизический субстрат – чистая потенциальность для принятия интеллектуальных форм. Такая реконструкция проблематизирует упрощенное отождествление материи с телесностью и выводит дискуссию в плоскость соотношения возможности и действительности на всех уровнях мироздания.

Современное звучание этой концепции прослеживается в философии сознания и теоретической физике. Вопрос о «субстрате» переформулируется как проблема носителя информации или базового уровня реальности, будь то физический вакуум в космологии или нейробиологический субстрат психики. Различение же типов «материи» созвучно современным дискуссиям о соотношении разных уровней описания реальности – например, физического и ментального, где каждый уровень может требовать своего специфического концептуального основания. Таким образом, античный спор раскрывает не исторический курьез, а первичную структуру одной из центральных метафизических проблем: как возможно существование чего-либо, способного к устойчивому принятию и удержанию определенности.

2. Об умопостигаемой материи как метафизической необходимости.

Аргументация против существования материи в умопостигаемой сфере строится на кажущейся несовместимости определений. Если материя по своей сути есть начало неопределенное и бесформенное, а мир Ума характеризуется совершенной определённостью и оформленностью, то, казалось бы, места для материи там нет. Более того, каждое умопостигаемое сущее – эйдос – мыслится как нечто простое и самотождественное. Материя же вводится как необходимый компонент сложных образований, возникающих в результате соединения формы и субстрата. Поскольку умопостигаемые сущности вечны и не возникают во времени, в них не усматривается потребность в материи как основе становления. Такова логика, объясняющая материю чувственного мира: она есть условие для возникновения и изменения, для перехода возможности в действительность в потоке «иного из иного».

Однако, если последовательно отрицать умопостигаемую материю, возникает ряд апорий относительно происхождения материи чувственной. Если она возникла, то из чего и благодаря чему? Её возникновение потребовало бы некоего высшего творческого начала, действующего на некий предшествующий субстрат, что возвращает нас к идее некоего первичного восприемника. Если же она вечна, то она оказывается самостоятельным, независимым первоначалом наряду с Умом и Единым, и их соединение с ней выглядело бы случайным событием, что подрывает принцип разумного устроения космоса. Более того, сам статус умопостигаемых сущностей требует пересмотра. Если они абсолютно просты и бессубстратны, то как они могут служить образцами для сложных телесных вещей? И если умопостигаемое включает в себя многообразие форм, не означает ли это некоторую внутреннюю сложность, которая также требует принципа, позволяющего это многообразие удерживать и объединять?

Ключевой контраргумент, направленный против введения умопостигаемой материи, гласит: соединение любой материи с формой порождает тело. Следовательно, признание материи в сфере Ума автоматически делает умопостигаемое телесным, что разрушает само понятие о чистой, бестелесной интеллигибельности. Этот довод основывается на отождествлении понятия «тело» с любым составным образованием, что является недопустимым упрощением. Телесность предполагает не просто составность, но составность, направленную на пространственное протяжение и чувственную воспринимаемость. Состав же умопостигаемого иной природы: это единство смыслового содержания (эйдоса) и его внутреннего носителя – того, что делает его не просто мыслью о чём-то, а самостоятельной умной сущностью. Это не тело, а идеальная структура, чья сложность является условием её смысловой полноты и активности. Таким образом, необходимость в умопостигаемом субстрате возникает не из потребностей физического становления, а из метафизической потребности в принципе потенциальности внутри самого актуального, вечного бытия. Этот субстрат есть чистая возможность бытия, ограниченная и определённая формой, но в самом Уме эта возможность вечно актуализирована. Без этого принципа само умопостигаемое многообразие лишилось бы внутреннего единства и онтологической устойчивости, оказавшись набором абсолютно независимых и ни к чему не причастных сущностей.

3. О статусе неопределённого и природе умопостигаемого состава.

Преодоление апории требует пересмотра аксиоматического отождествления неопределённого с несовершенным. Не всякое неопределённое начало достойно презрения; его ценность определяется функциональным отношением к высшему. Душа, изначально неупорядоченная в своих низших потенциях, обретает форму и строй через причастность уму и логосу, и именно эта способность к восприятию лучшего определяет её природу. По аналогии, бесформенность умопостигаемой материи не есть недостаток, но её сущностное свойство как чистого восприемника эйдосов, предназначенного служить предшествующему и превосходному началу – самому Уму. Таким образом, неопределённость здесь – не лишённость, а чистая потенциальность, всегда актуализированная в вечном союзе с формой.

Ключ к пониманию – в различении типов сложности. Чувственное сложение (синтез материи и формы) порождает тело – нечто протяжённое и делимое. Умопостигаемое сложение иное: это единство смысла и его внутреннего основания. Даже логосы, принципы упорядочивания, сами по себе сложны, и любая умная деятельность предполагает сложность действующей природы, которая не упраздняется, а, напротив, совершенствуется, приводясь к оформленному состоянию. Если же материя соотносится с иным (формой) и происходит от иного (высшего начала), то её природа как связующего звена в составе только подтверждается. Различие между материей чувственного и умопостигаемого миров лежит в модусе их существования во времени. Материя становящегося мира по необходимости изменчива: она принимает последовательно сменяющие друг друга формы, и ни одна из них не удерживается навсегда; одно вытесняется другим, что исключает постоянное тождество. Материя же вечного умопостигаемого мира всегда тождественна, ибо формы, которые она приемлет, даны ей не в последовательности, а в целокупности и одновременности. Там всё есть раз и навсегда, нет перехода в иное, поскольку всё уже наличествует в актуальной полноте.

Следовательно, утверждение, будто умопостигаемая материя «бесформенна», нуждается в уточнении. Она не бесформенна в смысле лишённости, как готовая принять, но ещё не принявшая форму чувственная материя. Она бесформенна как чистое начало восприимчивости, которое, однако, в сфере Ума никогда не существует отдельно от формы. Её «бесформенность» – это вечно актуализированная способность быть основой для вечных же форм. Поэтому вопрос о её возникновении или вечности теряет свой механистический характер. Он прояснится не через поиск временной причины, а через постижение её сущности как необходимого метафизического условия самого умопостигаемого многообразия. Она не «возникла» во времени, ибо время – свойство низшего мира; она со-вечна Уму как его внутренний момент, как принцип инобытия внутри самого бытия, делающий возможным различение и отношение внутри вечного. Современный резонанс этой идеи виден в дискуссиях о природе математических объектов или фундаментальных физических полей, которые, будучи бестелесными и вечными в своём статусе законов, также предполагают некий «субстрат» для своей реализации – будь то пространство конфигураций или абстрактное множество, – который никогда не существует в «чистом» виде, а только как оформленный структурными отношениями.

4. О материи как принципе множественности и различия внутри умопостигаемого единства.

Исходным пунктом рассуждения должно служить признание самостоятельного бытия множества форм – эйдосов. Если они существуют как множество, то в их природе необходимо присутствует двойственность: с одной стороны, нечто общее, что позволяет им принадлежать единому умопостигаемому полю, с другой – собственное, частное начало, благодаря которому они различаются между собой. Это собственное, индивидуализирующее начало и есть конкретная форма как таковая. Однако само наличие различия предполагает различаемое, то есть некий субъект, относительно которого форма выступает как определение. Таким субъектом, восприемником и носителем различия, не может быть сама форма; требуется иной принцип – начало чистой восприимчивости, выступающее субстратом для оформления. Этим субстратом и является умопостигаемая материя.